Иду по тайге. — Всё о рыбалке...
Содержание.

Иду по тайге.




Введение.


— Любишь ли ты природу?

— Странный вопрос. Конечно, люблю. Да и как ее не любить? Выйдешь за поселок — здесь тебе река, грибы, ягоды. А дальше уже самая настоящая тайга. В ней птицы, звери разные.

— А какое из обитающих в наших краях животных ты считаешь самым удивительным?

— Кто его знает. Соболь, наверное. Ну еще медведь, росомаха.

— Не странно ли получается? Если я буду утверждать, что люблю стихи, но не смогу назвать ни любимого поэта, ни написанных им стихотворений, ты в эту любовь не поверишь: нельзя же по–настоящему любить то, чего не знаешь…

— Но удивительного у нас на Севере и вправду ничего нет. Вот в джунглях — другое дело. Недавно по телевизору показывали мультфильм о птичке, которая чистит зубы крокодилу. Этот крокодил пасть открыл, а она туда залетела, между зубами бегает и выбирает остатки пищи. И ничуть не боится! Или вот акула. Эта хищница раз в три–четыре дня подплывает к коралловому рифу и останавливается там с раскрытым ртом. Тотчас возле нее появляются маленькие рыбки и наперегонки бросаются прямо в пасть. Оказывается, на жабрах акулы живет бесчисленное множество паразитов — рачков–бокоплавов и их личинок. Сколько мучений они причиняют акуле! А рыбки дружно вылавливают рачков. Вот это интересно!

— А розовые чайки?

— О них я ничего не знаю.

О розовых чайках впервые поведал миру возвратившийся из полярной экспедиции английский моряк и исследователь Росс. Было это в начале ХIХ века. К тому времени до последнего птенца были уже скормлены свиньям обитавшие на Маскаренских островах нелетающие птицы дронты, подходило к концу истребление бескрылой гагарки, а о розовых чайках еще не знали ничего. Посмотреть на выставленные в Британском музее чучела розовых чаек приезжали люди из разных стран. Удивлялись, восхищались; казалось, оперение этих птиц залито лучами восходящего солнца, в такой нежно–розовый цвет окрашены грудь, брюшко и голова чаек. Многие стремились к встрече с этой таинственной птицей, чтобы узнать, где она гнездится, куда улетает на зимовку. И только годы и годы спустя на эти вопросы ответил советский зоолог Бутурлин. Стало известно, например, что зимовать она улетает с берегов Колымы и Яны не на юг, а еще дальше на север. Там, в темных разводьях Ледовитого океана, вместе с моржами и тюленями проводят розовые чайки полярную ночь — зиму.

— Они держатся стаями или поодиночке?

— Тебе уже интересно. А если я скажу, что во время перелета птиц ты можешь увидеть розовую чайку в наших краях, это интересно?

— Конечно.

— Теперь ответь мне, кто в тайге самый храбрый?

— Медведь. Этот зверь никого не боится.

— Неверно. Просто медведь большой и сильный. А трусишка он — другого такого поискать нужно.

Жила у нас на самом краю поселка женщина. Были у нее в хозяйстве поросенок и теленок. Женщина держала их в сарае. У двери бочка с помоями стояла, ведра, лопаты, а за перегородкой находились поросенок с теленком. И повадился в тот сарай медведь ходить. Откроет дверь, наестся из бочки и тихонько возвратится к себе в тайгу.

Как–то пришла женщина с работы и вдруг вспомнила, что поросенок не кормлен. Подхватила она ведро — и в сарай. А там как раз мишка лакомится. Глядит хозяйка, дверь открыта и кто–то за ней возится. «Опять теленок веревку порвал и до бочки добрался», — подумала она.

— Вот я тебе! — и двинула изо всех сил медведя в косматый бок. Да еще крикнула: — А ну марш отсюда! Кому говорят?

Что здесь стряслось! Медведь испугался так, словно по нему сто охотников из ружей выпалили. Рявкнул, свалил на пол бочку да в окошко. Стекло разбил, голову просунул, а дальше пролезть не может. Тогда он поднатужился, раму вырвал и так с рамой на шее убежал в тайгу.

Разве можно после этого медведя храбрецом называть?

А вот летом где–нибудь у глухого ручья можно встретить голенастых птенцов кулика–черныша. Они меньше теннисного шарика, и не то что медведь — бурундук или белка могут запросто их съесть, но именно этих малышей я считаю самыми большими храбрецами в нашей тайге.

Обычно их родители облюбовывают себе под «дом» старое гнездо дрозда или кедровки. Чуть поправят подстилку, отложат четыре крупных яйца и принимаются их высиживать. Вскоре появляются маленькие куличата. Теперь их нужно опустить на землю, а до земли метра три. Прыгать — любой побоится, а лазить по деревьям, как дятлы или поползни, кулики не умеют. Но куличата сразу же, чуть только обсохнут, подходят к краю гнезда и смело бросаются вниз. Летят медленно. Пух им вместо парашюта служит. Приземлятся на длинные ножки — и в путь.

До озера далеко. Километр, а может, и больше. Но куличатам ничего не страшно. Случится канава — переберутся через канаву, встретится ручей — переплывут ручей, увидят лису — за камушки, кусочки коры, сухие веточки спрячутся. Ни за что лисе их не найти.

К концу дня куличата у озера. Немного отдохнули и давай мошек гонять.

А знаешь ли ты, где зимой снегири, кедровки, птички синички ночуют?

— Почему не знаю? В дуплах. Куропатки, рябчики, глухари — эти под снегом, а остальные в дуплах.

— Но ведь удобных дупел не так и много. Птички же по тайге стаями летают.

Я как–то этим вопросом заинтересовался и вдоль речки проверил все дупла. В двух белки–летяги живут, в трех дятлы обосновались, да еще в одном поползень квартирует. И все. Остальные дупла пустые. Стал я посреди тайги и думаю: «Куда же это все птицы подевались? Весь день над головой мельтешили, а сейчас словно в воду канули».

А рядом на болоте — дерево не дерево, куст не куст, урод лиственничный какой–то. На нем веток! Может, тысяча. И каждая чуть толще соломинки. Обычно лесники такие кусты–деревья ведьмиными метлами называют. И из этой «метлы» на меня глаз смотрит. Черный такой, внимательный. Я сучок поднял и в него запустил. А из куста–дерева кедровка выпорхнула. На соседнюю лиственницу села и давай ругаться. Что, мол, такой–сякой, сучками бросаешься, спать не даешь?

Чуть в стороне стоит дерево, похожее на трезубец Нептуна. И оттуда я кедровку выгнал. Получается, что такие вот некрасивые с виду деревья кедровкам спальнями служат? Интересно, проверю.

Вот два небольших деревца. Ствол как ствол, ветки как ветки. Здесь никого нет. А у той лиственницы, что на самом берегу выросла, ствол нормальный, но крона плоская, как шляпа–канотье. Да еще и набекрень сдвинута. Стукнул я по этой лиственнице лыжной палкой — ничего не вылетело. Только труха на голову посыпалась. Почему в «шляпе» никого не оказалось — непонятно. Может, из–за того, что на самом ветру стоит? Или река шумит?

Ага, вот лиственница, тоже от остальных отличается. Низкая, толстая, как бочка. И в этой «бочке» при моем приближении завозился кто–то. Снегири! Так, значит, и вы в лиственничных кронах на ночь прячетесь? А снегири чуть повозились и стали вылетать. Да интересно так. Зимой ведь у них никаких пар нет, а тут по двое вылетают. Важный красногрудый снегирь и более скромно наряженная самочка. Секунд пять никого, и снова пара снегирей появляется.

Я же не столько на снегирей смотрю, сколько гостеприимной лиственничке дивлюсь. На всякой другой, красивой для нас, людей, лиственнице этих пичуг любая сова или со–боль запросто заметят. А здесь попробуй через ветки про–драться. Вот тебе и некрасивое дерево! Видишь, как получается? Гулял ты в тайге, ловил в ручьях хариусов, искал грибы на моховых полянах, собирал бруснику на боку крутой сопки, а тайги не знаешь. И как будто внимательно смотрел, а не все увидел. Как будто хорошо слушал, а не все услышал. Такая уж она, наша северная природа. Как будто и вся на виду, а не сразу да и не всякому откроется.

Если ты и в самом деле любишь природу, дай мне руку. День за днем, месяц за месяцем мы будем бродить по широким долинам и тесным распадкам, отыщем самую светлую реку и самое глубокое озеро, заглянем в медвежью берлогу и угостим орешками полосатого бурундука. Мы побываем на озере Танцующих Хариусов и, если, повезет, теплым летним вечером, когда мириады комаров кружат над сверкающим плесом, увидим редкое в природе явление — стремительную пляску взлетающих над водой оранжевоперых рыб.

И еще ближе и роднее станет для тебя край, в котором, ты живешь.

ЯНВАРЬ.

НАЛИМ.


Белорусы январь называют «студень», украинцы — «сичень». Студено, мол, в этом месяце, мороз сечет, не жалеет. Дремлют укутанные снегом сопки, пощелкивают от холода деревья, над разлившейся вдоль реки наледью клубится пар. Трудно представить что–нибудь живое в этой почти космической стыни.

Но обитает в наших реках рыба, для которой январь — самое благодатное время года. Это налим. В северных морях живет около полусотни его близких родственников: треска, сайка, пикша, навага, а разных других налимов и не сосчитать. Наш налим, оставив морские воды, перешел в пресные и остался в них навеки.

Налим не очень красив. Широкая, сплюснутая, как у лягушки, голова, огромная, усаженная мелкими зубами пасть, черные злые глаза, свисающие вниз усы. Пятнистое тело налима обильно покрыто клейкой слизью. Длинное и гибкое, оно напоминает хорошо смазанную плеть.

В теплые солнечные дни налим чувствует себя неважно. Забьется куда–нибудь под корягу и не шелохнется. А ют ночная темень, если к тому же вода холодная как лёд, — самая налимья пора. Зрение у него слабое, зато лучше, чем у других рыб, развиты слух, обоняние и осязание. Разбойником крадется он вдоль берега, хватая всех, кто встретится на пути. Случится хариус — съест хариуса, попадется ручейник — проглотит ручейника, закружит течением пустившегося в плавание мышонка — не пожалеет и его. Ну а заболевшая рыбка — первая добыча. Поймает ее налим — и не даст распространиться болезни по реке. За это его называют речным санитаром.

В январе у налимов нерест. Отправляются они к перекату и прямо на камни выметывают икру. Одна взрослая самка может отложить за один раз до миллиона икринок. Если бы из каждой вырос новый налим, эти рыбы заполнили бы реку до берегов. Но подобного не случается, потому что теперь уже ручейники, хариусы да и сами налимы с жадностью набрасываются на икру. И вскоре ее остается совсем мало. Одна икринка за камушек закатилась, другую замыло песком, третью снесло под затопленную иву. Больше ни одной нет — съели.

Выклевывается налимья молодь ранней весной, и уже к июню налимчики достигают восьми сантиметров в длину. Питаются червяками да личинками, плавают осторожно, с оглядкой: того и гляди кому–нибудь в зубы попадешь. И только в двухлетнем возрасте у них появляются все повадки ночной рыбы–разбойницы.

БУРУНДУК.

Пустынны таежные распадки в январскую стужу. Разве что стайка белых куропаток прошумит над тальниками да осторожный беляк протянет по крутому склону свой след. Куда ни кинешь взгляд — снег, снег, снег. Под ним, как под теплым одеялом, спят полосатые бурундуки, длиннохвостые суслики, косолапые медведи.

У бурундука и суслика в это время температура тела понижается до трех градусов, а частота дыхания до двух вдохов в минуту. Таких сразу не разбудишь.

Прокладывали однажды зимник в тайге и вместе с огромной корягой выковыряли из земли бурундука. Свернувшись в клубочек, лежит он холодный, закостенелый. Глаза закрыты, ни хвост, ни лапы не гнутся.

— Допрыгался! — хмыкнул бульдозерист, разглядывая зверька. — Нужно бригадиру показать, а то он бурундука только на картинке и видел.

Отнес мертвого зверька в вагончик и положил у окна. После смены возвращаются дорожники, а бурундук сидит на столе и с аппетитом поедает печенье. Людей увидел, свистнул, поставил хвост торчком да под кровать. Забрался в лежавший там валенок и притих.

Так в валенке до самого лета у дорожников, и прожил.

Натаскал туда бумажек, обрывков ваты, всяких объедков. Пока люди на работе, он хозяйничает в вагончике, а возвратятся — бурундук заберется в валенок и спит.

ПОД СНЕГОМ.

Так уж повелось, что люди всех зверьков, напоминающих привычную нам домовую мышь, ту, за которой охотится кот Васька, называют мышами. А ведь собственно мышей на Севере очень мало. Зато много полевок, землероек, пищух.

Небольшой коричневатый зверек с коротким хвостом и круглой головой называется полевкой. Это близкий родственник хомяка и ондатры. Полевок у нас, пожалуй, больше, чем любых других зверьков. Они составляют основу корма горностаев, соболей, лис, сов. Сами же едят траву, различные семена, не отказываясь и от снулой рыбки или оставленного на приманку кусочка мяса.

В тайге можно встретить зверька немногим крупнее ногтя на большом пальце руки. У него как хоботок нос, пышные усы и очень длинный хвост. Это землеройка — близкий родственник крота, ежа и выхухоля. Все они насекомоядные.

И наконец, сравнительно крупное, в кулак, животное с буроватой шерсткой и большими, словно смятыми, ушами — пищуха, родная сестра зайца. Как и заяц, пищуха питается травой, молодыми побегами ивы и осины, любит кору, иногда угощается ягодами.

И полевки, и землеройки, и пищухи в зимнюю спячку не впадают. Они делают под снегом длинные ходы, бегают по ним в поисках корма и, конечно, заглядывают друг к другу в гости.

Случается, полевки досаждают охотникам. Они подчистую съедают приманку, портят шкурки попавших в капканы горностаев и соболей, могут разграбить спрятанные в тайге припасы пастухов, геологов, лесорубов.

НОВОГОДНЯЯ ГОСТЬЯ.

Как–то охотился я в верховьях реки Чуританджи, так полевки меня совсем извели. Придешь в избушку, а там хлеб погрызан, на столе и полках следы пиршества полевок, из кружки с чаем выглядывает рыжая спина.

Чтобы покончить с этим разбоем, я решил сделать мышеловку и принялся искать подходящую дощечку. Заглянул под навес и ужаснулся. От навеса к лежащей у ручья лиственнице тянулась дорога. Да–да! Не следок или тропка, а самая настоящая дорога, по которой полевки совершали набеги на мою избушку. Была она очень широкой и не походила ни на одну из виденных мной звериных троп. Цепочки набитых крошечными лапками следов не пересекались одна с другой, а тянулись рядышком. Под лиственницей они сбегались и ныряли в обледенелую норку, как рельсы в тоннель. Впечатление усиливала веточка пушицы, светофором маячившая у входа.

И под навесом и в норе было тихо. Мир и покой. Наверняка на время моего возвращения домой полевки–объявляли «тихий час» и вели себя очень осторожно.

— Э–э, да мне этих бестий не переловить за весь охотничий сезон, — охнул я и махнул на полевок рукой.

Так мы и жили. Ночью в избушке хозяйничал я, днем полевки. Соседство не ахти какое, но что поделаешь?

И вдруг полевки исчезли. Не исподволь, не постепенно, а все сразу. Еще вчера эти изверги забрались в висевший под потолком мешок с сухарями и выгрызли в нем большую дырку, а сегодня их нет. Как лежал на столе кусочек сала, так и лежит. Рядом с ним до половины наполненная сгущенным молоком банка — все нетронутое. Что же их так напугало? Неужели, думаю, к избушке под снегом наледь подбирается? Мне ее не видно, а полевки в таких делах народишко опытный.

Ушли полевки, но спокойнее мне не стало. Начал замечать, что кто–то снова хозяйничает в избушке. Но теперь уже по ночам. Не шебуршит, не гремит, никаких следов не оставляет, а вот то, что хозяйничает, — точно. Скажем, сплю и вдруг чувствую, как по моей ноге что–то бежит. Нет, не мышь. Мышь, та все–таки вес имеет, и коготки у нее царапучие. Эта же передвигается, как комарик или жучок. В детстве нечто подобное я уже ощущал. Испугался, рассказываю маме, а она говорит: «Это ты растешь, сынок. А может, просто спросонок показалось».

В другой раз неизвестная мне животина запуталась в моих волосах. Я только начал дремать и вдруг слышу, что–то на голову свалилось и барахтается там. Я рукой хвать, а оно между пальцев сквознячком проскользнуло…

Новый год я встречал в тайге. Еще с утра смастерил из стланиковых веточек елку, убрал ее как сумел, затем приготовил праздничный стол и стал ждать полуночи.

Хорошо в избушке зимой. Пламя в печке гудит, труба от жара пощелкивает, на бревенчатой стене светлые блики играют. Тепло, уютно. Вот только скучновато в одиночку новогодний праздник справлять.

Не успел я так подумать, как лежащая под столом банка из–под колбасного фарша шевельнулась и покатилась ко мне. Я даже глаза протер: может, чудится? Ан, нет. Банка на мгновение остановилась и покатилась снова. Теперь уже в обратную сторону. Я тихонько к ней подкрался и быстро прикрыл ладонью. Заглядываю в банку, а на дне ее сидит зверюшка с ноготок величиной. Толстенькая, пушистая, длинный нос хоботком из шерсти торчит.

Землеройка! Так вот кто пожаловал ко мне в гости и, наверное, разогнал полевок. До этого встречать ее мне как–то не доводилось. Знаю, что это самый маленький и злобный хищник, что за сутки землеройка съедает пищи больше, чем весит сама. И вот это удивительное существо у меня в гостях!

Пристроил я банку на стол, положил в нее кусочек мяса, крошку масла, налил в полиэтиленовую пробку молока.

— Ну, — говорю, — будешь есть или очень уж я тебя напугал?

Ничуть не напугал. Только убрал руку, землеройка сейчас же направилась к еде, неторопливо обследовала все и принялась за угощение.

Вот так вдвоем мы Новый год и встретили. Я сидел у приемника и слушал праздничный концерт, рядом гуляла маленькая, круглая, как шарик, зверюшка и с аппетитом пила молоко со сливочным маслом вприкуску.

КУТОРА.

По берегам наших рек встречается землеройка, которая приспособилась жить чуть ли не в воде. А чего там не жить? Пусть морозы хоть пятьдесят, хоть шестьдесят градусов, температура воды никогда не упадет ниже нуля. Выкопай под обрывом норку, сделай в ней уютное гнездышко и можешь месяцами не показываться из–подо льда. Это только кажется, что весь лед лежит на воде. На самом деле под ним масса всяких пустот, гротов, пещер. И светло, и ветра нет, и никакой враг тебя сверху не схватит. А в воде полно ручейников, личинок всевозможных рыбок. Здесь тебе и стол и дом.

Если смотреть на незамерзшую реку сверху — вода в ней кажется очень темной, но если нырнуть и глянуть снизу — она светлая. Поэтому–то водяная землеройка — кутора, чтобы не быть заметной, окрашена в два цвета. Спинка у нее черная, а живот белый. Натуралисты такую окраску называют защитной.

Вокруг пальцев у куторы имеется оторочка из жестких щетинок, отчего ее лапка напоминает настоящее весло. На хвосте тоже волосяная щеточка — это у зверька руль. Ушные раковины водяной землеройки развиты слабо, и их почти не видно в волосяном покрове. Кутора прекрасно ныряет, быстро плавает и вообще чувствует себя в воде не хуже рыбы.

Мне удалось познакомиться с куторой десять лет назад. Получилось так. Рядом с нашим поселком протекает незамерзающий даже в самые лютые морозы ручей. С омутками и перекатами, родниками и длинными зелеными водорослями. Жили в этом ручье маленькие верткие рыбки, которых мы называли лизунами. Ухи из лизунов не сваришь, а вот живец для рыбалки — лучше не надо. Кого только мы на них не ловили! Хариусов и налимов, щук и даже ленков.

Однажды в январе собрались мы за щуками к Зангезуровским озерам. Там этих хищниц развелось много. Прорубишь лунку, а они уже выглядывают. Правда, на блесну клюют неохотно. Ткнутся в приманку острым носом и неторопливо отплывают в сторону. Но стоит пустить под лед живца, все щуки наперегонки бросаются к добыче и, если леска надежная, через минуту самая проворная щука окажется на льду.

Побежал я к ручью за лизунами. Поставишь обыкновенный сачок в узком месте, затем палкой в водорослях поворошишь — все затаившиеся там рыбки прямо в сачок и влетают.

Я успел поймать десятка два вертлявых лизунов и вдруг вижу, прямо ко мне плывет какой–то серебристый шарик. Я его сачком — раз и накрыл. Заглядываю внутрь — какая–то мышка. Сама черная, а грудка белая как снег. Пингвин в миниатюре, да и только. Сидит себе и водит длинным носиком. Я ее в банку — и домой.

Собралось нас, рыбаков–охотников, человек пять, а никто не может определить, что же это за зверек? Дело в том, что никаких щетинок на лапках и хвосте у куторы, когда она на суше, не видно. Образина какая–то. Толстая, неуклюжая, с большим животом и тонкими лапками. Там, где у нормальных мышей уши, у нее только светлые полоски. Ползает эта зверюшка по столу и тычется туда–сюда острым усатым носом. Дали ей хлеба — не ест, от молока тоже отворачивается. Даже кедровые орешки ей не по вкусу. Обнюхала — и в сторону. /

Тут мой брат Леня и спрашивает:

— Ты ее на самом деле в ручье поймал? Как она плыла?

Объясняю, что заметил ее у самого дна, только она тогда была не черной, а какой–то серебристой. Стеклянный шарик.

— Все правильно, — говорит брат, — это кутора. Я о ней где–то слышал. Нужно в энциклопедии посмотреть.

Читаем. Так, куторы — род млекопитающих, семейство землероек, отряд насекомоядных, обитают по берегам небольших пресных водоемов, ведут полуводный образ жизни… Питаются беспозвоночными, мелкой рыбой…

Набрали в ванну немного воды — это водоем. Под остров приспособили камень, что кладем на квашеную капусту, и пустили землеройку в воду. Ох, как она понеслась! Словно торпеда. То вверх, то вниз, а то по кругу. Будто сама себя хочет догнать и ухватить за хвост. Здесь мы разглядели и щетинки на лапках и щеточку на хвосте. Она этим хвостом рулит не хуже, чем рыба.

Наплавалась, легла на воду и принялась охорашиваться. Затем неторопливо так подплыла к камню, осторожно забралась на него и уселась отдыхать. Я выловил из ведра лизуна и положил на камень. Пока кутора обнюхивала рыбку, она вдруг взвилась и бултых в воду. Кутора догнала лизуна, цап и на камень. Минуты через три от него не осталось и плавников. Мы нашей новой знакомой еще трех рыбок дали, съела и их. Живот у куторы раздулся, как барабан, а она ползает по камню и ищет добавки. Положили ей кусочек мяса — съела, поймали толстого рыжего таракана —съела, нашли между оконных рам сухих мух — и тех сжевала.

Но больше всего нас удивляла не прожорливость куторы, а то, как она преображалась в воде. Вот она сидит на камне, несуразная, толстобрюхая. Пока не обнюхает перед собой все до последнего миллиметра, боится шаг ступить. Но стоит ей попасть в воду — и перед нами уже не черная толстая мышь, а полузверь–полурыба. Между шерстинками зависают мириады воздушных пузырьков, отчего кутора кажется одетой в скафандр из серебристой ткани — такими нам показывают в кино пришельцев с других планет.

Она могла плавать на спине и животе, выполнять в воде фигуры высшего пилотажа или просто лечь на воду и долго лежать.

Мы любовались, если не сказать — играли куторой до самого вечера. Угощали ее мясом, мучными червями и океанской рыбой палтусом. Кормили в воде, на камне, в руках. Она ни от чего не отказывалась и съела столько, что с лихвой хватило бы на десятерых землероек.

Перед сном положили на камень комочек ваты и, решив, что больше куторе ничего не нужно, оставили ее в покое. Когда утром мы заглянули в ванную, наша кутора была мертва. Вату она столкнула в воду, а сама лежала на голом камне, поджав тонкие лапки и почти касаясь живота длинным носом.

Решив, что вчера перекормили зверька, мы долго упрекали друг друга в неосторожности. Только потом я узнал, что все случилось как раз наоборот. Оказывается, этот зверек должен получать еду не реже чем через три часа. В ручье или озере кутора так и делает. Час поохотилась, час поспала, снова поохотилась, снова вздремнула. День или ночь, для нее особой разницы нет. Она прекрасно чует добычу своими усами–вибриссами даже в полной темноте. Так и получается, что всю свою жизнь кутора или спит или ест. Оставь мы на камне кусочек мяса, этот удивительный зверек, возможно, жил бы у нас и сегодня. Ах, как жаль, что о том, как питается кутора, не было написано в энциклопедии!

На второй год в ручей пустили сточную воду, и теперь ни лизунов, ни кутор там не встретишь. Даже водоросли исчезли. Старые автомобильные покрышки, тряпки, битые бутылки — этого добра в нашем ручье сколько угодно, живого же нет ничего.

БЕЛИЧЬЯ СПАЛЬНЯ.

В январе солнце поворачивает на весну, а зима на мороз. Когда он бывает слишком уж сильным, многие птицы и звери по три–четыре дня не покидают своих спален. Глухари, рябчики и куропатки отсиживаются в снежных лунках, горностаи и соболи — в дуплах. Белки в эту пору прячутся в похожие на футбольный мяч гнезда — гайна, в выкопанные под ветками кедрового стланика снежные норы, а однажды я обнаружил вот какую беличью спальню.

Зимовал я на реке Чуритандже. В самом ее верховье, у похожей на старинный корабль скалы, стоит избушка. Потолок в избушке закопченный, стены покрыты трещинами, между бревен выглядывает мох. Вместо стульев — сучковатые лиственничные чурки, вместо кровати — нары из упругих жердей. У изголовья два бревна совершение новые. Это медведь забрался в избушку, съел весь запас продуктов, порвал в клочья матрас, а когда уходил, не стал разворачиваться в тесном зимовье — выдавил стену.

На память о своем посещении медведь оставил еще клок коричневой шерсти. Я наделал из нее «мушек» и всю осень ловил крупных хариусов.

Сейчас медведь спит в распадке недалеко отсюда. Летом там пройти трудно, но зимой все валежины под снегом, и я спокойно приближаюсь к берлоге. Не так чтобы очень к самой берлоге, а шагов на пятьдесят.

Как–то я возвращался от берлоги и завернул к «бельчатнику» — полоске очень высоких лиственниц, на которых любят селиться белки. Мороз был такой, что снег на лыжне превратился в пудру и лыжи совсем не скользили. Когда на подъеме я ухватился за толстенную ветку, она треснула словно стеклянная.

Весь снег вокруг лиственниц испещрен беличьими следами. Но самому свежему — дня три, не меньше. Куда же подевались сами белки? Постучал по деревьям, на которых темнеют гайна, — тихо. Поднялся к зарослям кедрового стланика — никого.

Спрятал в чехол бинокль, очистил от снега лежащую недалеко от «бельчатника» толстенную лиственницу и присел на нее отдохнуть. Как раз здесь у белок сбежка. Это такое место, по которому, где бы белка ни гуляла, возвращаясь домой, обязательно пробежит.

Сижу, рассматриваю следы. Очень интересные. Задние лапки отпечатаны спереди, а передние сзади. У белок задние ноги — они длиннее — всегда наперед забегают.

Вдруг слышу, что–то подо мной фыркнуло. Подхватился — ничего. Снова сел, опять фыркнуло. Тогда я поддел топориком кору на валежине и отвернул — оттуда стая белок во все стороны как брызнет! Одна, две три… восемь штук! Кто на дерево, кто в кусты, а самая смелая чуть в сторону отбежала, повернулась и на меня глядит…

Оказывается, середина–то у валежины сгнила и получилось преотличное дупло. Правда, вход в него снегом завалило. Но белки сугроб раскопали, в валежину забрались и, сбившись в плотный пушистый комок, уснули. Тепло, уютно. А что немного голодно, так это и потерпеть можно.

КЕДРОВКИНА ОДЕЖДА.

С самой осени у моей избушки держится кедровка. Мы с ней дружим. Я угощаю ее мясным фаршем, она сторожит мой ром. Лишь увидит зверя или человека — летит на поленниц и кричит на всю тайгу.

Каждый вечер, как только солнце коснется вершины скалы, беру топор и отправляюсь рубить дрова. В январе ночи длинные, дров уходит много, в другой раз больше часа на морозе провозишься.

Если очень холодно, надеваю под куртку меховую безрукавку и становлюсь толстым, неуклюжим.

Работаем мы вместе с кедровкой. Я орудую топором, а она проверяет чурки, отыскивает жирных короедов.

И что интересно, как я, так и она одеты по погоде. В оттепель кедровка небольшая, аккуратная, перья лежат плотно. Но лишь мороз — перья взъерошит, крылья в стороны отведет — раза в два толще сделается. Получается, и кедровка под свою одежду теплую поддевку натягивает. Только у кедровки из воздуха она.

ДЯТЛОВА ОСОБИНКА.

В тайге птиц сколько угодно, и у каждой своя особинка. Поползень по деревьям вниз головой бегает, синица в случае опасности неживой прикидывается, оляпка в любой мороз под воду ныряет да еще и песни поет. Один только дятел ничем себя не проявил.

— Как же так? — говорили мне. — Он ведь деревья лечит, червяков прямо из–под коры вытаскивает.

— Ну и что? И поползень, и кукша, и даже синица так умеют.

— А ты знаешь, что дятел — единственная из птиц, которая болеет сотрясением мозга?

— Во–первых, это еще нужно доказать, во–вторых, однажды ночью я глухаря из–под снега вытоптал, он с перепугу так о лиственницу головой шарахнулся, что только в моей избушке и очнулся. Нет, что ни говори, а сотрясение мозга — это не особинка…

Слышал я, лесной доктор до того бдительно сторожит свои угодья, что с ним не может сравниться ни одна из наших птиц. Лишь чужой дятел на его участке застучит, он прямиком туда и давай барабанить. Да не как–нибудь, а непременно четче и громче, чем пришелец. Тот сразу сконфузится и наутек. Может, это и есть дятлова особинка?

Интересно бы проверить. Выбрал я подходящую лиственницу и принялся стучать. Чем только не барабанил — железным прутиком, топориком, палкой, ручкой ножа, ледяной сосулькой и даже кулаком. Стучал часто и не очень, громко и потише, с перерывами и без.

И что? Ни один дятел на мои стуки не обратил внимания. Только снежный ком на голову свалился, хорошо, без сотрясения мозга обошлось.

Расстроился, возвратился в избушку и принялся печную трубу ладить. Она у меня пять лет служила, а потом возьми и прогори. Дым глаза ест, пламя в щель пробивается — далеко ли до беды? Взял пустую консервную банку, вырезал заплату и прикрутил проволокой. Конечно, вышло не очень красиво, да не до красоты. Не дымит, и ладно.

Управился, залез в спальный мешок и слушаю музыку. Радио в тайге первое дело. Транзистор включил — здесь тебе новости, песни. Я, когда избушку обживал, прежде всего антенну–соорудил. Взял и приколотил к углу зимовья длиннющую жердь. На вершине медный ершик, внизу тонкая проволочка, хочешь — Москву слушай, хочешь — Магадан.

Утром проснулся. Холодно. За окном полумрак, тайга только просыпается. Наложил в печку дров, сунул под них горящую спичку и скорее в постель. Пусть избушка прогреется, тогда можно и одеваться.

Дрова разгорелись, накалили трубу, и она сразу запела: «так–так–так–так». А заплата следом: «чок–чок–чок–чок» — настоящий концерт. Лежу, слушаю сквозь полудрему. Хорошо!

И вдруг: «тр–р–р–р!..» Загрохотало, загудело, звон по избушке пошел. Я из спальника выскочил, ничего не пойму. А оно снова: «тр–р–р–р!..» Я за кочергу, выскочил из избушки. Гляжу, а на крыше дятел антенну долбит, только голова мельтешит. Что он там сумел найти? Жердь хоть и не тонкая, но в такой утайке не то что жирная личинка, самый зряшный комарик не зазимует. К тому же древесина сухая, выстоянная. Как он ни старается, а ни одной щепочки не отколет. Того и гляди, клюв сломает.

— Эй, ты! — кричу. — У тебя и на самом деле с мозгами не все в порядке.

Он меня услышал, стучать перестал. Сидит, туда–сюда поглядывает. В это время труба пустила струйку дыма и заговорила: «так–так–так–так», следом заплата: «чок–чок–чок–чок». Дятел вздрогнул, сердито чивикнул и как забарабанит! Тут до меня и дошло. Да ведь дятел не за личинками сюда явился, а на самый настоящий рыцарский турнир прилетел. Он мою трубу за чужака–пришельца принял, вот и решил сразиться.

Тихонько приоткрываю дверь и возвращаюсь в избушку. Дров в печку добавил и принялся одеваться. А надо мною труба звенит, заплата стучит, дятел изо всех сил старается. Любопытно мне, кому в этом поединке победа достанется?

ЛИСТВЕННИЦА.

Январь — середина зимы, ее вершина, ее пик. В это время морозы нередко загоняют спиртовой столбик термометра ниже пятидесятиградусной отметки. При таком холоде железо становится ломким, а автомобильные покрышки рассыпаются, как стеклянные. Не прикрытая снегом веточка кедрового стланика быстро желтеет, словно обожженная.

Но есть на Колыме дерево, которому любой холод нипочем. Оно прекрасно себя чувствует даже в районе Оймяконского полюса холода. Конечно, растет оно очень медленно: нередко возраст стоящего на болоте пятиметрового дерева исчисляется в двести—триста лет. Это дерево дает упругую, долговечную древесину, идущую на строительство даже подводных сооружений, и тепла при сгорании выделяет больше, чем, например, дуб, береза, сосна.

Это диковинное дерево — лиственница. Еще Петр I обратил внимание на ее замечательные свойства и приказал посадить на Карельском перешейке целую лиственничную рощу. Редкостная по красоте, она сохранилась до сих пор.

В 196О году в американском городе Сиэтле состоялся Пятый Всемирный лесной конгресс. В его работе приняли участие лесоводы девяноста шести стран. Когда конгресс закончился, каждая делегация посадила в этом городе главное дерево своей страны. Поляки посадили дуб, французы — каштан, немцы — сосну. Советская делегация посадила лиственницу.

ЗОЛУШКА.

Мне кажется, мы незаслуженно обходим лиственницу вниманием. Большая редкость — стихи и песни о ней. Минуют ее и праздники. Среди хвойных сородичей она вообще Золушка. Каждую осень злые северные ветры срывают с лиственницы всю хвою, и, как ее сестрица из сказки, не получает она приглашения на бал. Елку наряжают на Новый год в красивые, сверкающие игрушки, водят вокруг нее хороводы, поют песни. Если нет елки, украшают сосну или, как у нас на Севере, — ветки кедрового стланика. Иголки у него густые, зеленые, свежий смолистый запах держится долго. Рады елочке из стланика и взрослые и дети. Лиственницы на новогоднем празднике я не встречал ни разу.

Как–то мне посоветовали:

— Если за месяц до Нового года поставишь лиственницу в ведро с водой, то она к празднику обязательно оденется в хвою. Будет тебе елочка — загляденье. Зеленая, пушистая. Только не забудь.

Не забыл. Принес лиственничку в дом, поставил в воду. Каждый день поглядывал — скоро ли покажется хвоя? Деревце долго молчало, потом вдруг покрылось такими редкими и бледными иголками, что о приглашении ее к новогоднему празднику не могло быть и речи. Не попала Золушка на бал.

…В прошлом году мы с товарищем встречали Новый год в тайге. Домой нас не пустила Чуританджа. У скал прорвалась наледь и затопила долину до самого Омута. Мы пробовали проскочить — ничего не получается. Куда ни ткнешься — везде вода. Я чуть не утопил лыжи.

Обсушились у костра и решили выходить к поселку кружным путем. Поднялись на перевал. Пусто там, неуютно. Где какой кустик рос — все под снег спряталось и затаилось до самой весны. Одна только лиственница стынет на гребне. Темная, скучная, заиндевелая. Солнце как раз садилось за перевал, и лишь маленький его краешек пламенел над горизонтом. На прощание оно вдруг выбросило яркий лучик, и тот осветил одинокую лиственничку.

Случилось чудо. Расплавленным золотом вспыхнул иней на тонких ветках. Крупные синеватые блестки загорелись на их кончиках как праздничные огоньки. Деревце вдруг подросло и стало до удивления нарядным и стройным. Казалось, воздух струился и звенел вокруг охваченных сиянием веток.

Забыв о крутом подъеме, о тяжелых рюкзаках, о том, что до поселка еще шагать и шагать, стояли мы на перевале. Чудилось: одним глазком нам удалось заглянуть в сказку. В то самое мгновение, когда Золушка становится принцессой.

ТАЛЬНИКОВОЕ ПОЛОТЕНЦЕ.

Сегодня я гостил у пастухов–эвенов. Прямо на снег они настелили лиственничных веточек, прикрыли их оленьими шкурами и натянули палатку. Посередине палатки топится большая железная печь, и от ее тепла ветки источают аромат. На дворе январь, а здесь как в весеннем лесу.

Пастухи расспросили меня, не встречались ли где следы волков, росомах, рысей, не заглядывали ли сюда дикие олени — буюны. Не так давно буюны увели у них двадцать шесть важенок, и до сих пор никто не знает, где их искать.

Потом мы обедали. После еды я оглянулся, где бы помыть руки. Бригадир пастухов Коля улыбнулся и подал мне комочек очень тонких тальниковых стружек. Небольшой комочек, всего с полкулака, но им я насухо вытер губы, до скрипа протер руки, нож. После этого от лица и рук долго исходил тальниковый запах.

ДРУЗЬЯ–НЕДРУГИ.

Еще какую–то неделю возле моей избушки жило всего восемь куропаток, сегодня их более полусотни. Это из–за оленей. Они спустились с перевала, разрыли снег, и тогда обнажились заросли богатых почками кустов и открылись россыпи камушков. Обычно голодные куропатки чуть ли не до сумерек по снегу бегают, за каждой почкой охотятся. А сейчас, хотя солнцу еще светить да светить, они уже в лунках. Закопались в снег и на боковую. Да и чего не спать? Зоб набит отборными почками, под снегом тепло.

Летом же страшней оленей для них врага нет. Пусть хоть десять лис в долине охотится, хоть двенадцать сов летает, а такого урона, как одно оленье стадо, они нанести куропаткам не могут. Пройдет по долине стадо, и от куропачьих гнезд ни скорлупы, ни перышка не останется, олени яйца съедят, цыплят поглотают.

Вот и получается, летом олень куропатке лютый враг, а зимой — первый друг.

ЛИСИЙ СОН.

Почти месяц пасли своих оленей в долине Чуританджи пастухи–эвены. Затем они разобрали палатку, погрузились на нарты и уехали следом за стадом. В том месте, где вчера звучали людские голоса, играла музыка и хоркали герлыхи, осталась горка лиственничных веточек да перевернутый вверх дном ящик из–под рыбы.

А утром к опустевшему стойбищу пришла лиса. Она обнюхала ящик, поймала в подстилке крупную полевку, съела ее и, забравшись на склон сопки, уснула.

В бинокль я видел, перед этим она долго вертелась на месте, широко зевнула и, наконец, свернувшись калачиком, притихла. Рассказывают, к спящей лисе можно подойти чуть ли не вплотную. Я было подумал, не попробовать ли подкрасться, как вдруг лиса подхватилась, внимательно посмотрела вокруг и легла снова.

И так до самого обеда. Поднимется, глянет, нет ли чего подозрительного, и опять дремлет. Когда погода начала портиться — шумнул ветер и закружили снежинки, — она только подняла голову и, даже не осмотревшись, уснула до самого вечера. Гуляет позёмка, жалобно стонут деревья, где–то испуганно кричит кедровка, а лиса не шелохнется.

Все понятно. До полудня было светло, тихо и по лисьему следу в любую минуту мог явиться охотник, волк или росомаха, вот она и осторожничала. Поднявшаяся метель замела следы, перемешала все запахи, и теперь лисе можно спать без оглядки.

РАДУГА.

С вечера над рекой клубился туман, а утром в воздухе заиграли мириады блесток. Наверное, они и родили две удивительные радуги. Сначала я никаких радуг не заметил. Вышел: есть ли мороз, откуда ветер? А в сторону лежащей за рекой сопки и не глянул. Потом лыжи надел, распрямился и охнул. На вершине сопки лежит солнце, а по склонам радуги горят. Из–за каждой радуги еще по одному солнцу выглядывает. Раз, два, три. Целых три солнца. Каждое светит, от каждого лучи во все стороны идут, возле каждого, словно комары, блестки играют. Хорошо, если бы от каждого солнца еще и тепло шло. А то ведь минуту постоял — до костей пробрало. И жалко с радугами расставаться, но нужно идти.

Шагнул я за деревья, левая радуга сразу же исчезла, а та, что с правой стороны, — прыг и зависла в каких–то двадцати шагах от меня. Правда, немного укоротилась и солнышко куда–то спрятала, но все краски на месте. Я даже проверил. Стою и бормочу:

— Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Это у нас в школе такая считалка была, чтобы не забыть, какой цвет за каким в радуге следует. «Каждый» — значит красный, «охотник» — оранжевый, «желает» — желтый и так далее. Нырнул я за толстую лиственницу. Радуга двинулась за мной и остановилась рядом. Правда, бледная–бледная, всего в одну блестку толщиной. Но если хорошо присмотреться — здесь она! Протянул руку и… коснулся! Отправился дальше. Глаза от удовольствия щурю: если бы не лыжи, затанцевал бы. Никогда не думал, что смогу дотянуться до радуги. Да не какой–нибудь, а таежной, морозной, еще и с солнышком в утайке. Расскажу — не поверят. И пусть не верят. Я–то знаю, как оно было на самом деле…

Иду, по кустам и кочкам моя тень скачет. То на сопки запрыгнет, то вдоль распадка растянется, а то возьмет и разломится надвое. Одна половина на ближней террасе, а вторая аж за увалом мельтешит.

Прыгала–прыгала моя тень да и стукнулась о тальниковый куст, а оттуда заяц как сиганет! Здоровый! Прижал уши и наутек.

А ведь до него был чуть ли не целый километр. Ни палкой не докинуть, ни из ружья не достать. Перетерпел бы, потом перед знакомыми зайцами хвастался бы: меня, мол, охотничья тень стукнула изо всех сил, а я даже усами не повел.

Все зайцы от зависти, наверное, умерли бы.


ФЕВРАЛЬ.

РОСОМАХА.



В феврале к жестоким морозам прибавляются многодневные метели.

Предчувствуя непогоду, птицы и звери готовятся к встрече с ней очень серьезно. Куропатки торопятся набить зоб ивовыми почками, глухари — лиственничными побегами, соболи и горностаи выходят на охоту даже днем, олени с лосями спускаются в закрытые от ветра распадки и лощины. Даже рыба за десять—двенадцать часов до начала метели клюет лучше обычного.

Словно собираясь вот–вот потухнуть, мерцают красноватые звезды, а к утру белесое небо покрывается темными облаками. Спустившись к самым сопкам, облака какое–то время стоят на месте и вдруг начинают бежать против ветра.

Не слышно птичьего гомона, не промелькнет в кронах лиственниц быстрая белка, не отзовется с русла замерзшего ручейка сторожкий куропач. Все затаилось…

Один только зверь не прячется перед непогодой. Наклонив голову и чуть сгорбив спину, он неторопливо бежит по тайге в поисках добычи. Днем и ночью деятелен он, вечно голоден, обуреваем единственным желанием — поесть. Немецкое и французское название его — «обжора». Зверь не знает устали и, кажется, не знает преград. Встретится река — переплывет реку; учует поставленный охотником капкан — обойдет его, а затем сделает десять подходов, но все же стянет приманку, не коснувшись лапой хитрого самолова; наскочит на охотничью избушку — через подкоп проникнет в нее и устроит там настоящий разбой. Этот зверь — росомаха. Более хитрого и коварного нет во всей тайге.

Росомаха не знает себе равных в выносливости и отваге. Она может преследовать лося или оленя трое, четверо суток. Защищая детенышей или отстаивая добычу, она вступает в драку даже с медведем и заставляет его отступить. В некоторых северных странах хозяйкой тайги считают не медведя, а росомаху. Если она выйдет на след охотящейся рыси, то сразу же устремляется за ней и, как только рысь поймает зайца или глухаря, тут же нападает и отбирает добычу. Если же рысь решится защищаться, то росомаха убьет и съест ее.

Росомаха таежный санитар. Обнюхав след, она по каким–то известным одной ей признакам узнает, что здесь прошло больное животное, и будет преследовать его, пока не загрызет.

А пурга набирает силу…

СИНИЦЫ И ПОПОЛЗЕНЬ.

Три дня бесновалась пурга, заметая звериные следы, обламывая ветки. Наконец незадолго до рассвета проглянули первые звезды, а к обеду ветер успокоился. Почти сразу же тайга наполнилась птичьим гомоном. В гриве высокоствольных лиственниц пронзительно кричит дятел, ему сипло вторит пристроившаяся на вершине тополя кедровка, в кустах тальника тивикают рыжехвостые кукши. Одна за другой проносятся стайки мелких птиц. В каждой — три–четыре синички и поползень. Поползни летят тяжело, как пущенные из пращи камни, синички — челноком, словно играючи. Над лиственничником стайки резко пикируют и исчезают в кронах деревьев.

Последняя стайка пролетает над самой головой и, заметив меня, направляется к ближней лиственнице. Поползень с залихватским посвистом «тфю–лип, тфю–лип» (недаром в старину его называли ямщиком) опустился на толстый ствол и сейчас же засновал по шероховатой коре. «Ци–ци–ци» — радостно зазвенели синички, рассыпаясь по увешанным круглыми шишечками веткам. Каждая облюбовала самую вкусную шишку и, пристроившись, принялась вылущивать спрятанные под чешуйками семена. Позы прямо невероятные: та висит вниз головой, эта перегнулась так, что, кажется, вот–вот свалится… Работают споро, с настроением. На снег летят кусочки коры, чешуйки, мелкие веточки.

На территории страны обитают разные синицы: лазоревки, московки, японские, хохлатые… Встречаются даже усатые синицы. У одних на голове хохолок, другие похожи на половничек, третьи щеголяют в голубых нагрудничках… У нас на Севере живут длиннохвостая синица, сероголовая гаичка и пухляк. Пухляк — тоже гаичка, только голова у него черная. Песня гаички — беспокойное звонкое щебетание с небольшим шипением в концовке, словно синица на кого–то сердится: «ци–ци–ци — чш–ш–ш».

В лютый мороз гаичка часто залетает ко мне в избушку. Сядет на полку с посудой, затаится, как будто ее и нет. Но обычно уже на другой день осваивается. Ест и пьет чуть ли не из рук и, кажется, совсем привыкла. А чего не привыкнуть? Тепло, уютно, еды сколько хочешь. Но стоит наступить хоть маленькой оттепели, как гостья бьется об оконце и просится на волю.

Поползень своим видом немного напоминает дятла. Плотно сбитый, с длинным крепким клювом, коротким хвостом и сильными цепкими ногами. Спинка поползня окрашена в голубовато–серый цвет, через глаз к затылку проходит черная полоска — уздечка, крылья и хвост черно–бурые. Как настоящий акробат, бегает он по стволу то вверх, то вниз головой и долбит кору тонким клювом, не забывая время от времени перемолвиться с синичками. «Сит–сит–тлип–тлип–тлип» — звенит в тайге его голосок. Кстати, поползень — единственная из наших птиц, умеющая передвигаться по стволам деревьев вниз головой. При этом он совершенно не помогает себе ни хвостом, ни крыльями.

«Та–та–та–та» — выбивает он четкую дробь и, отшвырнув в сторону кусочек коры, ловко подхватывает зазимовавшего там короеда. Проглотил, спустился вниз на несколько шажков, и снова «та–та–та–та…».

Меня уверяли, что синички держатся возле поползня, потому что собирают объедки с его стола. Но сколько я ни наблюдал за этими дружными стайками, ничего подобного не замечал. Синицы добывают еду вполне самостоятельно и ничуть от поползня не зависят.

Скорее всего в таком сообществе им легче оберегаться. Ведь в любую минуту из–за деревьев может показаться ястреб перепелятник, ястребиная сова или другой хищник.

Интересно, почему в этой стайке поползень всегда только один, а синичек несколько? Наверное, потому что поползни соперничают между собой, к синицам же относятся более или менее терпимо. А может, причина в чем–то другом?

Птицы оголодали. Всю пургу они провели в тесных дуплах и теперь с азартом добывают еду. Вот поползень винтом проскочил до самого корня, выудил из–под коры тонконогого комара, затем вспорхнул, пролетел через поляну и сел на другое дерево.

Занятые вкусными лиственничными семенами, синички поотстали, но вскоре переместились к новой столовой. Теперь они заинтересовались похожим на лосиный рог полусгнившим суком. Облепили его и так заработали клювиками, что снег под лиственницей пожелтел от трухи.

«Твит–твит–твит? Живы–здоровы?» — между делом спросил их поползень, закусывая жирной личинкой. «Ци–ци–ци»— дружно ответили гаички. Все, мол, здесь, и все хорошо.

Интересно все–таки, почему синицы и поползень держатся в одной стайке?

ИВА.

В феврале и птице и зверю голодно. Спрятались под снег голубика и брусника, ушли под белое одеяло травы, мхи и лишайники. Только ива, оставшись открытой всем ветрам и морозам, щедро угощает своих почитателей. Белая куропатка скусывает за день до двух тысяч пятисот тонких веточек ивы. Если эти веточки выложить в одну линию, то она протянется на двадцать метров.

Лось за это же время съедает десять — пятнадцать килограммов веток, а наевшись, ложится в ивняке отдыхать.

Любят лакомиться корой ивы заяц–беляк, пищуха и полевка. Не отказываются от ивы и северные олени. К концу зимы нет кустика с нетронутой веточкой, нет веточки с нетронутой почкой. Другое растение от такого «внимания» зачахло бы, а ива перелетует, залечит ранки и, глядишь, к следующей зиме станет еще пушистей, еще щедрее.

«КОПЕЕЧКА».

Два дня шел снег. Необыкновенно крупные снежинки с убаюкивающим шорохом садились на сопки, кусты, деревья. Проложенная в частом лиственничнике дорога стала похожа на неширокую реку, а сама река до удивления напоминала дорогу.

Люблю стоять под таким снегопадом. Задерешь голову к небу и смотришь, как наплывают на тебя одна за другой частые снежинки. И вот уже снежинки стоят на месте, а сам ты стремительно несешься сквозь их дивный хоровод куда–то далеко–далеко, к самым звездам.

На иву у реки навалило сугроб снега, и она согнулась почти до земли. Кажется, большой белый зверь душит задремавшее деревце, а оно силится проснуться и никак не может.

К вечеру снегопад прекратился, и тотчас в вершине дерева шумнул невесть откуда взявшийся гуляка–ветер. Он налетел на иву, качнул ее широким крылом, и деревце, проснувшись, разом сбросило с себя снег. Словно любуясь содеянным, ветер на мгновение затих, но тут же налетел на иву еще раз и, сорвав с ее вершины чудом державшийся последний листочек, помчался прочь.

Деревце возмущенно всплеснуло тонкими ветками, а озорной ветер уже катил свою добычу по сугробам. Листок подпрыгивал и звенел, словно золотая копеечка…

МОЖЖЕВЕЛЬНИК.

В первый же год своей жизни на Колыме я попал в снежную лавину. Погнавшись за зайцем, который задумал устроить дневку чуть ли не на вершине сопки, я вместе с сорвавшимся вниз снежным полем покатился в глубокий распадок. Хорошо, на полпути прямо передо мною вынырнули какие–то зеленые ветки и я успел ухватиться за них.

Когда стих поднятый лавиной шум и улеглась снежная пыль, глянул я на выручивший меня куст и узнал в нем можжевельник. С тех пор я смотрю на это растение с особой симпатией.

Это одно из самых удивительных растений Севера.

Зимой, весной, летом и осенью его веточки облеплены плотными ягодами зеленого, синего и темно–синего цвета. Они созревают только на третий год после цветения, а это значит, им нужно пережить две суровые зимы. Но когда–нибудь вы видели обмороженные ягоды можжевельника? Я — нет.

Бывает, нужно в тайге очистить место под палатку. Копнул раз–другой, а под снегом — ветки можжевельника, и такие свежие да ароматные, словно и не зима на дворе.

В жаркую погоду можжевельник распространяет вокруг себя пряный аромат. Там, где он растет, всегда очень легко дышится. Одна густо заросшая можжевельником поляна выделяет столько фитонцидов, что этого количества хватило бы для очистки воздуха в большом городе.

Есть у можжевельника еще одно замечательное свойство. Если взять часть ствола вместе с веточкой и прикрепить к стене, можно предсказывать погоду. В солнечную погоду веточка стоит ровно, а перед ненастьем сгибается в сторону ствола. Мне этот прибор служит уже четыре года. Проснусь утром в охотничьей избушке, гляну на веточку, она показывает «ясно» — можно отправляться в тайгу охотиться. Если же веточку пригнуло к стволу — заготавливаешь дрова, утепляешь дверь и из дому никуда. Глядишь, к обеду загудела–загуляла метель, света белого не видно.

САЛКИ.

Зимой Чуританджа тихая. Под лед спрячется, и нет ее. Летом здесь хариусы плескались, снежные бараны у скал на водопой ходили, а однажды я у самой избушки бородатого лося встретил. Я немало лосей видел. У каждого на подбородке борода–серьга висит. Но чтобы вот такая! Патриарх какой–то, а не лось.

Сейчас на Чуритандже ни лосей, ни баранов. Только куропачьи наброды и заячьи петли по снегу узорятся. Морозно, тихо и чуть–чуть грустно.

Февраль реку до самого дна проморозил, и пошла Чуританджа искать выход. Лед трещит, вода урчит, пар выше скал поднимается, вода до самых вырубок гуляет. Какая наледь постарее — та белая или желтоватая, а свежая — зеленая или синяя.

Посредине наледи Чуританджа изумрудной струей метровой высоты брызжет в небо. Здесь я с рекой в салки играю. Вокруг скал обходить далеко, да и снег там глубокий. А на реку выскочишь — только лыжи по льду постукивают. Красота!

Но Чуританджа коварна. То тоненький ледок инеем замаскирует, то под снег целое озеро воды нагонит, а то просто по льду ручьи пустит.

В прошлый раз я мимо «фонтана» прорвался и промоину проскочил, а на берег стал выбираться — вдруг снег под лыжами расступился, и я оказался по щиколотку в воде. Мороз такой, что дыхание останавливается. Мокрый снег мгновенно к лыжам прикипел, и на ногах у меня уже не легкие, послушные бегунки, а бесформенные глыбы снега. Еле на берег выбрался. Костер развёл, сушусь и Чу–ританджу ругаю.

А она клокочет, будто смеется:

— Ну как я тебя засалила?

Сегодня я хитрее. Ручей у самых скал обогнул, а там, где снег просел, я бросился бежать что есть силы. Мчусь и слышу, снег под ногами плывет. На старую наледь выскочил, а мой след уже водой темнеет. Но лыжи–то сухие!

Чуританджа прямо кипит от злости. А я смеюсь:

— Ну, кто кого засалил?

Правда, долго смеяться не стал. Мне ведь послезавтра возвращаться.

БУЛЬКА.

Два года я ходил в тайгу один, пока не познакомился с Булькой. Эта маленькая кривоногая собака с короткой грязной шерстью и всегда виноватыми глазами жила под досками за пекарней. Я часто встречал ее, когда ходил за хлебом. Она или сидела рядом с тропинкой, или вертелась у мусорного ящика. Бульку часто обижали, и ее хвост, этот флаг собачьего достоинства, был постоянно прижат к животу.

Когда чужой пес попадал в Булькины владения, она падала на землю и подставляла пришельцу самое нежное место — живот. Еще более позорно вела себя Булька с людьми. Как–то она нерасчетливо перебегала тропинку и чуть не попала под ноги высокому парню. Тот просто так, из озорства, гикнул и притопнул ногами. Булька не метнулась прочь, а припала к земле, закрыла глаза и жалобно заскулила. Парень гадливо плюнул и отбросил Бульку носком валенка.

Я ни за что не подружился бы с Булькой, если бы не наш слесари Петрович. За ним водится масса грехов. Однажды ему прислали с материка посылку краснобоких яблок. В пути посылка развалилась. Он на почте переложил яблоки в авоську. По дороге домой его, естественно, спрашивали, где он достал такую красоту.

— В овощном, — отвечал тот вполне серьезно. Женщины кинулись в магазин и устроили там грандиозный скандал.

В другой раз он подшутил над парнем, возвратившимся с первой в его жизни охоты, — вытащил единственную добытую им утку и подложил бройлерную курицу.

В то утро я проспал и ужасно торопился. Груза было много. Рюкзак с лямками, рюкзак без лямок, запасная лыжа, большой сверток одежды, ружье и транзисторный приемник. Хорошо, Петрович встретился и подсобил все это до остановки дотащить. Я его оставил сторожить добро, а сам за хлебом побежал. Из пекарни выскакиваю, а Петрович уже мои вещи в автобус сложил и торопит.

Ехать всего пятнадцать километров. Когда выгрузился и автобус, помигивая глазками, исчез за поворотом, тот рюкзак, что без лямок (в нем были сложены одеяло, капканы и десять банок «Завтрака туриста»), вдруг задергался и заскулил…

И вот иду по тайге на лыжах, а сзади метрах в тридцати плетется Булька. И меня боится, и тайге не доверяет. Я стану — Булька остановится. Зову — не идет, а даже наоборот: настораживается и потихоньку отступает назад.

Когда пришли к избушке. Булька села на лыжню и никуда. Я и дров натаскал, и обед сварил, и в распадок к лабазу смотался, а она все сидит. Я не выдержал и сам направился к Бульке, а она от меня. Тогда я возвратился, сошел с лыжни и, описав полукруг, зашел к Бульке с тыла. Булька кинулась от меня убегать и оказалась между мной и избушкой. Здесь я и поймал ее за загривок.

Днем я гонял по распадкам, сражался с росомахой, которая грабила мои ловушки, а вечером возвращался в избушку, где меня ждала Булька. Когда я сидел возле печки и ремонтировал одежду или просто отдыхал, она подходила и внимательно смотрела прямо в лицо своими рачьими глазами.

Однажды меня отрезала наледь, и я остался ночевать на озерах. Там тоже избушка. С рассветом возвратился. Булька от радости визжит, прыгает. А вечером к нам сосед Сашка заглянул. От него соболь вместе с капканом ушел, и Сашка целый день за ним гонялся. Булька соседа таким лаем встретила — хозяйка дальше некуда.

— Я к тебе за сеткой зашел, — говорит Сашка. — Там лес в прошлом году заготавливали и навалили огромную кучу хвороста. Соболь там.

Сетки у меня не было, но попытать счастья хотелось.

— Собаку возьмем.

— Куда ей на кривых лапах? — смеется Сашка. — Ну,

ладно, на безрыбье и рак — рыба.

Надели лыжи, позвали Бульку, а она от избушки не отходит. Тогда я ее в рюкзак сунул. К месту подошли уже в полной темноте. Выпустили Бульку, два костра по сторонам зажгли и принялись разбирать хворост. Работаем осторожно. Ветку–вторую выдернешь и прислушиваешься.

Еще и половины кучи не разобрали, Булька загавкала. Сидит под высокой чозенией и лает. Фонариком посветили, а на ветке соболь. Не будь Бульки, ушел бы, только его и видели. Вот уж мы с нею носились! Не знали, как приласкать.

…Когда я в поселок возвращался, Булька всю дорогу впереди бежала и по–хозяйски под каждый куст заглядывала, будто она и вправду настоящая охотничья собака. Я даже ругал ее за то, что лыжню портит.

В тот день автобуса не было, и мы пятнадцать километров пешком топали. До водонасосной станции добрались, и весь поселок открылся. Заснеженный, нарядный. Булька вдруг остановилась и настороженно на меня посмотрела. — Ты чего, трусишка? Никто тебя не тронет. А Булька не идет. Я к ней, а она убегает. Откровенно говоря, мне не до этого было. По дому соскучился. Только через день вспомнил о собаке. Кинулся к пекарне, водонасосной, по поселку бегал — нигде нет…

К той избушке, где мы с Булькой жили, я попал только в конце февраля. Избушка еще глубже в снег ушла, у порога сугроб метровой толщины. Чтобы открыть дверь, принялся валенком его на сторону отгребать и вдруг уперся во что–то твердое. Копнул — Булька! Лежит, пристроив голову на лапки, словно спит, а голова в сторону моей лыжни повернута…

ОЛЯПКА.

Одни охотники утверждают, что к колымским морозам лучше всего приспособилась белая куропатка, другие — олень, а я считаю, — оляпка. Да–да, та самая маленькая бурая пичужка, что живет у незамерзающих речных перекатов.

Три года назад я охотился в пойме реки Ямы. Места там красивые. Кроме лиственницы, берез и тополей в долине растут черемуха, рябина и даже ель. А уж птиц и зверей видимо–невидимо. Соболи, норки, лисы, зайцы, выдры. Чуть в тальники сунешься — здесь тебе куропаток целая стая, а то и лося вспугнуть можно.

Я гонялся за соболем больше суток и оторвался от избушки километров на двадцать. Зверек попался матерый. Он то поднимался высоко в сопки, то тянул след через чащобу, то перебегал реку по тонкому ледяному мостику, а я метался вдоль полыньи. В конце концов соболь привел меня к осыпи, за рекой Каменушкой. Там он спрятался в одну из многочисленных щелей между тяжелых глыб, и мне пришлось возвращаться ни с чем.

Понятно, настроение самое скверное. Устал, намучился, чуть ноги переставляю, а еще мороз за пятьдесят. Дохнешь — пар вокруг рта кристалликами берется. Плетусь по тайге, слушаю, как деревья от холода трещат.

Вышел к реке: что творится! Там, где снег потоньше, река промерзла до самого дна и заперла воду. А роднички и в самый лютый мороз живут. Вот вода и принялась искать выход. Сверху лед, по бокам и впереди тоже лед, сзади новые потоки напирают. Тогда вода поднатужилась да как рванет! — грохнуло, словно земля пополам раскололась. Сразу во льду трещина в ладонь шириной появилась, и фонтан метров на десять вверх взметнулся.

В тайге — пустыня, ни птицы, ни зверька. Все живое под снег, в дупла, в гайна забилось. На что уж белки индивидуалистки, и те по четверо–пятеро в гнездо собрались, в клубок сплелись, греют друг дружку.

Часов в двенадцать выбрался я к тому месту, где Каменушка впадает в Яму. Здесь еще холодней. То ли воздух влажный, то ли сквознячок прохватывает. К берегу спустился, сразу ноздри защипало. Иду, нос варежкой прикрываю, и вдруг: «тивить–тивить–триль–тири–риль». Словно родничок в камнях заиграл. Да звонко так. Гляжу, а возле ближней полыньи сидит оляпка, маленькая, сухоногая, и широким хвостиком, как лопаткой, покачивает. Сделала несколько шажков к промоине, бултых — и нет ее. У меня мурашки по коже побежали. В такой–то мороз! А она секунд десять по дну побегала, поплавком из воды вынырнула и, даже не отряхнувшись, направилась к соседней полынье. Лежит и распевает песенку.

Я налег на лыжи — интересно поглядеть, как же она охотится. На этот раз оляпка в воде не задержалась. Я сделал шагов пять, а она уже на льду. В клюве небольшая, облепленная песчинками трубочка. Это домик ручейника. Вернее, не ручейника, а его личинки. Где–нибудь в неглубоком месте, на дне реки или ручейка, эта личинка строит домик–трубочку и, забравшись в нее, выставляет наружу большие и острые челюсти. Этими челюстями она хватает всех, кто только проплывает мимо. Даже рыбьего малька поймать может. В случае же опасности личинка прячется в домик–трубочку, и никак ты ее оттуда не достанешь. Поэтому крупные хариусы глотают ручейников вместе с домиками. Моя оляпка прижала трубочку ко льду, поймала клювом за краешек, раз — и вскрыла ее словно ножницами. Ручейник весь на виду. Оляпка его проглотила и даже глаза от удовольствия прикрыла. Вкусно!

Так мы и двигались. Я по лыжне, оляпка по полыньям. То ручейника, то червячка, а то маленькую рыбку поймает. Да все азартно так, весело. От ее песенок и у меня настроения прибавилось. Уже и не обидно, что соболь убежал, и на мороз не сержусь, и сама тайга добрее и милее кажется.

МАРТ ВЕСЕННИЕ ИГРЫ.


По календарю март — первый месяц весны, а за окном зима. Правда, она уже переломилась на тепло, и солнце заливает тайгу морем света.

Снежных баранов, лосей и оленей этот месяц не радует. Для них март — время самого глубокого снега, когда труднее всего передвигаться в поисках корма, да и сам корм — лишь веточки тальников, мох да жалкие кустики прошлогодней травы. Не лучше в эти дни и куропаткам, рябчикам, глухарям.

А вот для большинства пушных зверей март — самая их пора: начинаются весенние игры.

В эти дни можно услышать лис. Дорожа своим пышным мехом, всю зиму они жили тайно, но весна заставила их забыть об осторожности. Голос лисицы — три хриплых отрывистых взлая, заканчивающихся протяжным воем. Лай самца напоминает тявканье небольшой дворняжки, но более частый и без воя.

Волки — верная супружеская чета. Они не расстаются многие годы. Да и волчата живут возле родителей удивительно долго. Наступил март, а они все еще держатся одной семьей. Старшие помогают младшим добывать еду, учат спасаться от врагов.

Взрослые волки много и подолгу играют, напоминая в своих забавах глупых щенков.

В глухих, потаенных местах ночную тайгу будит пронзительный вой рысей. У них тоже пора любви, сейчас они до удивления напоминают домашних котов и кошек.

Пьянящий ветер весны притупляет чувство бдительности даже у зайцев. Веселятся косые, разбегаясь лунными ночами по заснеженным просторам. Их весенние игры протекают шумно: с высокими прыжками и пронзительными криками.

У белок определяются пары. Фыркая и цокая, они носятся по деревьям, совершая головокружительные прыжки. Между соперниками нередки ожесточенные драки. В эти дни белки забывают об осторожности и чаще, чем обычно, попадают в когти хищных птиц и зверей.

Белки–летяги тоже затевают свои сумеречные игрища — хороводы и догонялки. С негромким щебетанием они преследуют друг друга, то карабкаясь по стволам, то планируя с дерева на дерево, словно это не зверьки, а диковинные птицы.

Настоящий гон у соболя происходит летом. После гона пары разбиваются, и до марта самцы и самочки живут отдельно. Каждый из них занимает свою территорию.

Но в марте все меняется. Соболек разыскивает собо–люшку и принимается за ней ухаживать. Он сопровождает ее во время переходов, приносит ей корм, отгоняет от нее других самцов. Зверьки долго и увлеченно играют, вместе прячутся в дупло на дневку, вдвоем выходят на охоту. Когда у соболюшки появятся дети, а их у нее от трех до семи, она некоторое время не может оставлять малышей одних. В это время самец регулярно носит ей еду, помогает защищать соболят от врагов.

А врагов у соболя немало: хищные птицы, росомаха, рысь, волк. Самый же большой враг этого грациозного зверька — человек…

ПОСЛЕ ПУРГИ.

Я тогда только знакомился с Чуританджей и ни распадков, ни перевалов в тех краях не знал. Мне говорили, что выше ключа Эврика есть избушка с провалившимся потолком и недалеко от нее проходит соболиная тропа. По этой тропе зверьки переваливают в Ямскую долину. Там нерестовая река, море, — всегда можно добыть корм. Я принялся искать этот переход. Обследовал все ключики, поднимался на перевалы, но так ничего и не нашел.

Однажды после пурги в том месте, где вечно желтеет бугристая наледь, я наскочил на свежий соболиный след.

Неглубокий, лапка мелкая. Так соболюшка да еще молодые собольки ходят. Но у сеголеток отпечаток неаккуратный. Где две лапки, где четыре. Бегать по снегу — тоже наука нужна. Этот же следок словно по заказу, даже на наледи соболюшка ни разу не сбилась.

Я рюкзак в сторону, кусок хлеба в карман, фонарик, спички проверил и заспешил по следу: вдруг он меня на соболиную тропу выведет? Иду час, другой. Сначала след: тянулся по склону сопки, затем повернул к болоту. Соболюшка под коряги не заглядывала, мышиными и куропачьими следами не интересовалась, и я решил: «Далеко торопится, не до охоты ей».

Проложенная соболем дорожка привела меня к вырубке. Срезы на пнях светлые, на обрубленных ветках хвоя желтеет, даже клок газеты на кустах висит — вырубка недавняя. Вижу, след сбился, запетлял—закружил среди пней. У штабеля дров соболюшка остановилась, вытоптала пятачок, сделала четыре или пять тычков в разные стороны и неожиданно длинными махами подалась к лежащей на земле огромной лиственнице, расколовшейся надвое. В лиственнице такое дупло, что в нем, наверное, и человек бы поместился. Здесь она тоже задержалась и вдруг бросилась прочь, в сторону Чуританджи.

Снова запуржило, и опять соболюшка к наледи вышла. Как и в прошлый раз, след привел прямо к вырубке. Зверек напетлял, натропил там и возвратился к ледяным буграм.

И так после каждой метели. Только утихнет ветер и улягутся последние снежинки, глядишь — потянулась цепочка следов–двоеточий к вырубке. Зачем? Непонятно.

…Как–то выбрались мы на рыбалку, а рыбачить не смогли. Подвела погода. Ветер, леска путается, волны лодку заливают. Какая рыбалка?

Причалили к берегу, похлебку из консервов варим и ругаем погоду.

— Раньше здесь было тихо, даже ветерок не залетал, — говорит мой сосед Володя. — А лес вырубили — и загуляло. Летом всю толь с бараков унесло.

В ту ночь возле штабелей буря огромнейшую лиственницу уронила. С виду цела–целехонька, а на землю хлопнулась, что арбуз, на две половинки развалилась. Середка–то пустая, а там гнездо и двое соболят. Такие маленькие кутята, а уже смотрели. Наш механик их домой забрал и подложил кошке. Они даже сосали ее, но все равно на третий день погибли. И представляете, соболиха каждый вечер являлась на вырубку. Прибежит, сядет возле лиственницы и никуда. Люди, бульдозер, стук, а она ни с места. В нее даже стреляли…

Кто–то начал доказывать, что летом соболиная шкурка никуда не годится, другие обсуждали проблему выращивания соболей в неволе, я сидел молча. Мне вспомнилась засыпанная снегом вырубка и непонятный соболиный нарыск на ней.

ЛЕТЯГА.

В детстве я представлял летягу чем–то наподобие вампира. Виновата в том была случайно попавшая мне в руки книжонка без начала и конца, в которой сообщалось, что белки–летяги несут яйца и высиживают из них детей, как птицы, едят птиц, которых ловят на деревьях и в гнездах, нападают на белок и душат их… Никакой картинки в книжке не было, и летяга в моем воображении походила на кошку с острыми зубами и куриными крыльями…

Приехав на Колыму, я подружился с Володей, и он обещал взять меня на подледный лов.

— Кстати, там на летяг посмотришь. Их рядом с избушкой полно. Сидят себе и жуют ветки. Хоть ты их руками бери.

Помню, сначала мы долго ехали на попутной машине, потом шли по пробитой бульдозерами лесовозной дороге и еще километров пять добирались на лыжах. В пути мы дважды вспугивали куропаток, а когда пересекали замерзший ключик, прямо из–под ног вылетел глухарь. Наверное, он только что устроился на ночлег и ему очень не хотелось покидать лунку. Он высунул из–под снега голову и какое–то время раздумывал — улетать или не улетать. Потом выметнулся из снежной перины и, рассыпая серебристые блестки, умчался в распадок.

К концу дня мы вышли к стоящей на берегу озера охотничьей избушке. В ней давно никто не жил и было холоднее, чем на открытом воздухе. На столе и под нарами валялись пустые консервные банки, перемороженный лук и пачка соли «Экстра». Наши предшественники разбили окно и оторвали две доски от нар. Но печка была исправна, и возле нее стояли топор и пила.

С рыбалкой решили обождать, потому что нужно было отремонтировать нары, подвалить к стенам снег для тепла, приготовить дрова. Я взял топор и отправился на поиски сухостоины: все сухие деревья вокруг избушки были давно срублены. Я долго ходил по тайге, пока не попал на какую–то поляну. Вокруг стояли тонкие высокие лиственницы; на ветках белели комки снега, словно это сидели пристроившиеся на отдых куропатки.

Подходящих деревьев здесь тоже не оказалось, и я уже сделал шаг, чтобы идти дальше, как вдруг от одной из лиственниц отделилась небольшая серебристо–серая птица. Она не махала крыльями, а планировала, опускаясь все ниже и ниже. У земли птица взмыла вверх и со звучным шлепком приземлилась, вернее, пристволилась на лиственнице рядом со мной.

Коснувшись дерева, птица тотчас исчезла. Я не мог понять, куда она девалась. Может, ушиблась о жесткую кору и упала в снег? Никого…

Неожиданно над самой головой раздался шорох, и на меня посыпался какой–то мусор. Я посмотрел вверх и увидел пропажу.

Нет, это была не птица. Надо мной сидел зверек со светлой шерсткой, с прижатым к спине плоским хвостом и с необычайно большими глазами. Зверек ужинал. Да–да, устроился как раз над моей головой и, придерживая передними лапками веточку, грыз ее.

Летяга! Неужели и вправду? Такая маленькая? Может, это летягин детеныш?

Я тихонько щелкнул языком. Летяга уронила веточку и бросалась вверх. Добежав почти до самой вершины, она оттолкнулась от дерева и снова заскользила в воздухе. Я кинулся за зверьком…

Это была самая настоящая игра в догонялки. Перелетев на новое дерево и устроившись в каком–нибудь метре от земли, летяга терпеливо ждала, когда я доберусь до нее по топкому снегу. Дождавшись, она играючи взбегала к верхушке дерева и снова отправлялась в полет.

Наконец она привела меня к очень толстому, сломленному у вершины дереву. Метрах в четырех от земли в стволе темнело отверстие. Летяга в последний раз дождалась, когда я приближусь к ней, и проскользнула в отверстие. Наверное, это было ее дупло. Вход в него был таким крошечным, что туда едва пролез бы большой палец. Я до сих пор удивляюсь, как это у нее получилось.

Конечно, никого летяга не душит. Да и куда ей? Слишком уж она маленькая и нежная. Просто она любит пожить в брошенном другой белкой гнезде, что и породило нелепые легенды. Питается же она кроме почек семенами деревьев, ягодами и грибами. В этом летяга похожа на настоящую белку.

Крыльев у летяги тоже нет, но по бокам между передними и задними лапками имеется широкая эластичная перепонка. Прыгнув с дерева, зверек растопыривает лапки и превращается в маленький легкий планер. Необычайно красивый и немного таинственный.

НОРКА.

В марте у таежных рек и озер появляются парные следы норок.

Всю зиму они держались скрытно, прячась под зависшим у берегов льдом и лишь изредка переходя от промоины к промоине. А сейчас, позабыв всякий страх, самцы норок набивают через речные косы и заросшие тальником острова тропинки и тропы.

Раньше на территории Советского Союза обитала только европейская норка. Это небольшой темно–коричневый зверек с белым подбородком и таким же белым колечком вокруг губ. Хвост у норки не пушистый, размером и внешностью она напоминает хорька. Обитает возле рек и озер, где ловит мышей, лягушек, рыб. Норка прекрасно плавает и ныряет. В воде может поймать килограммовую рыбину. Мех у норки красивый и прочный.

В то же время в Америке жила другая норка. Она крупнее европейской, лучше ее переносит морозы, мех у американской норки более пышный и ценится дороже. В остальном они почти не отличаются.

Ученые–охотоведы решили переселить американскую норку к нам. Закупили в Америке несколько сот зверьков, погрузили на пароход, привезли и выпустили в Прибалтике, в Сибири и на Дальнем Востоке. И что же? Она прижилась. Там, где из–за сурового климата европейская норка погибала, американка чувствует себя прекрасно. Она поселилась даже у нас, на Колыме.

Американскую норку принялись разводить в зверосовхозах. Интересно, что ученые смогли вырастить цветных зверьков: белых, голубых, бежевых, платиновых. Нередко эти норки убегают из зверосовхозов и поселяются на воле. Случается, в этих угодьях обитает европейская норка, тогда убежавшая из клетки нападает на нее и прогоняет прочь. Во многих местах американская норка полностью вытеснила европейскую.

ЛАБОН.

Один не любит топленое молоко, другой не переносит комаров, Васька не терпит собак.

— Друг человека! — возмущается он. — Какого человека? Того, кто ее кормит? А остальных дна за ноги хватает. Или остальные не человеки?

Он поправляет свечу, какое–то время смотрит на разгорающийся огонек, затем продолжает:

— Шмаковы овчарку держали, хвастались: «Она у нас член семьи». А потом этот «член семьи» соседского пацана заикой сделал.

Мы лежим на лапнике, отгороженные от всего мира тонкой стенкой палатки, и негромко спорим. Сегодня утром высадились на берегу Купки, поймали по десятку хариусов, теперь вот наслаждаемся таежной жизнью. По правде, жизнь не очень хорошая, потому что с нами Лабон. Когда–то он обещал вырасти лайкой, его держали в квартире и кормили по специальному режиму. Но вместо лайки получился обыкновенный «дворянин». Толстомордый, лохматый и ленивый. Разочарованные соседи вытолкали Лабона в подъезд, и он шатался около дома, пока я не взял его в тайгу.

Сразу же по прибытии на место он обследовал все кусты и коряги, затем принялся разрывать берег реки как раз там, где мы берем воду. Пришлось дать ему нахлобучку, теперь он скулит и просится в палатку. Я хочу пустить, а Васька против:

— Если тебе его жалко, захватил бы из поселка конуру, А мне твой «член семьи» и на дух не нужен.

Пламя свечи заплясало и стало ежиться. Это Лабон задрал край палатки и устроил сквозняк. Его добродушная, немного обиженная морда выглядит настолько потешно, что сердце у Васьки дрогнуло:

— Пусть лезет. А то ведь не даст спать.

Лабон устраивается у моих ног, какое–то время лежит с закрытыми глазами, потом ни с того ни с сего подхватывается и принимается громко лаять.

Задремавший было Васька запускает в собаку сапогом и орет:

— Он что, больной? Пошел на улицу!

На какое–то время устанавливается тишина, но вскоре она прерывается частыми всплесками. Лабон принялся подрывать обрыв и раз за разом обрушивает в реку целые глыбы.

Молча обуваюсь, беру фонарик и выползаю из палатки. Увидев меня, собака заработала с удвоенной энергией.

— Слушай, — говорю, — ну, чего ты разбушевался? Нам спать нужно. Понимаешь, спа–ать.

Лабон нехотя уходит, залезает в палатку, а я сажусь на поваленное дерево и смотрю на ночную реку. Луны нет. Но на небе такая заря, что наискосок от берега к берегу тянется широкая дорожка. В ней отражаются крутой берег, лиственницы, низкие облака. Иногда река тихонько вздыхает во сне, и тогда дорожка покрывается мелкими морщинами.

Неожиданно дррожку пересекает какой–то предмет. Кажется, коряга. Нет, что–то живое. Направляю луч фонарика и вижу плывущего зверька. Над водой только голова и полоска спины. Зверек мокрый, и слипшаяся шерстка блестит, словно смазанная. Вспугнутый светом, он поворачивает в сторону. Теперь я вижу, что он держит какую–то добычу.

Никак не могу определить, что это за зверь. Выдра? Нет, не похоже. Выдра намного крупнее и плавает иначе. Норка! Точно, она! Вот это новость! Рыбачу на Купке больше десяти лет, но никогда не слышал, чтобы в этих местах водились норки. На Яме — другое дело. Там их сколько угодно. Одна даже в избушку заглядывала. Но чтобы здесь…

Зверек достиг противоположного берега и исчез в кустах. Интересно, кого он поймал? Как будто не хариуса. Наверное, это налим. Так ему и нужно. Хватал–хватал, а теперь сам попался.

— Гав–гав–гав!

— Чтоб ты сдох! Дай я его пристрелю! Оборачиваюсь и вижу на освещенной изнутри стенке палатки мечущийся Васькин силуэт.

— Иди посмотри, что твой «член семьи» наделал. Мало того, что в середину забрался, он еще и окапывается. Не иначе ему медведь померещился.

В палатке все перевернуто вверх дном. Одежда разбросана, постель пересыпана землей, посередине приличная яма…

Кое–как привели все в порядок, привязали Лабона к лиственнице и легли спать. Я уже, наверное, уснул, когда Васька толкнул меня в плечо:

— Ты слышишь? Кто–то пищит. — Снова Лабон?

— Да нет. Совсем рядом. Кажется, под нами. Поднимаю голову, прислушиваюсь, но ничего не слышу.

— Вот посиди немного, оно снова запищит.

Какое–то время сидим молча, и вдруг оба явственно слышим, что совсем рядом запищал котенок. Васька сполз с постели, приложил ухо к земле и заявил:

— Оно в яме. Как раз там, где этот копался. Давай ножом, только осторожнее.

Работаем в четыре руки. Я убираю землю, Васька ковыряет ее ножом. Вскоре натыкаемся на полусгнивший корень, а под ним… Под корнем на подстилке из стеблей прошлогодней травы и шерстинок лежит маленький, до удивления похожий на муравья зверек. Длинный, головастый и с перетяжечкой посередине. Наверное, ему не больше недели. Глаза малыша закрыты, а шерстка чуть–чуть прикрывает нежное тельце. Он попискивает и тычется носом в мягкую подстилку.

— Норчонок! — догадываюсь я. — Я только что видел, как норка плыла. Там, у воды, у нее нора и как раз под нашу палатку уходит. Она их уже переносит. Не трогай руками, а то может отказаться…

Утро. Солнце поднялось над деревьями и уже нагрело брезент. Васька спит в обнимку с Лабоном, тот посапывает, уткнувшись ему в плечо. Вчера, после того как переставили палатку, он сам отвязал собаку и привел сюда. Они вместе съели кусок колбасы и легли спать.

— Ты уж меня, собака, извини, — сказал Васька Лабону перед сном. — Из тебя и в самом деле могла получиться замечательная лайка. Я это сразу заметил.

АПРЕЛЬ.


Солнце, сосульки, играющие в воздухе снежинки. Блестит долина, сверкают сопки, искрится само небо. От обилия света больно смотреть. Надвигаешь шапку на самый лоб, прищуриваешься, отворачиваешь, клонишь голову так и этак — все равно глаза полны колючего, как песок, солнца. Чего проще, надень темные очки, и всем мукам конец. Но не надеваешь. Кажется, через мутные стекла не разглядишь чего–то очень важного.

Глухари, рябчики и куропатки уже опасаются ночевать в снежных лунках: после внезапной оттепели снег покрывается ледяной коркой и, случается, птицы гибнут в снежном плену.

В тихие дни на многие километры разносится звук, непохожий на другие лесные звуки. Словно кто–то выбивает быструю барабанную дробь: «тр–р–р–р». Секунд десять— пятнадцать тишина, и снова «тр–р–р–р». Это весенняя песня большого черного дятла — желны. Он облюбовал под свои «музыкальные упражнения» сухое звонкое дерево и, пристроившись недалеко от вершины, принимается стучать клювом, да не как–нибудь — со скоростью пятнадцать ударов в секунду.

Еще две недели назад в тайге можно было встретить полярную сову. Эта большая, иногда белоснежная, но чаще покрытая рыжеватыми пестринами хищница гостила на Колыме всю зиму. Она охотилась на куропаток и зайцев. В апреле полярная сова возвращается на Чукотку.

Весной многие звери испытывают белковый голод и, чтобы утолить его, совершают необычные для нашего понимания поступки. Так, зайцы могут съесть попавшую в силки куропатку, выброшенный за ненадобностью мешок, в котором раньше держали мясо. Олени едят тряпки, грызут старые кости, пьют морскую воду, при случае ловят и едят полевок.

В апреле сбрасывают рога олени–двухлетки и важенки, у которых в этом году не будет оленят. Взрослые олени–быки потеряли рога еще в начале зимы. Одни только готовящиеся стать мамами важенки не расстаются с рогами весь год. Вот как мудро заботится природа о том, чтобы важенка могла защитить своего малыша.

Скоро появятся маленькие и у лосих. В ожидании этого события они гонят прочь телят, родившихся у них в прошлом году. До сих пор они не расставались с ними. У лосей–быков начинают расти новые рога. До полного их формирования пройдет два с половиной месяца. А сейчас это покрытые нежной бархатистой шкуркой бугорки.

Глухари, рябчики и куропатки с удовольствием поедают перезимовавшие ягоды голубики и брусники.

На снегу появились новые отпечатки, чем–то похожие на беличьи и заячьи одновременно. Это набегал бурундук. Он уже проснулся и с восторгом носится от дерева к дереву.

Вот–вот покажется из своей берлоги медведь. Правда, его следы в долине пока не встретишь: слишком уж глубокий и рыхлый снег и неуклюжему мишке передвигаться по нему трудно. До середины мая он будет жить на оттаявших склонах, раскапывая бурундучьи кладовые и подбирая перезимовавшую бруснику.

Ладят гнезда вороны, кукши, кедровки. Еще немного, и начнутся весенние турниры глухарей. Звонко распевают свои незамысловатые песни синички гаички.

Апрель — месяц брачных игр выдры. Таинственный зверь — выдра. Очень уж много непонятного в ее поведении. Новорожденных выдрят можно наблюдать летом, осенью и даже зимой. Неизвестно, каждый ли год самка приносит потомство, участвует ли в выращивании детей самец…

Весной выдры часто встречаются парами. Они вместе охотятся, отдыхают, подолгу и весело играют.

Водится выдра по богатым рыбой таежным рекам с крутыми берегами, глубокими омутами и звонкими перекатами. Выдра может продержаться под водой несколько минут и проплыть при этом более ста метров.

Красивый и прочный мех выдры не смачивается водой. Уши и ноздри при нырянии закрываются специальными валиками, перепончатые лапы выполняют роль весел, плоский хвост действует как руль.

Охотясь на суше, она изредка ловит полевок. Но основная ее пища — рыба, чаще всего это бычки–подкаменщики.

Свою нору выдра устраивает в береговом откосе, делая выход из нее прямо в воду.

Попав к людям, молодой зверек быстро привыкает и бегает за хозяином, словно кошка, очень ласковая, игривая.

В ДОЛИНЕ ЗАНГЕЗУРА.

Потяжелевшая к концу ночи луна почти касается вершин заснеженных сопок. Кажется, еще мгновение, и она с шипением вдавится в их скалистую твердь.

Тайга ушла в тень, исчезла. Есть только сопки, вызвездившееся небо, вот эта луна да река, залитая ее сиянием.

За очередной излучиной темная и узкая промоина. Здесь река дышит, и пар зависает инеем на тальнике, лиственничных ветках, выпирающих из обрыва камнях. Вода сонно журчит, покачиваясь то у одного края промоины, то у другого. А то вдруг зарокочет, катнет сверкнувшей волной, оближет ножевые кромки, и снова тихо — «тириль–ти–риль–тириль».

Что–то плеснуло. Звякнули, раскалываясь, льдинки. Лунная дорожка забеспокоилась, замигала и высветила длинного блестящего зверька с острой головой, широкими ноздрями и крупными настороженными глазами. Зверек фыркнул, подплыл к ледяной кромке и начал выбираться из воды. Он несколько раз срывался, но, изловчившись, выбросил на лед заднюю лапу, взвился кольцом и как–то сразу оказался в полуметре от промоины.

Теперь хорошо видно, что это выдра. Довольно молодая, месяцев девяти, не больше. Темно–ореховая на спине и боках, почти белая на животе шерсть. При лунном свете можно рассмотреть чешуеобразную «прическу», грубый клиноподобный хвост.

Какое–то время выдра лежала, подняв голову и принюхиваясь к морозному воздуху. Тайга молчала, скованная сном, покрытая густой тенью. Что могла учуять молодая выдра? Может, это была обычная предосторожность, а может, какие–то таинственные токи донесли до нее известие о промоине, богатой рыбой, километрах в пяти отсюда.

Выдра наклонила голову, обследовала снег и направилась вниз по реке. Способ ее передвижения трудно назвать ходьбой или бегом. Это был какой–то гибрид плавания, бега и прыганья. Короткие перепончатые лапы совсем не показывались из снега. Казалось, узкое тело буравило его, оставляя глубокую ломаную борозду.

Неправда, что выдра знает все и вся и ее путь от промоины к промоине чуть ли не идеальная прямая. На частых перекатах, где шум воды сильнее, она начинала рыскать, резко поворачивая то в одну, то в другую сторону. Но кончался перекат, стихал рокот воды, и след становился спокойнее.

Выдра обогнула взявшуюся тонкой коркой вчерашнюю наледь, обследовала небольшой завал и вышла в притопленный лиственничник. Здесь ей неожиданно повезло.

Поселившаяся в завале пищуха замешкалась вчера и покинула свое жилище, когда наледь уже обтекала завал со всех сторон. Пищуха взбежала на бревно, испуганно цикнула и не раздумывая плюхнулась в поток. Первый ручеек она пересекла легко, а вот второй дался труднее. Стремительная вода подхватила путешественницу, несколько раз окунула с головой и закружила на месте. Она все же справилась с течением, но, сама того не ведая, повернула назад. На третье плавание сил у пищухи не хватило. Мокрая и уставшая, прижухла она у ледяной кромки и сидела так, пока холод не усыпил ее окончательно.

Вездесущие кедровки быстро отыскали поживу, обклевали круглые ушки, выдолбили в боку глубокую ранку, но, привлеченные криками других кедровок, оставили зверька и больше к нему не возвратились.

Здесь, у закраины, выдра и нашла пищуху. Ей еще не приходилось есть пищух. До этого корм выдры составляли рыба и всевозможные личинки, но она сейчас же уселась возле находки и принялась то ли за ранний завтрак, то ли за поздний ужин.

Расправившись с пищухой, выдра какое–то время сидела на льду, а потом длинными прыжками направилась к отжатой наледью снежной целине. Здесь зверьку пришлось пробивать ходы до самого мха.

Постепенно пришла усталость. Все чаще зверек присаживался отдохнуть, а след его все сильнее рыскал.

В сотне шагов от старой вырубки выдра пересекла глухариный наброд. Дней пять назад, разморенный неожиданно щедрым солнцем, бродил здесь матерый токовик, черкая снег тугими, отливающими синевой крыльями. Теперь его след затвердел и выдерживал выдру. К тому же он почти совпадал с направлением ее движения.

Низко наклонив голову, чуть горбясь, она завихляла по борозде, проложенной птицей. След пересек две мелкие лощинки, обогнул штабель дров и вышел в густой кустарник. Наверное, глухарю нелегко было пробиваться через заросли, но он почему–то не торопился подниматься на крыло.

Неожиданно глухарь свернул в сторону. Выдра, как бы в сомнении, остановилась, потом ступила на целину. Зависший между веточками снег был удивительно мягок, и тяжелый зверь ушел в него с головой. Пробейся выдра по этому снегу с полсотни метров, и она вышла бы на новую наледь, которая тянулась до самой промоины. Но она возвратилась на глухариный наброд, завихляла по нему, уходя от наледи все дальше и дальше.

Глухарь достиг цели своего путешествия — вышел на богатую мелкими камушками лесовозную дорогу. Обильные снегопады заставляли дорожников несколько раз прочищать ее, и теперь дорога тянулась между двумя стенками сбитого бульдозером снега. Выдра плюхнулась вниз.

Сейчас же она услышала движение воздуха и почти неуловимый шорох. Небольшая сова плыла над дорогой, высматривая зазевавшихся полевок, и в недоумении зависла над ночной путешественницей. Это добыча сове не по когтям, но она была очень голодна и в какой–то смутной надежде проследовала за выдрой до поворота. Дорога круто забирала влево. Выдре же нужно было совсем в другую сторону. Она приблизилась к снежной стенке, резко выбросила тело вверх и… плюхнулась на дорогу. Подтаявший днем снег взялся ледяной коркой и скользил под когтями. Выдра поднялась, фыркнула, пробежала десяток метров и снова попыталась выбраться из ловушки. Но и здесь был лед.

Близился рассвет. Окружающие долину сопки приобрели фиолетовый оттенок. Сова куда–то убралась. Выдра спешила, уже не пытаясь выбраться из снежного коридора. Сколько бы тянулся этот отчаянный бег — неизвестно. Но там, где дорога пересекала очередное болото, дорожники устроили разворотную площадку, и выдра наконец–то сумела выйти на нетронутый снег. Она немного отдохнула и направилась к реке. Несколько раз ей встречались глухариные наброды, один раз она наскочила на след лося, но только обнюхала их и заторопилась дальше.

А утро разгоралось. Где–то цокала белка, пробовал клюв красноголовый дятел, чем–то возмущался старый куропач. Выдра пересекла заросшую ольховником лощину и выбралась на наледь. До промоины ей оставалось меньше километра, когда со старой лиственницы снялась огромная коричневая птица с крючковатым носом…

В начале лета мы шли на рыбалку и у реки обнаружили следы пиршества хищной птицы. Небольшое вздутие ноздреватого льда было усеяно коричневой и светлой шерстью. Здесь же темнели втаявшие в него часть плоского хвоста, две лапки и небольшой лоскуток шкуры — все, что осталось от выдры.

До промоины оставалось метров двадцать, не больше.

КУКШИ, КЕДРОВКИ И ВОРОНЫ.

Из птиц колымской тайги раньше всех к гнездованию приступают кукши, кедровки и вороны. Они устраивают на деревьях небольшие настилы из лиственничных веток — основание гнезда. На постройку стенок идут мелкие веточки, древесная труха, волокна луба, сухая трава, коконы пауков и насекомых, шерсть животных, береста и кусочки осиных гнезд. Лоточек гнезда выстилается перьями совы, рябчика, глухаря, куропатки.

Гуляют метели, трещат морозы, а здесь зарождается новая жизнь.

Однажды в конце апреля лесорубы заметили гнездо с притаившейся в нем кедровкой. Они окружили гнездо, гладили птице перья, пытались угостить ее колбасой и орешками — кедровка не шелохнулась. Только по широко открытому клюву можно было судить, как птица волнуется. Один из лесорубов снял с руки часы и подсунул их под кедровку. Часы звонко тикали, кедровка опасливо вертела головой, но взлетать не собиралась.

Пришел бригадир, отругал шутников и приказал оставить птицу в покое. Хозяин часов принялся выуживать часы из лотка сучковатой веточкой, но не тут–то было. Стоило часам показаться на краю гнезда, как птица тут же заталкивала их клювом под себя. Пришлось снять кедровку с гнезда. Посаженная на место, она возмущенно скрипнула и снова устроилась на кладке.

Лесорубы оставили возле гнезда горсть кедровых орешков и больше не тревожили птицу. А летом у вырубки летало уже шесть кедровок. Все пестрые, все крикливые. Где птенцы, где родители?..

РЫЖИЙ ХВОСТ.

В конце зимы я подружился с двумя кукшами. Эти красивые и доверчивые птицы жили в нескольких километрах от моей избушки, и я встречал их, когда ходил к Соловьевским озерам. Если рыбалка была успешной, делился с кукшами уловом, а за это они дарили мне свои незатейливые песенки.

Иду себе тайгой, а птицы летят рядом. Если немного обгонят, усядутся на деревья и поджидают. Да не просто поджидают, еще и тивикают. И так хорошо оттого, что кто–то доверяет тебе — даже передать трудно.

Сначала птиц было две. Но как–то утром навстречу мне вылетела только одна кукша, и я решил, что вторая попала в когти ястребиной сове. Я давно на нее зуб имел. Сидит, то ли греется на солнышке, то ли просто дремлет, не понять. А потом глядишь, от зайчонка одна шерсть осталась. Если бы не следы ее когтей и крыльев, ни за что бы на нее не подумал. Маленькая, невзрачная, куда ей? И вот, пожалуйста, теперь нет кукши. Пожалел я бедняжку и даже подумал шугануть хищницу из ружья.

Потом вижу, сидит оставшаяся, как я считал, в одиночестве кукша и держит в клюве мошек. По всему видно, собралась кого–то кормить. Любопытно.

Устроился я на поваленную лиственницу и принялся наблюдать. Некоторое время кукша качалась на тонкой ветке и с интересом рассматривала лиственничные шишечки, висевшие у ее носа. Наверное, она заметила что–то вкусное, но полный клюв мешал достать лакомство, вот она сидела и переживала. Неожиданно птица сорвалась с ветки и, прижимаясь к земле, полетела к низкорослым лиственничкам, что, сбившись в кучку, темнели в стороне от других деревьев. До лиственничек было далековато, и я не рассмотрел, что кукша делала среди них. Вскоре ее рыжие перышки промелькнули над самой тропой, и как ни в чем не бывало она плюхнулась недалеко от меня на ветку. Теперь клюв кукши был пуст. Я решил, что птица наконец–то сможет приняться за лиственничные шишечки, но она явилась только за тем, чтобы посмотреть на меня. Склонив голову, кукша произнесла удовлетворенное «тиву–вить!» и, подпрыгивая в воздухе, улетела.

Я направляюсь к лиственничкам и уже на подходе к ним вижу гнездо, устроенное в развилке низкорослого дерева. Кажется, в гнезде кто–то сидит. Точно. Из лоточка выглядывает знакомый рыжий хвост. Интересно, что она там делает? Может, запуталась в подстилке? Случается, вместе с другим строительным материалом птицы приносят в гнездо различные волокна, волоски, потом запутываются в них и погибают.

Заслышав мое приближение, птица не взлетела, а только втянула голову и замерла. Гнездо в каком–то метре от земли. Наклоняюсь, беру в руки кукшу и осторожно приподнимаю. В глубоком, вымощенном разноцветными перышками лоточке два бледно–зеленых, усыпанных буроватыми пятнами яичка. На вершинках пятна разбросаны пореже, в остальных местах — густо. Яйца довольно крупные, прямо как голубиные. Мне очень хочется рассмотреть их получше, но сегодня холодно, и я опускаю птицу в лоточек. Она умостилась, несколько раз качнула головой и притихла.

Сейчас апрель. Всего неделю назад утренние морозы достигали тридцати градусов, а эти кукши взялись высиживать птенцов! Сколько брожу по Колыме, ни о чем подобном не слышал. Хотя почему? Ведь налим мечет икру в середине января, а медведица в пятидесятиградусные морозы рожает медвежат. Отчего бы и птицам не приспособиться? Стены гнезда толстые, лоточек глубокий, еды хватает. Ведь кроме мошек да комаров кукши едят бруснику, голубику, смородину и даже грибы. При случае они могут подобрать снулую рыбку или заклевать неосторожную полевку.

Пока я возился с кукшей, снег под лыжами потемнел и взялся водой. Наледь! Она уже залила тальники и подбирается сюда. Бедные кукши. Ведь вода может затопить их гнездо.

Возвращаюсь к тропе и начинаю ломать голову, как бы помочь птицам. А что, если поднять повыше гнездо? На соседнем деревце есть неплохая развилка. От нее до земли больше двух метров, и никакой наледи туда не добраться. Перенесу гнездо, и пусть живут себе на здоровье, выводят птенцов.

Интересно, как все это у них организовано? По очереди сидят или одна самочка? Скорее всего второе: чтобы яйца хорошо грелись, птицы выщипывают на брюшке почти все перья, а полураздетым по нашей тайге в апреле не полетаешь.

На дерево, что стоит у самой тропы, опустилась вторая кукша. Она то ли успела побывать в переделке, то ли начала линять: на правом крыле выбилась белая пушинка. В клюве опять какие–то мошки. Где она их добывает? Повертелась с минуту, затем взлетела и направилась к гнезду. Я подождал, пока она покормит сидевшую на яйцах кукшу, и, рискуя провалиться в наледь, перенес гнездо на новое место…

Около месяца назад у меня случилось забавное приключение. Вместе с дровами я занес в избушку комариный рой. Комары на зиму забрались в середину сухой лиственницы и, сбившись в клубок, уснули. Ничего не подозревая, я разрезал лиственницу на чурбаки и свалил их возле печки. Обычно, перед тем как лечь спать, я пристраиваю на угли пару таких чурбаков. Они горят медленно, и их тепла хватает надолго.

Сплю себе, и вдруг в щеку как жиганет. Проснулся, слышу такое знакомое «у–у–у–у–у–у…» Комары! Включил фонарик, а их полна избушка. Злые, ужас! Я пригасил печку, открыл дверь и забрался в спальный мешок с головой.

Утром в избушке холодно, но комаров нет, ни одного. Гляжу, а они лежат на печке сплошным ковром. До последней минуты, значит, льнули к теплу. Я собрал их в коробку и поставил на полку — пригодятся на угощение кукшам. Сейчас свежие комары для них все равно что арбуз или гроздь винограда к новогоднему столу. Добавил немного брусники, настрогал пару горстей мяса. Под кормушку решил приспособить вырезанную из огромного трутового гриба чашку. Такие трутовики кукши встречают в тайге каждый день и, заметив мою чашку, не испугаются.

Утром я прихватил резиновые сапоги и отправился к гнезду. За ночь наледь не поднялась. Как выглядывали у берега верхушки тальников, так и выглядывают. Даже мой след не залило. Может, я поторопился с этим переселением? Птицам наверняка лучше известно, где вода остановится. С какой стати я полез к ним со своей услугой?

Вот и гнездо. Все нормально. Рыжий хвост, как яркий флажок, по–прежнему выглядывает из лоточка. Птица не мигая смотрит на меня из своей утайки. Лишний раз пугать ее не к чему. Пристраиваю на соседнем дереве похожий на лошадиное копыто гриб–кормушку, прячусь за .пару сросшихся лиственниц и ожидаю вторую кукшу.

Наконец появилась и принялась с тревожным писком гонять по веткам. Сядет на одну, чуть повертится — пурх! — и уже волнуется на новом месте. Несколько раз она подлетала к самому гнезду, но тут же, словно в испуге, шарахалась в сторону и снова кружила между деревьев.

Постой, да она же ищет гнездо со своей подружкой и не может найти. Бестолочи! Неужели они не могут перекликнуться? «Ти–ву–тив». Ты, мол, где? А та ей: «Я здесь. Сижу совсем рядом».

На тревожный писк кукши не замедлили явиться две кедровки. Они сразу же включились в общую суматоху. Кедровки скрипели, как ржавые петли, каркали простуженными голосами, свистели. Наконец одна из них обнаружила мой гриб с лакомством, и обе птицы принялись угощаться. Встревоженная кукша даже не смотрела в их сторону. Она искала свой дом и не могла найти.

Я не выдержал, обломком сучка отогнал кедровок и перенес гнездо на прежнее место. Не успел отойти и на десять шагов, как следивший за мной с вершины лиственницы самец опустился на гнездо и восторженно защебетал.

Минут через пятнадцать самец подлетел к гнезду теперь уже с набитым клювом и принялся кормить изголодавшуюся кукшу. Я подозреваю, что где–то рядом у него был тайный склад, добыть так быстро корм иным путем просто невозможно.

В следующий раз я попал к кукшам только через три дня. У самой избушки разгулялась наледь. О том, чтобы пробиться к Соловьевским озерам, нечего было и думать. Да я туда не очень и торопился: у птиц корма, по–видимому, хватало.

Когда же на четвертый день я подошел к тому месту, где было гнездо кукш, то был поражен. Везде, куда ни бросишь взгляд, гуляла наледь. Ближе к реке она дымилась, урчала, брызгала сердитыми фонтанчиками. Достигнув деревьев, вода успокаивалась и тихо струилась между стволами, захватывая новые и новые участки.

Я бросился к кукшам. Самца я заметил еще издали. Нахохлившись, он сидел на суховерхой лиственнице, тихий и безучастный. Ломая тонкую ледяную корку, добрался я до гнезда и застыл на месте. Вода давно поднялась к самому гнезду и залила его больше чем на половину. В глубоком лоточке, все так же втянув голову, сидела кукша. Из льда выглядывал только ее рыжий хвост.

ВОРОН.

Не знаю, есть ли в мире другая птица, о которой было бы сочинено столько сказок и легенд. Птица, живущая триста лет, птица вещая, птица мудрая. Всю свою долгую жизнь ворон проводит в мрачном одиночестве, питается одной падалью, первым прилетает на поле битвы, чтобы собрать там страшную дань…

В действительности ворон живет всего шестьдесят— семьдесят лет. Правда, и этот срок огромен, ведь большинство наших птиц не живет дольше десяти лет. Ворон — самая крупная певчая птица. Он находится в одном отряде с соловьями, дроздами, иволгами. Известно, что ворон — таежный санитар, и трупы зверей — его законная добыча. Вместе с тем, обладая крепким клювом и сильными крыльями, он успешно охотится за грызунами, молодыми птицами и ловит зайчат.

Всю долгую зиму ворон держится особняком, но в апреле чаще встречается в паре. Большие черные птицы играют в небе словно два легких мотылька. Они то поднимаются в высоту, то резко пикируют к самой земле, то шутя нападают друг на друга. А наигравшись, усаживаются рядышком и принимаются перебирать друг другу перья или нежно касаются один другого клювами, словно целуются.

Ворон — нежный супруг и заботливый отец. Он кормит самку и птенцов, пока малыши не оперятся. Во время насиживания и выкармливания самка не оставляет гнезда, поэтому потомство воронов хорошо сохраняется.

НА СТОЛОВОЙ СОПКЕ.

Обычно эта осторожная птица держится в стороне. Неторопливо проплывает над тайгой, кинет в небо грустное «крун–крун», и нет ее. Я никогда в воронов не стрелял, даже криком пугать не пробовал, а доверия все равно никакого.

Но вот однажды на перевале Столовой сопки вижу, прямо ко мне летит ворон. «Эта мудрая птица, наверное, поняла, что меня бояться нечего», — подумал я.

Подлетев, ворон начал кружить над самой головой. Я же ни с того ни с сего давай декламировать:

Ворон к ворону летит, Ворон ворону кричит: — Где нам, ворон, отобедать? — Как бы нам о том проведать?

Вот так читаю стихи, а он кружит и не собирается улетать. .

— Слушай, может, ты голодный? — Достаю бутерброд, ломаю его пополам. — Здесь масло, сыр, даже ветчины немного. Давай, ворон, замори червячка.

Оглядываюсь, где бы пристроить гостинец, и вдруг замечаю, снег у ног взрыт. На свежей пороше угадываются отпечатки больших крыльев, чуть в стороне чернеет перышко. Что здесь произошло? Может, ворон с кем–то дрался? Ничьих следов, кроме вороньих, не видно.

А не откапывала ли птица какую–нибудь добычу? Снег порушен только в одном месте, к тому же ямки довольно глубокие. Поглядывая вполглаза на все еще кружащего ворона, снимаю лыжу и принимаюсь раскапывать снег. Он плотно сбит ветрами. К тому же лыжа не лопата. И копать неудобно и сломать страшно.

Наконец показались ягель и листочки брусники. Внимательно разглядывая каждую веточку, продолжаю расширять яму. Ага, вот попался комок белого пуха. Такой длинный и нежный пух может быть только у зайца. Наверное, где–то здесь лежит беляк. Рискуя остаться без лыжи, отваливаю новые глыбы, и вот наконец открывается бок матерого беляка. Пробую вытянуть застывшего зайца из ямы, но ничего не получается. Туда–сюда качается, а подаваться не хочет. Что–то там его держит. Нужно копать снова. Вот лыжа цепляется за коричневую от ржавчины проволочку. Ясно. Зверек в петле. С осени здесь была заячья тропа, и кто–то, насторожил петлю.

Оставляю добычу в яме, рядом кладу свой бутерброд и отхожу в сторону. Описав полукруг, ворон прогундосил удовлетворенное «крун–крун» и упал возле копанки.

Интересно, как он узнал, что здесь заяц? Может, еще с осени знал об этом, заметил бившегося в петле беляка, но приблизиться побоялся: вдруг петля схватит и его? А может, просто летел сегодня утром и учуял зайца под метровым снегом.

Найти зайца–то он нашел, да не по зубам, вернее, не по клюву оказался утрамбованный непогодой снег. Или это я ему помешал? Поэтому–то и кружил. Уходи, мол, поскорее, сам откопаю. Птица голодная летала, а я ей стихи декламировал. Чудак.

ГЛУХАРЬ.

Костер дышит теплом, поигрывает синеватыми живчиками, пыхкает в небо струйками дыма. Восток уже взялся зарей, но под деревьями еще стоит полумрак. Лежу на подушке из веток кедрового стланика и слушаю тайгу. Она пока не проснулась. Только пощелкиванье костра да журчание речки наполняют предрассветную тишину. Но в ней угадываются и торопливые заячьи прыжки, и осторожные шаги хитрой лисы, и тяжелая поступь лося. Вчера их следы встречались несколько раз. Лиса и заяц пересекли дорогу и исчезли среди кустов, лось же вышел на накатанную колею и не оставлял ее километра два. Величиной чуть ли не с суповую тарелку, отпечатки его копыт хорошо видны на талом снегу. Сейчас эти звери гуляют по тайге и очень даже может быть, один из них прохаживается совсем рядом.

Нужно вставать и идти проверять поставленные на налимов жерлицы. Вечером на одну из удочек клюнул настоящий рыбий дедушка. Толстый и усатый. Еще пару таких налимов, и рыбалку можно считать удавшейся.

Вода сонно журчит, перекатываясь на осклизлых камнях, погулькивая тугими струйками на стремнине. У берега снег растаял, и сухая осока пружинит под ногами.

Неожиданно в перезвон речных струй вплетается новый звук: «чок–чок–чок–чок!» Словно кто–то старательно застучал деревянными ложками. Кажется, дятел. Нет, не он. У дятла это получается звонче и более отрывисто.

Стихло и снова: «чок–чок–чок–чок». Река мешает слушать, и я отхожу подальше от берега. Чоканья уже не слышно, но зато явственно доносится глухой скрежет. Кажется, кто–то принялся соскабливать пригоревшую картошку с огромной чугунной сковороды.

И чоканье и вжиканье принадлежат одной птице. Это понятно сразу. Но какой?

Песня доносится с невысокой террасы. Вчера я рубил там лапник и проторил тропу. Стараясь не звякнуть, опускаю котелок в снег и выбираюсь на нее. Вчерашние следы хорошо заметны, каждый заполнен густой тенью, и я ступаю в них, как в воду.

Впереди узкая лощина. Она обтекает террасу, и по ней можно подобраться к разыгравшейся птице. Теперь ее песня чуть слышна. Вдруг окажется, что там пичуга с воробья ростом, не стоит внимания. Но какая–то чарующая особинка есть в песне, и чувствуешь — не успокоишься, пока не узнаешь, кому она принадлежит.

В конце лощины куст стланика. Он почти весь под снегом, но одна лапа выглядывает наружу, и, придерживаясь за шероховатый ствол, я выползаю наверх.

Совсем рядом, метрах в двадцати, а может и ближе, огромная бородатая птица. Глухарь! Я видел его одно мгновение, потому что сейчас же пригнул голову. Нужно подвинуться чуть вправо, и тогда можно прикрыться веткой.

Стараясь не дышать, по миллиметру перемещаюсь в сторону куста, а перед глазами он. Огромный–огромный, с широким лопатообразным хвостом, приопущенными крыльями и чуть запрокинутой головой. Хоть бы не улетел. Кажется, насторожился. Нет, снова зачокал. Лоб мой упирается в острый сук, по лицу скользят прохладные хвоинки. Можно выглянуть.

Глухарь еще ближе, чем был минуту назад. Сделал несколько шажков туда и обратно, щелкнул, вытянув шею, царапнул крыльями сухой наст. «Чок–чок–чок–чок… К–ж–ж–ш–ш…».

Затем присел, словно начиная танец, снова вытянул шею и вдруг развернул веером хвост. На каждый такт он раскидывал и складывал крылья, будто радовался, до чего здорово это у него получается!

Уже достаточно светло. Можно хорошо разглядеть ярко–красную бровь, массивный крючковатый клюв, покрытые густыми перьями лапы. На хвосте у глухаря белые пестрины, такая же пестрина на крыле. Передо мной не просто глухарь. Это хозяин тока. Через полторы–две недели здесь начнутся настоящие турниры, а сегодня он прилетел посмотреть, все ли готово к предстоящим схваткам, да не удержался и заиграл песню.

Глухариный ток — одно из самых чудесных явлений в нашей тайге.

Каждую весну к облюбованному сто, а может, несколько тысяч лет назад месту слетаются глухари и глухарки со всей окрестной тайги. У этих птиц не бывает постоянных пар, и живут они в течение года отдельно друг от друга. Весной же глухарка выбирает себе самого сильного и смелого бойца, самого талантливого исполнителя токовых песен. И конечно, каждому глухарю хочется стать таким избранником, вот они и сражаются.

Обычно потасовки никакого увечья глухарям не наносят. Ну, потеряют одно–два пера, получат небольшие царапины, и все. Проигравший улетит с тока, а победитель завоюет сердце глухарки.

Но главное в турнирах — песня. Есть настоящие солисты, а есть и заурядные исполнители, обычно молодые петушки.

Возвращаюсь к костру, когда солнце уже всплыло над лиственницами. Сегодня я стал богаче: мне довелось услышать самую древнюю песню тайги. Хорошо, что со мной не было не только ружья, но и фотоаппарата. Не надо пугать глухаря. Пусть эта пришедшая из глубины веков птица живет.

РЯБЧИК.

В конце апреля, когда подтает снег у стволов тополей и лиственниц, начинается ток рябчика. Эта маленькая, величиной с домашнего голубя, птица часто встречается в заросших ольховником поймах ручьев и рек. Рябчик и рябочка — верная супружеская пара, и свой ток лесной петушок, так многие натуралисты называют рябчика, совершает на давно занятой им территории. Никакого соперника там нет и быть не может. И соперник, и битва, и победа мнимые, но тем не менее рябчик относится к весеннему турниру очень серьезно и проводит его с большим увлечением.

Ранним солнечным утром он отправляется в обход своего участка и «сражается» со всем встреченным им на пути, будь то гнилой пень, выглядывающая из сугроба стла–никовая лапа или отвалившийся от ивы кусок коры. И чем крупнее «соперник», тем азартней «битва». Распустит хвост, разведет крылья и давай наскакивать на какую–нибудь ветку. То кружит возле нее, то вызывает свистом на поединок, а то ухватит за верхушку и давай трепать. Знай, мол, наших!

От веточки подался к темнеющей на краю поляны коряге и снова в «драку»…

А где–то, может в сотне метров отсюда, другой рябчик столь же азартно «сражается» с другим пнем или кустом, но чтобы померяться силой между собой, — ни–ни. Да в этом и нет необходимости. Вот если на занятую парой рябчиков территорию заберется одинокий петушок, тогда другое дело. Здесь без драки не обойтись, и обычно побеждает владелец участка.

В тайге не найти другой птицы, которая может затаиться так, как рябчик. Серое с черными и рыжими пестринами оперение настолько удачно гармонирует с цветом коры и веток, что перелетевшего на тридцать—сорок метров и севшего буквально на виду у человека рябчика отыскать почти невозможно. Прижмется к ветке, вытянет шейку — настоящий сучок.

Правда, если очень хочется увидеть рябчика, искать его не обязательно. Надо сделать из ивовой ветки тоненький свисток, спрятаться возле зарослей ольховника и постараться издать звук «ти–и–ти–и–ить». Вскоре донесется ответный свист петушка. Мол, слышу, «иду на вы!» Теперь нужно быть очень внимательным и осторожным. Рябчик с легким шумом начинает перепархивать с дерева на дерево и приближаться. Метрах в двадцати он опускается на землю и передвигается пешком. Вот он совсем рядом. Выбежал из–за куста и остановился. Сам настороженный, шейка вытянута, глаза внимательно смотрят вокруг: «Где он? Где осмелившийся посягнуть на мою территорию!..».

Иногда охотники пользуются доверчивостью рябчика, подманивают его с помощью свистка и стреляют. И как ни странно, совесть у них спокойна. Мол, ничего особенного не случилось.

А произошла трагедия. Ведь рябчики образуют пары еще осенью и держатся друг возле друга зиму, весну и начало лета. Если рябчик погибнет, то в этот год курочка не устраивает гнезда и не несет яйца. Когда же гнездо построено до гибели рябчика, то самочка несет жировые яйца — такие, из которых не выведутся птенцы…

Однажды мы заготавливали лес недалеко от реки Бу–юнды. Рядом с нашей избушкой в гривке густой прибрежной тайги жила пара рябчиков. Мы часто встречали их, птицы к нам привыкли и почти не боялись. Утром выйдешь из избушки, а рябчик свистит, словно здоровается. Хорошо…

Недели через две после того, как вскрылась Буюнда, приехал к нам знакомый рыбак. С собой у него удочки, ружье. Ружье на медведя. Их и правда вдоль реки ходило много, прямо тропы набили. Парень он как будто неплохой, свободного, места в избушке сколько угодно, решили — пусть живет, авось и нас рыбкой побалует.

В то утро задождило, и мы задержались с выходом на работу. Сидим в избушке, чай пьем, транзистор слушаем. Рыбак еще с вечера к Буюнде ушел. Вдруг слышим: «Бум!» Что за стрельба? Оказывается, наш гость возвращался с рыбалки, увидел сидящего на ветке рябчика и метров с пятнадцати…

Мы на браконьера чуть ли не с кулаками. Крик, шум. Короче, выставили его с нашего стана, а рябчика кто–то забросил на крышу избушки. Вскоре дождь перестал, и мы отправились на работу.

Вечером возвращаемся, а рядом с рябчиком сидит курочка. Отличить их легко. У петушка на голове хохолок, а на шейке черный галстук. У курочки ни хохолка, ни галстука нет. Подходим ближе, она перелетела на дерево, ждет, когда мы в избушке скроемся. От такого соседства настроение, конечно, хуже некуда. Забрались на крышу, сняли рябчика и бросили подальше, так, чтобы рябочка не увидела. Ничего, думаем, день–два потоскует и забудет. Птица все–таки, не человек.

Но не тут–то было. Как только утром показываемся из избушки, она уже на лиственнице, словно ждет нас. Идем, а она с дерева на дерево перелетает, пока не приведет к самой вырубке. Вечером та же картина, только в обратном порядке.

Мы друг на друга смотреть не можем. И добром ей объяснили, и пугать пробовали — ничего понимать не хочет. Провожает, и все. Туда и обратно, снова туда и снова обратно. Так до самого сентября возле нас и держалась.

Осенью мы вывезли заготовленные бревна и уехали в поселок. Что потом стало с рябочкой, не знаю…

ГУТТАПЕРЧЕВЫЙ СНЕГ.

Что, если я тебе скажу: а снег растягивается! Честное слово. Не веришь? И правильно. Он же не резиновый. Я бы и сам не поверил, если бы не видел своими глазами. Дело так и было.

В прошлом году я к Щучьим озерам всю зиму вдоль ручья ходил. Ручей небольшой, но бойкий. Не один десяток лиственниц подмыл и на мох уронил. Некоторые лиственницы поперек ручья легли и превратились в мостики. В январе эти мостики от снега раза в три толще становятся. А по ним белки, горностаи, соболи из долины в заросли кедрового стланика бегают. Несколько раз даже росомаха проходила.

И что интересно, все эти звери из долины на сопку по одним мостикам переходят, обратно уже по другим. Правило у них такое, что ли? Одни белки никаким законам не подчиняются и бегают как попало.

К Щучьим озерам весна рано приходит. У нас возле поселка еще ни одной проталины, а там уже стланик из–под снега высовывается. Особенно интересно после полудня. Тепло–тепло. Только хочешь лыжу переставить, а стланик из–под нее — щелк — и выскочил. Отойдешь на несколько шагов, хочешь не хочешь — оглянешься. Стоит на белом искристом поле одинокая веточка и качается. Пушистая, нежная и немного заспанная. Но все равно радостная.

Кажется, так и кричит каждому: «Вот она я! Уже выспалась и теперь хочу поиграть с солнышком!».

Иду я вдоль ручья, с этими веточками здороваюсь, и вдруг — стоп! Лежало через ручей одно бревно, а теперь два. Я сначала даже головой завертел — туда ли иду? Потом к бревнам присмотрелся и удивился еще больше. Оказывается, это снег сполз с дерева и повис над ручьем. Толстенная снежная колбасина.

Не просто висит, а еще и мостом служит. Горностаи, белки, всякая мышиная мелочь по нему туда–сюда следов натропили.

МАЙ.

В этом месяце много жаркого солнца и пушистого снега, проливных дождей и затяжных метелей. Утром жужжат мухи и кусаются комары, а к вечеру запуржило и насыпало снега чуть ли не по колено. И выстраиваются в прихожей в один ряд валенки, ботинки, резиновые сапоги и туфли–босоножки. Собираясь выйти на улицу, сомневаешься: так ли оделся?

А вот тополям сомневаться не приходится. Весна уже вдохнула в них жизнь, и их ветки заблестели, умытые первым дождем. Прикрытые колпачками–чешуйками почки набухли, ждут своего часа, чтобы дружно выкинуть навстречу солнцу клейкие листочки.

Растущий у дороги ивовый куст, не ожидая погоды, смело раскрыл свои неяркие цветы. По буроватым побегам, словно цыплята, разбежались серебристо–серые комочки. Теплые и нежные. И уже гудит над ними сердитый шмель, вжикают быстрые мушки.

ФИЛИН.

В апреле и мае над ночной тайгой часто разносится мощный зов: «бу–гу–гу–у–у». Кажется, его рождает сама ночь, и у заночевавшего возле костра охотника душа уходит в пятки. В ответ летит более низкий звук, напоминающий пароходный гудок или глухое мычание: «у–у–у–у». Это перекликаются красивейшие в мире совы — филины. Сейчас у них пора насиживания, и, отправляясь на охоту, филин сообщает об этом сидящей в гнезде подруге. Она отзывается, и над деревьями плывет эхо их голосов.

Другие птицы обычно снесут все яйца, а затем уже принимаются их насиживать. Глухарка, например, в это время даже участвует в токовании. Прикроет яйца травинками, сухими веточками и отправляется на ток. Самка филина начинает насиживать сразу же, как только в гнезде появляется первое яйцо. А несет она их довольно редко — одно яйцо через три–четыре дня. Вот и получается, что в одном гнезде находятся еще не проклюнувшееся яйцо, только что родившийся пуховичок и солидный, с пробивающимися сквозь пух перьями филиненок. Такой выводок самка уже может на время оставить, чтобы слетать на охоту. Старшие совята согреют младших и даже насидят яйцо.

Выводки мелких птиц покидают гнездо на втором месяце жизни и вскоре начинают добывать еду самостоятельно. Птенцы филина даже после вылета из гнезда долго находятся на попечении родителей.

Основной корм филинов — млекопитающие от полевок до крупных зайцев. Для успешной охоты филину нужно неслышно подкрасться к своей жертве. Это возможно благодаря рыхлому и мягкому оперению. Даже большие перья хвоста и крыльев птицы покрыты нежнейшим пухом. За своим оперением филин ухаживает очень тщательно и тратит на это много времени. Он долго и с видимым удовольствием купается под проливным дождем, стараясь промыть каждое перышко.

У филина неподвижное глазное яблоко, зато он может делать головой почти полный оборот. И без какого–либо видимого усилия. Идешь вокруг него, он смотрит на тебя в упор, не отрываясь, а голова поворачивается как на шарнире. Зрение у него отличное. Он видит летящую на большом расстоянии мелкую птичку, если даже глядит против солнца. А то, что он днем подпускает к себе людей, не что иное, как большая его доверчивость. Ведь у филина нет врагов, и он никого не боится.

Самое же замечательное у этой большой хищной птицы — слух. Филина закрывали в совершенно темном помещении и пускали туда мышь. Филин хватал ее без промаха. Говорят, он слышит даже шум, который создает ползущий в земле червь.

Сейчас филинов осталось совсем мало, и нужно приложить все усилия для того, чтобы сохранить эту редкую и красивую птицу.

ИЗБУШКА НА ЛАКЛАНДЕ.

Если тебе придется побывать на Лакланде, можешь остановиться в нашей избушке. Она стоит на небольшой морене при впадении в реку необыкновенно быстрого и прозрачного ручейка Тайный. Мы с братом построили ее лет десять назад. У этой избушки я впервые встретил филина.

Заметили мы с Леней, что по ночам нас посещает какая–то птица. Я и раньше видел отпечатки крупных лап и крыльев на снегу рядом с избушкой, но был уверен, что это глухарь. Его наброды встречаются по всему болоту, ничего удивительного, если он заглядывает и на нашу морену. За это время к нам, не считая росомахи, приходили в гости заяц, белка, горностай, залетали поползень, кукши, кедровки и куропатки. Но больше всего нами, вернее нашими припасами, интересуются полевки. Откуда эти лесные зверьки узнали вкус сухарей, макарон и других продуктов? Только оставишь на столе тарелку с супом или кружку с чаем— полевка тут как тут. Смело взобралась на тарелку, бултых в нее и поплыла. И тебе неприятно, и полевке горе.

Зайца привадил к избушке Леня. Мы привезли с собой мешок проваренных в стланиковой хвое капканов. Все они переложены травой. Трава зеленая, душистая, мы ее специально сушили под навесом. Леня отнес охапку в конец морены, где проходила заячья тропа.

Заяц почти каждую ночь поднимался к нам, делал круг у избушки, затем направлялся к сену. Усаживался на задние лапы и не спеша выбирал понравившиеся травинки. Был заяц «хуторянином», ни с кем дружбы не водил, и ни разу его следы не уходили дальше левого берега Тайного. Сена он съедал немного. Так, лишь бы попробовать. Его больше привлекал мешок из–под приманки, брошенный тут же за ненадобностью. В грубой, пропитанной сукровицей ткани заяц выгрыз две большие дырки. Любопытно, что у сена заяц оставлял немало объедков, возле мешка не валялось и ниточки.

Как–то часов в пять утра Леня разбудил меня и с тревогой заявил, что где–то кричал ребенок. Брат сидел на краю нар в наброшенной поверх майки куртке и в валенках на босу ногу. Голыми коленками он сжимал ружье:

— Я сквозь сон слышу, кто–то кричит, — рассказывает он. — Понимаешь, вот так: «уве–уве–уве!» Хочу проснуться и не могу. Потом пересилил себя, открыл глаза, а за стеной ребенок плачет.

Быстро одеваюсь. Берем фонарик и за дверь.

Сплошная темень. В луче фонарика медленно проплывают снежинки. Освещаем припорошенные снегом лиственничные стволы, черные кустики карликовой березки, сугробы. Вокруг избушки никаких следов.

— Эге–гей! — кричу в темноту. Темнота, как вата, поглощает мой крик. Кричу еще и еще, словно пытаюсь разбудить тайгу. Но в ответ только холодные снежинки в лицо. Леня поднимает ружье и стреляет в беззвездное небо. Снопик пламени вырывается из ствола, выстрел рвет тишину, но через мгновение она снова властно обнимает все вокруг. Стоим и слушаем. Если затаить дыхание, то слышен шум крови в висках и шорох падающих снежинок. Больше ничего.

Возвращаемся, подкладываем в печку дров и пьем чай. Потом я зажигаю еще одну свечу и берусь за дневник. Леня пробует читать книгу, но то и дело отрывается от нее и прислушивается.

— С чего это тебе дети стали чудиться? — обращаюсь я к брату.

Леня откладывает книгу и принимается доказывать, что он был прав.

— Ну, хорошо. Верю. Только, может, не ребенок? Птица какая или зверь?

— Ребенок!

А утром по дороге к ручью на самом спуске с морены Леня нашел полуразорванного зайца. Зверек уже застыл. Он лежал на боку, раскинув сильные лапы. Спина была в крови, на животе зияла большая дыра. На снегу отпечатались огромные крылья. Те самые крылья, гофрированные оттиски которых мы несколько раз видели около избушки. Здесь же на спуске глубокие наброды мощных лап и след волока. Выстрел, по–видимому, вспугнул ночного хищника, он бросил добычу и больше сюда не возвратился.

Заяц–беляк, одетый в роскошную зимнюю шубу, был из матерых и уже не раз попадал в переделки. Правое ухо от самого основания до черной верхушки было разорвано. Это случилось давно. Ухо зажило, несколько раз вылиняло, и зверек, верно, привык к такому треухому состоянию. А может, уродство и сделало его отшельником. Кто знает, как к этому относились другие зайцы?

Велика и сильна была напавшая на зайца птица. Однако справиться с треухим с ходу ей не удалось. Заяц дважды вырывался из когтей и выбил несколько светло–коричневых перьев. Правда, каждый раз ему удавалось сделать только несколько прыжков, но следы говорили о том, что заяц сражался до последнего.

С тех пор началось. Порой мы не спали до полуночи, подхватывались и выскакивали по малейшему шороху, но хищник себя не обнаруживал, хотя ухал, дразнил и пугал нас сколько ему хотелось.

Как–то утром я отправился за дровами да так и застыл у поленницы. Кедровки, кукши, синицы, чечетки слетелись со всей Лакланды и устроили возле нашей избушки базар. Кричат, суетятся, перепархивают с ветки на ветку. Сначала я не понял, в чем дело, а присмотрелся — охнул. На толстой коряжине сидит огромная светло–бурая птица с яркими пестринами на груди, над большой, втянутой в туловище головой торчат острые рожки.

— Филин! Леня, филин!

Хлопает дверь, брат выскакивает из избушки.

— Ты чего? — спрашивает он, а сам гоняет глазами по лиственницам.

— Ниже. Ниже смотри.

Леня наконец замечает птицу, морщит лоб и качает головой:

— Ой–ой–ой! Вот это громадина! Филин завозился на коряжине.

— Ах ты, враг, ах, печенег! — зашипел на него Леня. И мне: — Давай подойдем. Говорят, он днем слепой, как крот.

Заметив нас, птицы засуетились, часть их благоразумно перебралась на дальние сухостоины. Но были и такие, что, словно дождавшись поддержки, запрыгали перед самым филином. Тот переступил с ноги на ногу, защелкал клювом. Перья на загривке поднялись дыбом. Теперь можно было хорошо рассмотреть толстые, покрытые перьями лапы, большие острые когти, которыми филин вцепился в корягу. Его клюв мне показался небольшим, а может, его скрывали перья. Удивили уши. С виду они как настоящие, а на самом деле всего лишь пучки перьев. В какой–то момент перышки разделились, и стал виден просвет между ними.

Огромные глаза с ярко окрашенной роговицей смотрели на нас до того внимательно, в них таилась такая глубокая мысль, что мы невольно замерли.

Филин наклонился, развернул огромные крылья и бесшумно сорвался с коряги. Птичья мелочь взорвалась щебетом, изо всех сил заорали кедровки, а он, огромный и невозмутимый, скрылся между деревьями…

ОЛЕНЕНОК.

Май — месяц рождения оленят у северного оленя. Природа неласково встречает этих симпатичных, с большими подвижными ушами, тонкими ножками и выразительными грустными глазами малышей. Везде глубокий снег, ночью подмораживает, а олененок не умеет не то что бегать, а даже стоять. Первый час своей жизни он проводит прямо на снегу, и мать тщательно вылизывает его мокрую шерстку. Если же она поленится сделать это, кончики ушей или ножек новорожденного обморозятся и отомрут.

Оленуха не умеет кормить малыша лежа и не может ничем помочь ему, чтобы он поднялся. Она волнуется, хоркает, вертится на месте, как бы уговаривая олененка самому справиться с этой задачей. Скользя копытцами, он пробует встать, но ноги не слушаются его, и олененок снова оказывается на снегу. Горе ему, если он свалится в яму или покатится с крутого склона. Собравшиеся к месту отела вороны, лисы и песцы тут же набрасываются на беззащитного малыша. Правда, важенка пытается отогнать хищников ударами копыт и рогов, но это ей не всегда удается. Интересно: если подражать крику ворона, оленухи волнуются, хоркают чаще, чем обычно, и обнюхивают оленят, как бы проверяя, все ли в порядке.

Наконец олененок поднялся, отыскал вымя и принялся сосать. Оленуха' продолжает тщательно вылизывать его, время от времени хоркая.

В первый день важенка еще может принять чужого олененка, но дня через три–четыре она запомнит своего малыша в «лицо», и тогда уже подсунуть ей приемыша почти невозможно.

Олененок легко узнает голос матери среди хорканья десятка, а то и сотни оленух и радостно отзывается на него. Если же потеряется, остается на месте день–два, а то и три. Мать хорошо запоминает, где в последний раз кормила малыша, и обязательно возвратится к нему.

Вскоре олененок научится ходить и быстро бегать. Он сможет убежать даже от волка. Теперь он всюду следует за матерью до будущей весны.

У СТАРОЙ ВЫРУБКИ.

Вчера гуляла метель, а сегодня настоящая весна. Тепло, под снегом лопочет ручеек, в кустах карликовой березки посвистывает возвратившийся из Африки зеленый конек. Кедровый стланик распарился на солнце и дышит густым смолистым ароматом. Я разделся до пояса, устроился на куче лапника и стал поджидать появления снежных баранов. Обычно в это время они спускаются к водопою и должны пройти в тридцати шагах от меня.

Баранов не видно. Может, ушли за перевал, а может, спят за одним из останцев, Я часто удивляюсь поведению этих животных. Зимой, не обращая внимания на злой, убивающий все живое ветер, взберутся на скалу и часами стоят на сорокаградусном морозе. Летом же отыщут самый солнцепек и лежат, словно никак не согреются. Им бы пощипать травы, сходить к водопою, а они как привязанные.

Над сопками показался ворон. Он плывет в небесной сини, лишь изредка пошевеливая широкими крыльями. Если бараны спрятались за камни, ворон обязательно сделает над ними круг. Ни кричать, ни нападать не будет, проверит, все ли в порядке, и полетит дальше. Наверное, животные уже привыкли к этим визитам, а может, даже знают, зачем этот «санитар» их посещает. Что ни говори, а ощущение не из приятных, если кто–то неотступно следует за тобой и ждет не дождется твоей смерти.

От сопок ворон переместился к долине и заходил над нею широкими кругами. Вот он завис над гривой темнеющего под сопкой лиственничника, затем стал проваливаться вниз. В каком–то метре от деревьев круто взмыл вверх и снова поплыл в небесной выси. Круг, другой, третий. И все над лиственничником. Просто так ворон над одним местом кружить не станет.

Торопливо одеваюсь, подхватываю лыжи и, проваливаясь в снег, выбираюсь на дорогу. Ворон заметил меня, прогундосил тоскливое «крун», но улетать не собирается.

От озера дорога идет вдоль ручейка, что спрятался в заросли кустарниковой березки. У нас такие заросли называются ерником. Над ними возвышаются ветвистые лиственницы. На этих деревьях любят распевать свои песни пеночки–веснички и зеленые коньки. Коньки — строгие индивидуалисты, и каждый исполняет свою партию на отдельном дереве. Зато пеночкам больше нравится хоровое пение. Соберется их пять–шесть на одной ветке и как ударят в пять–шесть «флейт», аж звон по тайге идет.

Я никак не могу уловить момент возвращения этих птиц из теплых краев. Видел, как появляются кукушки, кулики, трясогузки. Однажды даже наблюдал прилет ласточек. Но вот подстеречь возвращение с юга коньков и пеночек не удавалось. Поглядываю, поглядываю в небо — нигде ни одной стайки. Потом смотрю, а в кустах этих птичек словно из мешка насыпано. Шмыгают туда–сюда серыми мышками, как будто никуда и не улетали.

За ерником дорога сворачивает на длинное, заросшее багульником болото. Не успел сделать по нему и десятка шагов, как чуть не упёрся в трех оленей. Они стоят боком ко мне и внимательно смотрят в сторону приткнувшейся к болоту небольшой сопочки. Лиственничная грива закрывает от меня склон сопки, и я не вижу, что их там заинтересовало. Осторожные животные услышали шум, повернули ко мне головы и снова уставились на сопочку. Хвосты плотно прижаты, животные переступают с ноги на ногу, встряхивают рогами, прядут ушами. Все три оленя — важенки и самые настоящие дикарки. Это видно и по длинным хвостам и по самим оленухам — высоким, стройным, подтянутым. Мне редко приходилось так близко наблюдать диких оленей. По–видимому творится что–то необычное, иначе они давно бы бросились наутек.

Стараясь не делать резких движений, иду прямо на стоящих посреди дороги оленей. Когда до них остается метров пять, важенки, словно опомнившись, бросаются на обочину. Там глубокий снег, и они проваливаются по самые животы. Остановились и глядят на меня как будто с укором.

Наконец и лиственничная грива. За ней открывается старая вырубка. Чернеют пни, догнивают штабеля брошенных жердей. У двух высоких толстых пней остов палатки. Чуть дальше рядами ржавых гвоздей щетинятся вешала для рыбы. Там всегда выливают рыбный рассол, и туда заворачивают олени, лоси, снежные бараны и даже зайцы. Сейчас под вешалами пусто. Только взрытый снег да разбегающиеся во все стороны цепочки куропачьих набродов. Перевожу глаза немного в сторону и вижу… волка. Он стоит у расщепленного пня и внимательно наблюдает за мной. До зверя полсотни метров.

Не знаю зачем, я присел и этим движением вспугнул волка. Он развернулся и, горбясь, побежал к лиственничнику. Двигался он медленно, мешал глубокий рыхлый снег.

Несколько раз волк проваливался по грудь, тогда его хвост вытягивался в одну линию с хребтом, а голова подавалась далеко вперед. Он делал несколько прыжков и, добравшись до более плотного участка, снова переходил на рысь. У опушки остановился, еще раз посмотрел в мою сторону и исчез за деревьями.

Ворон, о котором я забыл и думать, снова прогундосил свое «крун–крун», затем описал надо мной широкий круг и, посвистывая крыльями, устремился вниз. Я думал, он исполнит пируэт и опять уйдет в небо, но у самой земли ворон вдруг зачастил крыльями и опустился на пень.

Установившуюся над вырубкой тишину будит пронзительное вжеканье. Только теперь обращаю внимание, что на одной из дальних лиственниц собралась стая кедровок. Там же суетится и рыжая кукша. Вот одна из кедровок снова произнесла скрипучее «вжек» и слетела в снег. Следом посыпались остальные птицы. Ворон заволновался, посмотрел в мою сторону, но остался на месте. Осторожная птица.

Что же там случилось? Подхожу ближе и вижу на снегу оленя. Кедровки окружили его со всех сторон и долбят тяжелыми клювами.

— Кыш! Пошли отсюда! — машу на них руками. Птицы с недовольным скрипом перелетают к деревьям и рассаживаются на нижних ветках.

Олень лежит, подмяв под себя выглядывающий из–под снега куст жимолости. Бок и шея разорваны. Кровью обрызган снег. Головой олень закопался в него. Наружу выглядывают только небольшие рожки. Это важенка, к тому же она скоро должна была принести олененка…

Вездесущие кедровки испестрили все тонкими крестиками. Под их узорами проглядывают похожие на ромашки волчьи следы.

Птицам надоело ждать, когда я уйду, они дружно сорвались с лиственниц, перелетели к опушке и устроили там скандал. Туда же направился ворон. Птичий гам вспыхнул с новой силой. Что они там делят? Как раз оттуда волк пригнал оленуху. Может, важенка не единственная его жертва? Случается, волк разрывает до десяти оленей. Снимаю лыжи и направляюсь к галдящим кедровкам.

Важенка убегала от волка широкими прыжками. В снегу на расстоянии трех–четырех метров друг от друга выбиты глубокие ямы. Хищник держался проторенной оленухой дороги и, конечно же, легко догнал ее.

Огибаю штабель бревен и застываю в изумлении. На небольшой проталине среди кустов прошлогодней пушицы лежит олененок. Самый настоящий, живой, величиной с зайца. Он даже немного похож на зайца: большие уши, круглая мордашка и выразительные, широко расставленные глаза. Он совсем недавно родился, и шерстка на нем слиплась, словно малыш побывал под дождем.

Снимаю свитер, заворачиваю в него олененка и, даже не вернувшись к озеру за оставленными там вещами, бегу к избушке. Олененок несколько раз дернулся, пытаясь освободиться от пропахшей дымом и потом одежды, но скоро согрелся и притих.

ЩУКА.

Как только лед на озерах и реках отойдет от берегов, начинается нерест щуки. Иногда это случается в мае, иногда в июне. В эти дни, забыв всякую осторожность, щуки выходят на мель, трутся о кусты, пни, стебли травы, оставляя за собой крупную, клейкую икру.

Эта повсеместно обитающая ловкая хищница обросла таким количеством сказок и легенд, что бывает очень трудно отличить правду от вымысла. Я читал, что щука живет триста–четыреста лет, что она достигает веса более ста пятидесяти килограммов, что у щуки ровно триста тридцать три зуба. А кто–то сам видел, как она проглотила подошедшего напиться теленка и чуть не утянула в воду молодого медведя…

Обычно щука живет немногим более двадцати лет, достигает полутораметровой длины и весит до шестидесяти пяти килограммов. Такая щука может проглотить утку, но с теленком ей не справиться. Зубов у щуки и правда много. Они покрывают челюсти, нёбо, язык, межчелюстные кости, их число постоянно меняется. Одни стареют и выпадают, на их месте вырастают новые. На нижней челюсти зубы крупные и ровные. Они служат для захвата добычи. Остальные зубы мелкие и загнутые внутрь. Когда щука заглатывает пойманную рыбу, мелкие зубы утапливаются, как клавиши пианино; когда же жертва пытается вырваться, зубы приподнимаются и впиваются в нее.

Во время нереста одна щука может отложить до двухсот тысяч икринок. Выклюнувшиеся из них щучки некоторое время питаются рачками — циклопами и дафниями. Но достигнув одного–полутора сантиметров в длину, принимаются ловить других мальков. Пятисантиметровые щучки — это уже настоящие речные разбойницы. Правда, именно они составляют основу питания крупных щук.

Щука — речной «санитар». В первую очередь она отлавливает больных рыбок. Однажды в водоем запустили карасей и карпов. Рыбы развелось много, но вся она была мелкой и невзрачной. Посоветовавшись со специалистами, выпустили туда же щук. Сейчас там ловятся крупные караси, толстоспинные карпы и, конечно же, быстрые и ловкие щуки.

КУРОПАТКА.

Еще в начале мая куропатки встречаются небольшими стайками, но вскоре разбиваются на пары. Курочка переодевается в рыжий с пестринами наряд, делающий ее незаметной среди кочковатого болота или в редком лиственничнике. Петушок же становится очень нарядным. Голова, шея и зоб у него красно–коричневые, туловище белое, хвост черный. В таком одеяний он издалека виден. Усевшись на дереве или высокой кочке, петушок как бы предупреждает: это место занято. Правда, он может попасть в когти ястребу или сове, но зато останутся живы куропатка и ее потомство.

Пролетев в полном молчании над землей несколько метров, петушок с криком «кок!» делает горку, потом круто опускается на кочку, сопровождая спуск пронзительным «кер–кер–кер–р–р». И уже сидя на кочке, заканчивает песню громким и частым, но все же как бы умиротворенным звуком «кебе–кебе–кебе, кахау–кахау–кахау…». В предрассветной тишине над спящей тайгой песня возникает как гром, и после ее окончания эхо долго разносит куропачий «хохот».

Приближаясь к сидящей на земле курочке, петушок распускает хвост и оттопыривает крылья. В это время курочка тихонько отзывается: «кок–кок…».

С появлением первых проталин где–нибудь между кочками или под кустом голубики, а в сырых местах прямо на кочке самка устраивает гнездо и приступает к откладыванию яиц. Петушок в это время находится рядом. В его обязанности входит охрана гнездового участка. Он отчаянно сражается с пытающимися захватить его территорию другими петушками. Обычно в это время удобные для гнездования долины рек и распадки уже разделены между парами куропаток.

Известен такой случай. Как–то весной биолог вспугнул сидящего на поваленной лиственнице куропача. Тот пролетел метров тридцать и опустился на кочку. Но это было владение другой пары куропаток. Естественно, хозяин набросился на непрошеного гостя. Завязалась драка. Чужак потерпел поражение и вынужден был перелететь дальше. Он попал на участок третьей пары. Снова ожесточенное сражение, опять победа хозяина, и вновь наш петушок спасается бегством. И так несколько раз. Внимательно наблюдавший за куропатками биолог заметил: чем ближе к гнезду происходит драка, тем отважней дерется владелец участка, и чем дальше он от своего гнезда, тем меньше его пыл. Около часа изрядно ощипанный петушок пытался найти место, где можно спокойно посидеть. В конце концов он вынужден был подлететь к человеку и опуститься у его ног…

УТКИ.

Ход весны в поселке мы замечаем днем. На взгорке появилась первая трава, у дороги опустилась стайка суетливых пуночек, с камня на камень запрыгал бойкий ручеек.

А ночью? Кажется, какая может быть весна ночью? Темно, холодно, неуютно. Трава покрылась инеем, притих ручеек, схваченный льдом. Одни собаки лают. Так они и зимой не молчали.

А ведь весна идет и ночью. Чтобы убедиться в этом, лучше всего отправиться к реке. Не рыбачить, а посидеть, послушать, посмотреть. Укладываю в рюкзак котелок, хлеб, сахар, проверяю, в порядке ли фонарик. В мае ночи светлые, но все равно в долине с вечера ложатся густые сумерки. Деревья слились в одно темное пятно, и лишь полоска зари по–прежнему горит над перевалом. Как раз в той стороне лежит море, и оттуда каждую весну появляются возвращающиеся на родину птичьи стаи.

Перевал очень узок, трудно даже представить, как можно его отыскать среди заснеженных сопок и скал. Ведут ли стаи магнитные поля, указывают ли им путь Солнце и звезды — об этом можно только догадываться. Но каждый год в середине мая птицы безошибочно находят к нам дорогу. Не верится, что через этот просвет в горах проходит единственная дорога, по которой птицы приносят нам весну…

В полоске поднимающихся у реки тальников выбираю.

место, с которого можно следить и за перевалом и за поблескивающим среди невысоких берегов плесом. Подстилаю старую куртку и начинаю ждать.

Словно знаменуя конец длинного весеннего дня, совсем рядом прокричал куропач: «бе–бе–бе–бе, квек–квек–квек». Откуда он взялся? Только что я проходил там, и никого в кустах не было.

Показалось, заиграла дудочка: «уа–уа–уа…» Это весенняя песня чирка–свистунка. Утки не видно, но хорошо слышны ее голос и плеск воды под крыльями. Она немного помолчала, затем снова: «уа–уа–уа…» И вдруг где–то далеко–далеко, может быть у самого края долины, раздалось тонкое и грустное «флить–флить–флить». Селезень–свистунок услышал призыв уточки и отозвался. Его песенка то удаляется, то звенит совсем рядом.

«Чап–чап–чап». Сюда кто–то идет. Шаги легкие, осторожные. Холодок страха подкатывает к сердцу, невольно сжимаешься в своем тайнике.

Шаги стихли. Неизвестный остановился на берегу, то ли прислушивается, то ли что–то там делает. Заяц! Надо же! Почва у воды оттаяла и уже взялась первой травкой. Вот он и пришел, должно быть, полакомиться. Небольшой ушастый зверек сидит у самой воды и то ли пьет, то ли просто принюхивается. Нет, пасется. Окруженная с трех сторон водой длинная кочка видна отсюда. Заяц пощипал в одном месте, в другом, поднялся столбиком, послушал и снова за еду. Получше рассмотреть зверька мешает веточка. Она чуть качнулась, но и этого оказалось достаточно — заяц в один прыжок исчез за кустами.

Около часа никого не было слышно. Даже чирок замолчал. Теперь можно заняться чаем. Подсвечивая фонариком, собираю дрова для костра, достаю из рюкзака котелок и начинаю готовить ужин. Костер развожу небольшой — лишь бы вскипятить чай.

В тот момент, когда чай закипает, со стороны перевала раздается шум и на плес опускается стая уток. Какое–то время они молчат, затем начинают переговариваться. Словно спрашивают: все ли долетели? Сейчас главное не вспугнуть их, дать птицам успокоиться. Не верится, что еще сегодня утром они были над морем, видели косяки быстрых косаток, лежбища котиков.

Утки посидели тесной кучей, затем принялись охорашиваться. Они разворачивали и складывали крылья, оправляли перья и даже прополаскивали их. Между делом негромко переговаривались, словно вспоминали случившиеся в пути приключения. Вот две утки отделились от стаи, подплыли к берегу и принялись доставать корм. Ныряли по очереди. Одна уйдет под воду, а другая плавает вокруг, сторожит.

Хочется подкрасться к уткам поближе, но не стоит их тревожить. Через пару часов им предстоит новая дорога, и кто знает, что их ждет за другим перевалом.

КУЛИКИ.

Представь такой случай. Отправились вы с товарищем на прогулку и где–то у таежной поляны встретили кедровку, кукшу и ворона. Ты, конечно, узнал их сразу. Темно–коричневое оперение кедровки усыпано белыми пестринами, конец хвоста окаймлен белой полосой, подхвостье тоже белое. Кукша одета в буровато–серый наряд, хвост у нее ярко–рыжий, на голове хохолок. Ворон крупнее кукши и кедровки, черный, тяжелый, клюв у него большой и длинный. Спутать этих птиц трудно, а вот твой товарищ спокойно заявляет, что все они обыкновенные вороны и никакой разницы между ними нет. Тебе даже стыдно станет за такого товарища…

Но вот вы вышли к болоту и вспугнули небольшую буровато–серую птичку с длинными ногами и тонким клювом.

— Что это за птица? — спросит тебя Товарищ.

— Кулик, — ответишь ты. — Они всегда у болот водятся.

— А как этот кулик называется?

— Я же сказал, кулик, и все, — будешь настаивать ты. — Что здесь непонятного?

Теперь стыдно за тебя. Ведь кулик — это общее название очень многих птиц: плавунчиков, турухтанов, песочников, улитов, кроншнепов, бекасов — всех и не сосчитать. Только у нас на Севере разных куликов более сорока, и каждый; естественно, имеет свое имя, а то и несколько.

ВАСЬКИНЫ КЛЮЧИ.

Долина, в которой лежит наш поселок, знаменита тем, что в ней прямо из–под земли бьют ключи. В таком ключе можно сварить картофелины или узелок риса. И еще вдоль этой долины проходит птичья дорога. По ней утки, гуси, кулики осенью летят в теплые края, весной — обратно.

Первыми отправляются кулики, через неделю гуси с утками, затем лебеди. Когда пролетают лебеди, наступают морозы, и уже зима.

Путь у птиц неблизкий. Одни зимуют в Африке, другие в Южной Америке, третьи в Австралии. Летят птицы ночью и на рассвете, а днем отдыхают на озерах и речках. Здесь они кормятся, спят, приводят в порядок перья. Такие места я называю птичьими станциями.

В нашей долине их три. На Щучьем озере останавливаются черни, гагары, свиязи. Гремучий плес нравится чиркам и шилохвостям. Гуси отдыхают на Лосином болоте. Гусь — птица осторожная и садится только в открытых местах. К тому же корму на болоте много: шикша, голубика, трава разная.

А вот кулики в нашей долине станции не имели. Шум–нут над головой, пропищат жалобно «ти–ви–ти, ти–ви–ти» и направляются к перевалу. Хоть и устали, и есть хочется, а нужно лететь дальше.

И вдруг станция появилась. Соорудил ее мой товарищ Васька Чирок, работающий в совхозе бульдозеристом. Он и в самом деле немного на чирка похож. Маленький, остроглазый, и нос лопаткой.

Как выстроили у нас ферму, бригадир дал Ваське задание осушить торфяник. Сел Чирок на бульдозер и прокопал вдоль торфяника глубокую канаву. Вода в нее сбежала, и стал торф легким да ломким. Чуть пальцами придавишь— он уже крошится. Такой торф как удобрение на полях рассеивают.

Пробивая канаву, Васька неожиданно открыл теплые ключи. Никто и не предполагал, что они там могут быть. Как достиг двухметровой глубины, так ключи и забили. Чирок с бульдозера спрыгнул, руку в воду сунул, а она теплая. Мороз за пятьдесят градусов, река до дна промерзла, а в чирковой канаве только пар гуще. Нигде ни одной льдинки.

И стали каждую весну здесь кулики на отдых садиться. Придешь вечером к торфянику — тут тебе и перевозчики, и улиты, и турухтаны. Вдоль канавы бегают, дерутся, червяков из земли длинными клювами добывают. Шумно, колготно.

Так что теперь у нас появилась и куличиная станция. А называется она Васькины ключи. Хорошо называется, не правда ли?

ЗУЕК И ТРЯСОГУЗКИ.

Канава у торфяника длинная. В самом ее начале глубокая яма, в конце перекат. За перекатом уже речка. На ее берегу гора пней. Их Чирок выгреб бульдозером из торфяника. На пнях любят отдыхать совы и ястребы. Как только прилетят кулики, эти разбойники тут как тут.

Во многих местах стенки канавы оплыли, и получились уютные пляжики. Солнца сколько угодно, а ветер почти не залетает.

Кулики прибывают небольшими стайками. Опустятся на берег, и сейчас же каждый принимается отыскивать себе удобное местечко.

Плавунчикам хорошо. Они прямо на воду садятся. Там и едят, там и отдыхают. Первая появившаяся на воде мошка им достается. Турухтанам–самчикам, наверно, и в пустыне Сахаре будет тесно. Чуть что — в драку. Им бы отдохнуть с дороги, а они целый день канаву делят. То в одном месте сцепятся, то в другом.

Бекасы жмутся поближе к прошлогодней траве. Трава рыжая, бекасы рыжие — поди разгляди.

Самые миролюбивые из всех куликов турухтаны–самочки и песочники. Собьются в стайку у самой воды и дремлют тихонько.

Большому улиту, что стоит на одной ноге у переката, такая картина действует на нервы. Он направляется к стайке и пристраивается рядом с песочниками. Те потеснятся: пожалуйста, мол, очень рады. А улит чуть постоит и ни с того ни с сего крылья как распахнет! Они у него огромные. Одним махом куликов в воду столкнет. Те в крик. А он радостно так: «ули–ули–ули!», описал круг и сел у переката…

Хуже всего зуйку. Его обижают все, кому не лень. Это, наверное, от того, что на груди у зуйка нарядный галстук, на глазах очки–полумаска. Словно на бал–маскарад собрался. Остальные кулики по сравнению с ним замарашки. Вот они его и гоняют. Турухтаны клюют, песочники клюют, даже перевозчик и тот норовит ущипнуть.

Искал–искал зуек себе место, потом отчаялся, взлетел и сел на снег, что по обе стороны от канавы лежит. А по снегу трясогузки бегают, комариков собирают. Зуек им приветливо: «пиу–пиу», они в ответ: «цвик–цвик» — давай, мол, к нам. Зуек приосанился, даже выше стал и принялся вместе с трясогузками за комарами гоняться.

С куликами не ужился, так хоть среди трясогузок своим себя почувствовал.

ДРАЧУНЫ.

Ночью все кошки серы — зимой все турухтаны друг на друга похожи. Кулики как кулики. Пестренькие, голенастые. Тихие, мирные. Весной же самцы преображаются, вокруг клювов у них вздуваются розовые бородавки, на шеях вырастают пышные ожерелья, по бокам головы невесть откуда поднимаются пучки длинных перьев — «ушей». И самое интересное, что наряд–то у каждого петушка особый. У одного он белый, у другого фиолетовый, у третьего еще какой–то.

Иным становится и характер самца. Чуть заметит самочку — заволнуется. Потом распустит воротник и давай бегать по берегу. Бегать негде — он на месте вертится. То присядет, то расправит крылья, а то трястись начнет, словно пыль стряхивает.

Самочка стоит в стороне, будто это ее и не касается. Но это так только кажется. Гляди, около самого азартного плясуна собрались уже три самочки, а у того, что лишь ногами шевелит, — ни одной…

Утром было холодно. Редкие снежинки падали в коричневую воду, и прилетевшие на Васькины ключи турухтаны вели себя спокойно. Прохаживались, склевывали тощих комариков или просто отдыхали. Правда, держались друг от друга отдельно. Турухтан с белым воротником — у переката, черный, словно пират, занял самое уютное место у обрыва, рыжий скромно пристроился в конце косы.

Но разгорелось солнце, вода покрылась невесть откуда взявшимися мошками, и турухтаны будто проснулись. Да и как не проснешься, когда только что у воды опустились четыре самочки? К тому же сели они как раз между белошеим и «пиратом». Те сразу же перья на себе взъерошили и в драку. Кружат, пыжатся, чтобы страшнее казаться. «Уши» у них поднялись рогами, клювы как пики торчат — держись! Белошеий первым ухватил соперника за воротник и дернул так, что тот еле удержался на ногах. «Пират» мотнул головой, вырвался и щипнул белошеего за крыло. Больно щипнул. Тот аж запищал. Затем, озлившись, притиснул «пирата» к обрыву, ткнул несколько раз клювом и поймал его… за язык. «Пират» сразу же крылья к земле — сдаюсь значит. А белошеему этого мало. Ухватился покрепче и давай таскать бедного турухтана по берегу.

Пока они вот так хороводились, рыжий их сосед подкрался к самочкам, что–то им хрюкнул и увел в самый конец канавы — отсюда и не видно.

Наконец белошеий отпустил язык «пирата», оглянулся, а самочек нет. Он подозрительно так уставился на соперника, но тот и сам ничего не поймет.

Сели турухтаны рядом, отдыхают. И невдомек им, что на другом конце канавы рыжего проныру в это самое время таскает за воротник турухтан с зеленым ожерельем, а к уведенным им курочкам воровато приближается красавец в фиолетовом наряде.

ХИРУРГ.

Я с утра сидел у канавы и наблюдал за мородункой. Этот буроватый, покрытый пестринами кулик у нас редок. Примечателен он своим клювом. Слишком уж он курнос. Прямо крючком вверх загнулся. Любопытно было посмотреть, как мородунка таким клювом добывает червей. И еще я хотел угостить ее мухами.

Но мородунка не интересовалась едой. С криком «пузыри–пузыри» все время носилась вдоль канавы, словно кого–то искала. Потеряла пару, а может, отроду так непоседлива.

Неожиданно в пяти шагах от меня опустился хрустан. Почти каждый кулик–имеет какое–то прозвище. Бекаса называют чиком или лесным барашком, веретенника — улиткою, а хрустана — глупой сивкою. Слишком уж он дурной, значит. Севший у канавы хрустан, по–видимому, был самочкой. Эти кулики вообще симпатичны, а самочки в особенности. Ярко–коричневая шапочка, белые полоски над глазами и на груди, аккуратный клювик делали птицу прямо вызывающе красивой.

Птица сразу же принялась за поиски редких мошек. И тут я заметил, что она хромает. На левой лапке у нее темнел какой–то комок. Кажется, это обрывок сети. Бедная птичка! Стоит ей зацепиться за куст, и она погибла! А что, если ее выручить? Совсем недавно мы с Генкой ловили здесь бекаса, приспособленный под ловушку ящик так и остался лежать на берегу.

Устанавливаю насторожку, высыпаю под ящик десяток мух и протягиваю нитку к засидке. Птицы уже привыкли к ящику и совсем его не боятся. Два крупных песочника сразу же забрались в ловушку и клюют мух. Следом за песочниками под ящик нырнул и хрустан. Дергаю нитку — и добыча в руках.

Нет, на лапке не сетка, а какая–то трава. Намоталась она давно и вся перемазалась илом. Осторожно отдираю/ тонкие стебельки. Что это? На середине ножки у хрусгана утолщение. Похоже, она совсем недавно была повреждена. Точно. Примерно месяц тому назад хрустан сломал ногу и сам себе наложил шину. Сделал он это умело, как настоящий хирург…

Слышал ли кто–нибудь, чтобы хоть один из славившихся смекалкой зверей сам себе перевязал лапу? Я не слышал. Вот тебе и глупая сивка!

А тот стебелек, что был на лапке у хрустана, я храню и сейчас. Ведь месяц тому назад хрустан был еще в Африке или Египте. И может быть, вырос стебелек на берегу самого Нила.

ПЛАВУНЧИКИ И ЧИРКИ.

Говорят: любит воду как утка. А кулик? Что кулик? Это же болотная дичь. Ему воды всего–то чуть–чуть и нужно. Лишь бы клюв сполоснуть. Утка совсем другое дело. Недаром ее водоплавающей зовут… —

Сижу у канавы и наблюдаю за плавунчиками. Их восемь. Растянулись цепочкой поперек канавы и ловят водяных клещей. Ручей лениво так струится в сторону реки, несет их прямо под клювы плавунчикам. Хватай, не зевай! Те и не зевают. Взмах кругленькой головки на высокой шейке, тюк — и нет клеща. Снова — тюк, тюк, тюк… Я снял часы и принялся считать, наблюдая за самым ближним плавунчиком. За минуту он тюкнул восемьдесят шесть раз. И не промахнулся ни разу. А завтракали они более получаса. Перемножил я и сам себе не поверил. Ну и ну!

Чуть в стороне кормятся чирки. Эти головы у самого берега в воду сунули, ил через клювы процеживают и таскают на завтрак всевозможные корешки. Поели, на берег выбрались, друг на дружку головы положили и уснули. Ну и пусть спят. Им к ночи снова в путь отправляться.

Кулики тоже наелись, спустились к перекату и принялись купаться. Перья на себе взъерошили, крылья расставили и бултых в воду. Вынырнули и заплескались. Машут головами, крутят шеями, трясут крыльями. Только брызги в стороны летят. И, кажется, такое блаженство испытывают, словно сто лет воды не видели.

Закончили кулики купаться, домываться стали. Зачерпывают клювиками воду и промывают перышки на груди, животе, под крыльями. Серьезные, ужас!

Но вот, кажется, помылись. С легким паром вас! Пора бы и отдохнуть. Рядом сухой берег, трава. Выбирайся из канавы и спи себе на здоровье. Так нет же. Гляжу, самый крайний что–то по перекату высматривает. Отыскал лежащий под водой камушек, уцепился за него лапкой и начал укладываться. Голову под крыло сунул, несколько раз качнулся, словно устраивался получше, и задремал. Спит и лапкой за камушек держится. Он плавунчику якорем служит, чтобы во сне водой не унесло.

Так кто, скажите мне, больше воду любит — утки или вот эти плавунчики? Кто из них самые водоплавающие?

ДВА СТАРИЧКА.

Есть у меня два знакомых старичка. Один — Петрович, дворник наш. Как–то я заглянул к нему в гости. Сидит он у окна, чай с брусничным вареньем пьет. Хорошо у него. В печке дрова горят, пощелкивают, на стене часы–ходики минуты отсчитывают, на подоконнике кот умывается.

— Здравствуй, — говорит Петрович. — Молодец, что дорогу не забываешь. Я как увидел, Мурлыка умывается, даже чашку для тебя приготовил. Наливай чаю да садись,, отведай моего варенья.

Стал я чай наливать, а на плите рядом с кастрюлями! лежит камень. Обыкновенный плоский голыш с тарелку величиной.

— Зачем это ты, Петрович, булыжник здесь держишь? Дворник хитро так прищурился и отвечает:

— Не булыжник это, а доктор мой. Как спина заболит, я камень нагрею, к спине приложу — и все как рукой снимет.

— Но для этого же грелка есть.

— Что мне твоя грелка? Вода да резина. Камень — другое дело. В нем тепло нутреное. И держится долго, и отдается равномерно…

В начале лета приехал я к Васькиным ключам. Пуста там. Все кулики кто куда разлетелись: турухтаны с песочниками в тундру, черныши с кроншнепами в тайгу, хрустаны в сопки.

Подошел я к перекату, и вдруг из–под самых ног зуек–галстучник: «фр–р–р». Метров десять пролетел и сел у воды. Глянул я на землю, а там галстучников гнездо. Вернее, никакого гнезда нет. Просто маленькая ямка, а в ней яички вперемешку с камушками лежат.

«Вот это лодырь, — подумал я. — Даже камни не убрал. Дай–ка я тебе подсоблю».

Наклонился, один камушек в руку взял, а он теплый, прямо горячий. Тут я и вспомнил Петровича. Да ведь зуек эти голыши специально в гнезде держит. Есть ему захочется, нужно с гнезда слетать. А на Севере лето холодное. Яички вмиг застынут. Вот он эти камушки и приспособил под грелку. Греет кулик яички, а оставит гнездо, камни свое тепло яичкам отдают.

Вот какие мудрые кулики у нас водятся!

— А где же другой старичок? — спросишь ты.

Видел ли когда–нибудь, как зуек на берегу сидит? Нахохлится, голову втянет, спину сгорбит. Ну настоящий тебе старичок…

ПЕРЕВАЛ.

К озеру Алык ведут две дороги. Одна идет по распадку, другая через Глухариный перевал. За перевалом еще один поворот — и уже озеро. Та дорога, что в распадке, намного длинней, зато легче. Шлепай себе по напоенному талой водой мху да поглядывай, чтобы не влететь прямо в лапы отощавшему после зимней спячки хозяину тайги. Выбравшись из берлоги, медведи совершают здесь переходы из Буюндинской долины к нерестовой реке Яме. Там растут ели и снег сходит еще в начале апреля. Вот они и торопятся встретить весну чуть ли не на полмесяца раньше.

Через перевал дорога короче, но на спуске зима оставила такие глубокие снежники, что в самом, казалось бы, безопасном месте можно сломать себе шею.

Я долго стою у развилки, не зная, то ли спускаться в распадок, то ли заворачивать к перевалу. Наконец решаю, что медведь все же страшнее, и карабкаюсь на сопку.

Гребень перевала покрыт одеялом колкого ягеля, из которого выглядывают темно–зеленые лапы кедрового стланика. На чахлых ветках желтеют оставшиеся с осени шишки. Там, внизу, их давным–давно собрали бурундуки и кедровки.

Иду по вершине гребня, срываю шишки и поглядываю по сторонам. Слева от меня северный склон — сивер, справа — увал. На увале весна в полном разгаре. Журчат ручьи, качается поднявшийся в полный рост кедровый стланик, цветут первоцветы и даже помигивает крыльями бабочка. А уж птиц! Зеленые коньки, пеночки, дрозды, кедровки. Тенькают, свистят, порхают.

По левую руку самая настоящая зима. Сверкающий под солнечными лучами снег, мерзлые угрюмые лиственницы, тонкие прутики карликовой березки. Но и на сивере постукивают дятлы, скрипят кедровки, о чем–то распевает неугомонная кукша. Кажется, чего проще — взмахни пару раз крыльями и перелетишь в весну. Они же не догадываются об этом. А может, здесь их родина и они терпелива ждут, когда и сюда придет весна?

Только что к ним присоединилась трясогузка. На снегу россыпь невесть откуда взявшихся ногохвосток, и снежная плешина кажется трясогузке скатертью–самобранкой. Крестики от птичьих лапок — кружевные узоры, веточки карликовой березки — бахрома, а ногохвостки — мед–пиво и гуси–лебеди, поданные на стол заморской гостье.

Вот на снегу пробитая каким–то зверьком дорожка. Следы мне незнакомые. У белки они гораздо крупнее, у полевки мельче. Дотянувшись до суховерхой лиственницы, следы обрываются. У самого корня отпечатки широких крыльев и клочок светло–коричневой шерсти. Бурундук! Захотел прогуляться из весны в зиму, пробежал всего лишь чуть–чуть и попал в когти к сове.

В конце гребня лежит большой серый камень, сразу за ним начинается крутой спуск. Пробую валенком, крепок ли наст, последний раз гляжу на залитый солнцем южный склон и, улегшись на живот, качу прямо в зиму.

ТРЯСОГУЗКИНЫ СНЫ.

Весна, теплынь. Одна за другой плывут источенные водой и солнцем льдины по спрятавшемуся в тальниковые заросли Сурчану. Сразу за поворотом он вливается в полноводную реку Буюнду.

На маленькой реке тихо и уютно, на большой гуляет ветер.

У самой кромки большой льдины, что качается посередине Сурчана, сидит возвратившаяся из далекой Африки трясогузка. Она уже наелась, пригрелась и дремлет. Вода медленно кружит льдину, вместе с ней кружится и трясогузка. То одним боком повернется к солнцу, то другим. Хорошо!

Но вот «птичий кораблик» доплыл до большой реки, волны качнули его, трясогузка проснулась, вспорхнула и полетела вверх по тихому Сурчану на поиски новой льдины. Пропустила несколько, на мой взгляд, совершенно замечательных льдин и скрылась в зарослях. Я думал, она улетела совсем, но минут через пять сверху выплыл настоящий айсберг, а на нем знакомая мне длиннохвостая птичка. Пристроилась на самую вершину, втянула голову и спит. Наверное, ей сейчас видятся берега Голубого Нила.

Как совсем недавно там, в далекой Африке, снились трясогузке окруженная заснеженными сопками тайга, склонившаяся над рекой лиственница и плывущие по воде ноздреватые льдины…

РОДНИЧОК.

На спуске к Горелым озерам, как раз посреди тропы, пробивается родничок. Серьезный! Обычно голос у родничков звонкий, веселый. Этот же ворчит, словно старый дед: «бум–бурум, бум–бурум!».

Рядом разлилось «озерко». Вода в нем прозрачная, дно желтыми песчинками усыпано. Из–за этих–то песчинок «озерко» далеко видно, будто солнце на тропе играет.

Как–то в сторону Горелых озер прошел небольшой медведь. Где ногой ступил, следы оставил: на болоте только ямки, на косогоре уже пальцы пересчитать можно, а в «озерке» и коготки заметны. Я, как след увидел, насторожился. Обычно малыш в одиночку не гуляет, встретиться же с медведицей — радости мало. Но ничего, обошлось.

На другой год, как только прошумел первый майский дождь, я прихватил удочки и отправился к озерам. Вода давно размыла все следы, кроме отпечатка медвежьей лапы в «озерке». След четкий, словно час назад оставлен. Вот круглая пятка, чуть впереди пальчики веером развернулись, у каждого пальчика коготь бороздку провел.

Вот она какая, вода! В одном месте следы начисто уничтожила, в другом — как будто на память сберегла. Мне даже представилось, как дождинки солдатиками над этим следом выплясывали, а достать не смогли.

Постоял я у «озерка», полюбовался отпечатками медвежьей лапы, а потом вдруг взял да и встал в «озерко» Сапогом. Пусть, мол, и мой след вода сбережет.

Кедровка, что наблюдала за мной с ближней лиственницы, аж подпрыгнула от возмущения. Смотрю на нее, слушаю, а что она кричит, не пойму. Может: «Куда конь с копытом, туда и рак с клешней»? А может, ей обидно, что оставить свой след рядом с медвежьим раньше меня не догадалась?


ИЮНЬ.

Первый месяц короткого северного лета. Самый светлый, самый радостный, самый звонкий месяц года. От зари до зари поют возвратившиеся из теплых краев птицы, деревья и кустарники одеваются в изумрудные одежды, появляется потомство у большинства живущих в тайге зверей и птиц.

БЕЛКА.

В гривке высокоствольных лиственниц тишина. Только позванивает приблудившийся с ближнего болота комар да чуть слышно журчит спрятавшийся в зарослях ольховника ручеек. Почти у самой вершины разлапистой лиственницы темнеет гайно. Сегодня на рассвете в нем народилось трое бельчат. Слепые, голые и беспомощные, сбились они под животом матери–белки и спят, согретые ее теплом. Растут и развиваются бельчата медленно. Только на тридцатый день откроют они глаза, а из гнезда выйдут почти в двухмесячном возрасте. Все это время белка будет держаться возле малышей. Отлучится на минутку утолить голод, попить из ручейка воды и снова в гнездо. Да все тихо, все тайно, словно и нет ее.

ВОРОНЫ.

Зимой браконьеры убили лося и привезли в поселок. Мясо съели, а шкуру и потроха вывалили в яму, что рядом с Щучьим озером. Росомахи и лисы так близко к человеческому жилью подходить опасаются, поэтому никто, кроме вездесущих кедровок, к останкам лося не заглядывал. В апреле о браконьерской утайке проведала пара воронов и невдалеке от ямы свила гнездо. Сейчас от лося остались только россыпь светло–серой шерсти да проломленный в двух местах череп.

В гнезде четверо крупных воронят. Они требуют еды, и ворон мечется над тайгой в поисках поживы. А еще ворониха. С той поры, как на мягкой подстилке появилось первое яичко, до сегодняшнего дня она лишь изредка покидала гнездо, предоставив ворону заботиться о пище для всей семьи. Теперь голодная птица решила, что можно на час–другой оставить птенцов. Глядишь, за это время удастся добыть нескольких полевок. Но ворон никак не хочет с этим согласиться. Лишь только самка с гнезда, он с угрожающим карканьем мчится к ней, бьет крылом и гонит к воронятам.

Крик и гам стоят у Щучьего озера…

СНЕЖНЫЕ БАРАНЫ.

Всю зиму возле Горелых озер держалось небольшое стадо снежных баранов. Днем эти грациозные животные отдыхали среди нависших над долиной скал, а утром и вечером паслись. Долго и старательно выщипывали редкую травку по склонам сопок или спускались к самым озерам и рыли в снегу глубокие ямы–копанки. Здесь трава побогаче. Среди осоки и пушицы встречались кустики иван–чая, продолговатые листья дикого щавеля, тройчатые листочки клевера. По другую сторону озер поднимался густой лиственничник, он закрывал обзор, и привыкшие к простору животные чувствовали себя у богатых копанок неуютно. Чуть попасутся и сразу же убегают на взгорок. Стоят, вглядываясь в частокол деревьев, тянут воздух, а в больших темных глазах тревога.

К скалам бараны возвращались одной и той же тропой, и на склоне сопки легла далеко заметная выбитая бараньими копытцами дорожка.

В стаде снежных баранов три взрослые овцы, ярочка и четверо ягнят. Ярочка и ягнята ложились за одну из гранитных глыб, овцы устраивались здесь же, но поближе к вершине. Одна из них поднималась на скальный выступ и сторожила всех. Со временем ее заменяла другая овца.

Молодым охрану почему–то не доверяли, да, по–видимому, они и не стремились к этому. Лежат, жуют жвачку или дремлют, положив головы на покрытые теплой шерстью бока.

Весной овцы оставили ягнят. У них скоро должны были появиться другие малыши, и годовалым баранам пришло время заботиться о себе самим. Ярочка недели две походила за поредевшим стадом, затем тоже направилась в сторону синеющих на востоке сопок.

Теперь травы сколько угодно. Свежая и сочная, она покрывает сопки от подножия до самой вершины. Молодые бараны быстро наедаются и отправляются на отдых, но не в скалы, а к темнеющей чуть выше озер каменистой осыпи. Ложатся на продуваемый теплым ветром бугорок и спокойно спят. А охрана?

Есть и охрана. В осыпи колония пищух–сеноставок. Подвижные, зверьки все время начеку. Прошумит ли над водой стайка уток, забредет ли в долину одинокий лось — сразу заметят и поведают об этом всему миру.

Спят молодые бараны и, кажется, не обращают никакого внимания на пересвист беспокойных пищух. Но вот у озера появился человек: в руках удочка, за спиной ружье. Одна из пищух вопросительно свистнула, другая ответила ей, и тотчас баранов–засонь как ветром сдуло. С кочки на кочку, с камня на камень — и уже у скал. Стоят, тянут воздух, стараются узнать, от кого же это они убегали?

Человек немного порыбачил и ушел. Опять пищухи сообщили об этом всему миру, бараны цепочкой спустились к осыпи и снова спят, подставляя бока июньскому солнцу.

ЛИСИЦЫ И УТКА.

Чуть ниже озер старая вырубка. Она успела покрыться карликовой березкой, ольховником и мелким лиственничником. Выбитые гусеницами тягачей многочисленные дороги взялись густой пушицей, а в ее зарослях нашли убежище целые колонии полевок.

Под штабелем потемневшего от времени тонкомера — тонких жердей — лисья нора. Быстроглазая и пышнохвостая лиса–сиводушка, сопровождаемая огромным светло–рыжим лисом, спустилась сюда с Ледникового перевала, и теперь старая вырубка — ее владения. Неделю назад сиводушка принесла шестерых лисят, кормит их, вылизывает, греет своим телом. Лис еще не видел малышей. Услышав их писк, он сунулся было в нору, но сиводушка зарычала и показала острые зубы. Тот обиженно посмотрел на нее и побежал охотиться на полевок.

А с другой стороны вытекающего из озер ручейка — гнездо чирка. В нем девять небольших с зеленоватым отливом яиц. Утка давно заметила лис — до штабеля тонкомера не больше пятидесяти шагов, — но гнездо покидать и не подумала.

От лисьей норы несет резким неприятным запахом. Нет, лиса — зверь аккуратный, и взрослого зверя трудно учуять даже самому чуткому носу. Но вот лисята, те даже не пахнут, а просто воняют.

Весь год, и в жаркую погоду и в холодную пору, утка старательно смазывала свои перья нежным ароматным жиром, теперь же словно забыла о своем ежедневном «туалете». Перо потеряло блеск, потемнело. Если случается дождь, оно намокает, и утке холодно. Кажется, долго ли смазать перья? Так нет же, терпит.

Вчера вдоль ручья брел тощий медведь. Он заметил лисью нору и сделал несколько шагов в сторону штабеля, но тут же остановился и замотал лобастой башкой. Даже голодному медведю запах лисят показался слишком отвратительным.

Затаившейся утки медведь не учуял, хотя был от нее в каком–то метре и ветер тянул в его сторону. А уж от утиных яиц косолапый лакомка не отказался бы…

ХАРИУС.

В начале лета начинается нерест хариуса. Эта рыба любит холодную чистую воду и встречается почти во всех реках и озерах Севера. Хариус — близкий родственник горбуши, кеты, форели, мальмы, тайменя, ленка и других представителей замечательного семейства лососевых. Продолжительное время ученые даже числили их вместе, но потом решили, что хариус все же имеет отличительные признаки, и выделили его в отдельное семейство.

Для одних людей хариус — всего лишь ароматная и вкусная уха, для других — встреча с рыбой–молнией, рыбой–радугой, рыбой–плясуньей. В Ягоднинском районе есть красивое озеро, у которого в теплые летние вечера можно любоваться танцующими хариусами. Охотясь за мотыльками, комарами и мошками, хариусы свечой выскакивают из воды и со звонким всплеском падают обратно. Вода кипит от танцующих рыбин; просвечиваемые тучами заходящего солнца брызги играют радужными цветами; потревоженная мошкара вьется над озером, словно тоже захвачена неистовой пляской. Это озеро так и называется — озеро Танцующих Хариусов.

Хариус — одна из самых пестрых и красивых рыб, населяющих водоемы нашей страны. Верх его прогонистого тела темный, бока и живот серебристо–белые. Серо–зеленая спина несет плавник удивительной величины и окраски. Здесь все цвета: черный, оранжевый, красный, фиолетовый, зеленый, желтый. Разнообразны по расцветке и остальные плавники. Бока хариуса украшены россыпью черных, как будто покрытых смолой пятнышек, нередко эти пятнышки переходят и на спинной плавник. Любопытно, что в одной и той же реке можно поймать серебристо–стального, желтого, пестрого, как попугай, и почти черного хариусов.

В наших озерах и реках водится восточно–сибирский хариус. У него самая мелкая чешуя, спинной плавник сильнее смещен к переднему концу, он больше других хариусов варьирует в окраске.

Очень похож на него американский хариус, населяющий реку Юкон и реки Канады. Многие ученые считают, что этих хариусов стоит объединить в один вид.

Чаще всего на удочки рыболовов попадают хариусы весом не более одного килограмма. Но иногда встречаются и очень крупные экземпляры. Известен случай, когда поймали хариуса весом почто в пять килограммов.

А ЕСЛИ ЭТО ЛЮБОВЬ!

На склонах сопок уже расцвели фиолетовые прострелы, но озеро еще покрыто толстым ноздреватым льдом. Лишь у истока темнеет небольшая проталина. Там мелко. И весь плес можно перейти в болотных сапогах.

К полудню вода в проталине прогревается, и сюда устремляются легионы хариусов. Крупные оранжевоперые рыбы неторопливо плавают вдоль берега, подставляя солнцу настывшие за зиму спины. Сейчас утро. Проталина пустует, и мне особенно некуда торопиться. Развожу костер, набираю в чайник воды и, лежа на смолистом лапнике, любуюсь баранами. Два толсторога в пышных шубах, чуть приседая на задние ноги, взбираются на скалистый выступ. До животных метров триста, может, немного больше. Их отлично видно даже без бинокля. Бараны не успели вылинять, и светлая зимняя шерсть соседствует с более темной — летней. Позади длинная голодная зима, но что–то не очень заметно, чтобы они похудели.

Всплеск у края проталины. Хариус! Хватаю удочку и, стараясь не греметь сапогами, подкрадываюсь к плесу. Вижу на дне россыпь мелких камней, обкоренную лиственницу, но хариуса нет. Куда же он подевался? Подтянув отвороты сапог, ступаю в воду и бреду к середине плеса. Ага, вот он! Ну и рыбина! Рядом еще одна. Он и она. У него возле рта белые пятнышки, она чуть темнее и меньше его. Постояли немного, затем неторопливо направились в обход плеса. Она чуть впереди, он все время прижимается к ее боку.

Поправляю наживку и забрасываю удочку навстречу рыбам. Лишь только обманка коснулась воды, один из хариусов стремительно метнулся к ней. Я быстро подсек, и удилище заиграло от сильных и частых рывков. В воде мне с этой добычей не справиться. Отступаю к берегу, стараясь одновременно утомить рыбу. Наконец сапоги шуршат о прибрежные кусты, и вскоре хариус у меня в руках.

Ура! Я с ухой. Что может быть вкуснее сваренной на рыбалке ухи? Опускаю рыбу в висящую через плечо сумку и снова лезу в воду. Не ушел бы второй. Нет, гуляет, красавец. Туда–сюда плавает, словно меня ищет. Забрасываю приманку, хариус кидается к мормышке, но, даже не коснувшись ее, поворачивается и плывет ко мне. Застываю на месте, чтобы неосторожным движением не вспугнуть рыбу. Подплыла и остановилась как раз подо мною. Потыкалась в один сапог, затем в другой и замерла. Ну и великан. Спинной парус не меньше ладони. Коричневые перышки перехвачены яркими изумрудными перетяжками. Эти перетяжки отсвечивают. Плавник на широкой спине напоминает гребень доисторического ящера.

Хариус направляется к затопленному дереву и принимается описывать там неширокие круги. В это время над водой пролетела трясогузка, и ее тень быстро заскользила по каменистому дну. Хариус вздрогнул и метнулся за тенью. Он догнал ее у берега, но тень вдруг исчезла, и рыбина растерянно закружилась на месте.

Трясогузка поймала на приплеске пару мошек и снова неторопливо полетела над водой. Опять хариус кинулся за тенью и у берега остался ни с чем.

Придерживая отвороты сапог, я направился к хариусу, но стоило мне чуть плеснуть водой, как он оказался у моих ног.

Здесь меня осенило. Торопливо расстегиваю сумку, вынимаю уже уснувшую рыбину и осторожно кладу ее на воду. Хариус стоит рядом, не обращая на мои движения никакого внимания. А может, как раз они и привлекают его? Мертвая рыбина, чуть качнувшись, ушла в воду и опустилась на камни. Хариус мгновенно бросился к ней, несколько раз боднул, словно старался разбудить. Но та лишь покачивалась от его толчков, оставаясь безучастной и к хариусу и ко всему окружающему миру.

Я протянул руку, норовя поймать хариуса, но в этом месте было слишком глубоко, и мои пальцы лишь коснулись широкого плавника. Это касание заставило опомниться оранжевоперого великана, и он, сверкнув серебристым брюшком, исчез.

Долго стоял я среди плеса, вглядываясь в воду, но хариус больше не появился.

Ухи в тот день я так и не попробовал.

ПЕРЕВОСПИТАННЫЕ ВОСПИТАТЕЛИ.

Нужно было готовиться к новому сенокосу, и я отправился рубить бревенчатые настилы для стогов сена. Начать решил с Хитрого ручья. От дома недалеко, а главное, представлялась возможность заняться тамошними хариусами. Очень уж они разноцветные, да и повадками друг на друга не похожи.

Ручей назвали Хитрым, потому что на протяжении какого–то километра он умудряется четыре раза спрятаться под землю. Сначала он течет, как всякий обыкновенный ручей. Где глубже, где шире. Рыба в нем плавает, ручейники по дну ползают. И вдруг возле тополиной рощи он ныряет в россыпь камней и исчезает. Был ручей, и нет его. Пройдешь немного и опять на ручей натыкаешься. Снова он с рыбой, снова с козявками разными. Словно и не думал прятаться.

Я спрашиваю у косарей: каким образом рыба попадает в верховья Хитрого? Они говорят, что ничего особенного в этом нет. Мол, там под землей такие тоннели — человек пронырнет. Вот рыба туда–сюда и плавает.

Я уже говорил, что Хитрый ручей разделен на четыре отрезка–плеса. Между ними нет даже маленькой канавки. Так вот в первом плесе хариусы желтые, во втором черные, в третьем зеленые, вернее, изумрудные, а в четвертом бесцветные, словно выгоревшие на солнце. Самый ближний к реке плес называют Песчаным. Его дно покрыто желтым песком — и хариусы оделись там в золотистый наряд. Следующий плес — Омут. Здесь много родников и очень глубоко. Вода в Омуте непроглядная — хариусы черные да еще и с особинкой. Обыкновенные хариусы клюют утром и вечером, иногда в обед. Эти же только на рассвете. Днем ты не соблазнишь их самой вкусной приманкой. Да что там приманкой! Даже упавших в воду комаров и мошек никто не трогает.

Но как только забрезжит полоска зари, взбирайся на склонившуюся над омутом лиственницу и пускай «мушку» к воде. Тотчас из самой глуби взметнется рыбина, и если рыболов удачлив, а леска надежная — быть ему с уловом.

Клев длится с полчаса, иногда чуть дольше. Потом прекращается почти на целые сутки. Становится светло, и рыба замечает пристроившегося на упавшей лиственнице рыбака, а может, причиной тому что–нибудь другое. Сколько угодно гадай, но никому еще не удавалось поймать «черныша», как мы называем живущих в Омуте хариусов, днем…

В сотне шагов от Омута — плес Скалистый. В нем много водорослей. Здесь Хитрый прижимается к скалам. На их вершинах вздымаются буйные шапки кедрового стланика. То ли от водорослей, то ли от стланика вода в ручье приобрела зеленый цвет, и хариусы стали изумрудными. Словно селезни в весеннем наряде.

Верхний плес плесом назвать трудно. Просто россыпь выбеленных солнцем и непогодой камней, а между ними блестит вода. Под водой на самом дне лежит лед. Но хариусов здесь, пожалуй, больше, чем в остальных плесах. Рыбки небольшие, светлые и очень проворные. Они могут переправляться из одной колдобины в другую прямо по камням. Клюют бойко и так же проворно срываются обратно в воду. С пяти–шести поклевок только одна рыбка оказывается в ведерке. Поэтому–то в Верхнем плесе так много хариусов с рваными губами…

Солнце в июне встает рано. Два часа ночи, а уже светло. Просыпаюсь, выпиваю кружку чаю и к Хитрому. Сегодня я ловлю «золотников» из Песчаного плеса. Эти хариусы особого доверия к «мушке» не питают. Поэтому я ловлю их поплавочной удочкой. Целый день они копаются в песке, извлекая личинок стрекоз и поденок. Наживляю на крючок пойманного здесь же ручейника и пускаю приманку к самому дну. Минут десять поплавок спокойно лежит на воде, потом исчезает. Происходит это в тот момент, когда меня отвлекает то ли прошумевшая над головой стая уток, то ли раскричавшийся на ветке кулик–улит. Всего на мгновение и отведешь глаза, а поплавка нет. Торопливо подсекаю, но «золотник» успел стянуть ручейника, и из воды вылетает пустой крючок.

Ругая себя, забрасываю удочку с новой наживкой, и вскоре проворный «золотник» уже на берегу. Он и вправду словно позолоченный. Даже на спинном парусе россыпь желтых пятен. Очутившись в ведре, хариус возмущенно брызжет водой, затем успокаивается и принимается изучать обстановку.

Выудив семь «золотников», тороплюсь к Омуту. Я решил перевоспитать хариусов — «чернышей» — научить их ловиться в. обычное для всех хариусов время. Ведь «золотники», «изумрудники» и «беляши» клюют, как и положено нормальным хариусам, а эти только в предрассветную пору. Вчера я выпустил в Омут двенадцать рыбин со Скалистого плеса и ровно двадцать с Верхнего. А вот сейчас, отщипнув на память по маленькому перышку от пышного наряда «золотников», отправляю в гости к «чернышам» и представителей Песчаного плеса.

Интересно, как встретят «черныши» своих воспитателей? Сначала, конечно, будут сторониться, а потом привыкнут. А там, глядишь, вместе с новоселами начнут и комаров ловить. Наверное, «черныши» просто не знают, что можно неплохо поохотиться и в другое время. Отпущу четыре дня на знакомство и изучение обстановки, а в воскресенье устрою экзамен…

В субботу до полуночи разгружали удобрение, я здорово устал и проспал утреннюю зорьку. Омут встретил меня тишиной. Вся вода усеяна комарами, но нигде ни единого всплеска. У берега покачивается снулый хариус. По выщипанному перышку узнаю «изумрудника». Интересно, отчего он погиб? Может, я неосторожно придавил рыбку, когда снимал с крючка? Или причина в чем–то другом? Вдруг и остальные переселенцы погибли? День–два поплавали и погибли, а вороны с утками уже подобрали лакомую добычу. Только этот и остался.

Пробую ловить и на «мушку», и на поплавок — ничего не лолучается. Оставляю удочку у лиственницы и отправляюсь домой досыпать.

Назавтра поднимаюсь затемно. С вечера упала густая роса, холодно так, что даже комары попрятались. Правда, один все же зудел и несколько раз садился на щеку, но я его не прихлопнул. Может, это какой–то особенный морозоустойчивый комар?

Омут маслянисто блестит среди деревьев. Кажется, из него скорее выудишь русалку или водяного, чем хариуса. Я совершенно не вижу скользящей по воде «мушки» и угадываю ее только по усам волн, разбегающимся от обманки в разные стороны.

Тишину утра будит негромкий всплеск, и я чувствую заходившую на леске тяжелую рыбину. Бросаю ее в мокрую от росы траву и снова опускаю «мушку» к воде.

Рыбы клюют одна за другой. Ах, как хочется продлить клев хоть на пару часов, но, отгуляв положенные тридцать минут, хариусы ушли на дно и затаились. Понимая, что дальнейшая рыбалка бессмысленна, спускаюсь с лиственницы и сматываю удочку. Небо очистилось от туч, посветлело так, что могу рассмотреть улов. Некоторые хариусы успели уснуть, другие слабо шевелят жабрами. Как я и ожидал, клевали одни «черныши». Штук пять — настоящие великаны, остальные поменьше. Все рыбы с широкими темными спинами, словно вывоженными сажей боками и такими же черными хвостами.

А это что? У одного хариуса отщипнут грудной плавник. Да это же «золотник»! Рядом с ним еще один меченый. Это «изумрудник» со Скалистого плеса. Но почему они так почернели? Вот это воспитатели! Вместо того чтобы как–то повлиять на «чернышей», они переняли и цвет и повадки хозяев Омута… Как в той пословице: «С волками жить— по–волчьи выть».

Складываю и тех и других в сумку и, поеживаясь от холода, тороплюсь домой.

ЛОСИ.

В июне многие лосихи отгоняют от себя подросших за год телят, покидают стадо и уходят в глухие, затишные уголки тайги. Где–нибудь на заросшем осокой и частым тальником островке появляются на свет малыши лосята. Иногда их бывает трое, иногда один, но чаще всего двое —

бычок и телочка. Шерстка на лосятах рыжевато–бурая, на спинах немного темнее. Длинные, непослушные ноги и непомерно большие уши. Первый день малыши не умеют даже стоять и все время лежат рядом с матерью, которая тщательно вылизывает их блестящую шерстку. Все так же лежа, она кормит их вкусным молоком, которое почти в три раза жирнее коровьего. На второй день лосята поднимаются и сосут молоко стоя, а на третий уже пробуют ходить.

Через неделю малыши везде следуют за лосихой и их трудно догнать.

При встрече с человеком или зверем лосиха прячет одного лосенка в кустах, а другого уводит подальше от опасного места. Оставленный в одиночестве малыш затаивается в зарослях и часами лежит не шелохнувшись. Когда опасность минует, лосиха обязательно вернется за ним, как бы далеко ни пришлось уйти.

Поэтому, встретив в тайге лосенка, не нужно объявлять его сиротой и забирать домой, лучше всего оставить малыша в покое.

К сожалению, лосихе редко удается сохранить обоих лосят. Чаще всего еще до наступления зимы один из них погибает.

Всю долгую зиму лоси питались побегами ивы, тополя, ольхи, березы. С таянием снегов они принялись поедать кустики брусники, голубики, смородины, шиповника, жимолости. Теперь же в рацион лосей включились иван–чай, осока, ирисы, щавель, пушица, различные водоросли. Скоро появится излюбленный корм этих крупных животных — грибы.

В летнее время лоси любят посещать солонцы. Если же солонцов в окрестности нет, лоси едят сырую землю. Ведь в любой почве есть немного соли, которая им так необходима.

Нужно сказать, что эта благодатная пора приносит лосям немало неприятностей. На животных набрасываются полчища кровососов: комаров, мошек, слепней. Поэтому–то лоси предпочитают кормиться ночью, а день проводят в воде, поедая водную и околоводную растительность. Лоси прекрасно плавают и ныряют. Известен случай, когда лось проплыл более двадцати километров.

В первые дни лосята сосут лосиху до десяти раз в сутки. Затем время между кормлениями увеличивается, и в питании молодых лосей все большую роль играет растительная пища. В месячном возрасте они пасутся опустившись на колени, съедая за сутки до килограмма зелени. Позже лосята кормятся, как и взрослые, хотя лосиха продолжает подкармливать их своим молоком до глубокой осени.

ЗАЯЦ.

Как только зазеленеет первая травка и на кустах карликовой березки проклюнутся клейкие листочки, появляются малыши и у зайцев. Эти длинноухие и длинноногие зверьки давным–давно живут рядом с человеком, о них написано много интересных рассказов. В большинстве рассказов не указывается, о каком именно зайце повествует автор — о беляке или о русаке. Мол, заяц, и все. А ведь и в биологии и в поведении этих животных много различий.

Заяц–беляк живет в северных районах нашей страны, заяц–русак предпочитает более теплый климат. В тех местах, где живут и беляки и русаки встречаются зайцы–тумаки. Это наполовину беляки, наполовину русаки.

У нас, естественно, живет только заяц–беляк. Притом самый маленький из всех беляков. Если в тундрах Сибири встречаются беляки более пяти килограммов весом, то вес нашего зайца не превышает четырех килограммов.

И беляк и русак относятся к сумеречным животным, то есть кормятся вечером, рано утром, иногда ночью. Весь день они спят. Беляк в земляной или снежной ямке, русак в борозде, под густым кустом или в глубокой норе. Беляки жируют, то есть питаются, на старых вырубках, гарях, в долинах рек, молодых лиственничниках. Русаки — на посевах озимой пшеницы и ржи, в полях, садах, огородах, лесополосах.

Летом и русаки и беляки серые. Зимой беляк одевается в снежно–белую шубу, лишь кончики ушей, нос да глаза остаются черными. У русака же белыми становятся только голова и низ тела, спина и бока покрываются светло–серой шерстью. Верхняя часть хвоста у русака зимой и летом черная.

Многие охотники утверждают, что зайчихи и беляка и русака очень беспечные мамы. Мол, выведут они малышей, один раз накормят молоком и оставляют навсегда. Потом вся надежда на других зайчих. Пробегая мимо, они услышат писк голодных зайчат и, может быть, покормят.

Это неправда. Дело в том, что у всех взрослых зайцев «а подушечках лап есть железы и, пробегая по тайге, длинноухие зверьки оставляют за собой пахучий след. По нему зайцев может отыскать лиса, рысь, волк или другой хищник. Но ведь взрослые зайцы прекрасно бегают, так что их мало отыскать, этих прыгунов еще нужно и догнать. Зайчата — совсем другое дело. Их даже малый горностай схватит в один прыжок. Зайчиха, накормив малышей–белячков жирным молоком, оставляет их в потайке и не приближается к этому месту два–три дня. Зайчата первые дни своей жизни почти не пахнут, молоко в их желудках усваивается полностью, шерстка у них пушистая, теплая, а главное, серенькая, как раз под цвет сухой травы. Отыскать малышей хищнику очень трудно, к тому же зайчиха находится неподалеку. Стоит появиться зверю, как она выскочит из кустов и уведет его в сторону от детей. С ястребами или воронами зайчиха нередко вступает в драки и выходит из них победительницей.

Если в эти дни зайчиха встретит осиротевшего зайчонка, она обязательно покормит его и будет присматривать, как за своим. Молоком зайчата питаются всего три–четыре недели. В недельном возрасте они начинают щипать молодую траву.

Зайчиха заботится о зайчатах до глубокой осени. Она никогда не оставляет их надолго, учит прятаться от врагов, выбирать место для дневки.

У русаков зайчиха еще более заботлива. Она сооружает для малышей теплое гнездо или роет глубокую нору, согревает их в холодную пору своим телом, смело защищает от врагов.

НАСЕКОМЫЕ.

— Маленькая юркая землеройка, неуклюжий медведь и длинноухий заяц выкармливают свое потомство молоком. Поэтому их называют млекопитающими. Пожалуйста, попробуй перечислить животных этого класса.

— Волк, лиса, белка, лось, соболь, собака, кошка, лев, тигр, слон. Вот, кажется, и все.

— Нет, далеко не все. К млекопитающим относятся ежи, кроты, летучие мыши, дельфины, киты, моржи, бобры, кенгуру, бегемоты, носороги, верблюды, лошади, коровы, обезьяны и многие другие животные. Кстати, человек тоже млекопитающее. Всего же ученым известно более четырех тысяч животных, детеныши которых питаются молоком.

А теперь назови известных тебе насекомых.

— Ну, это совсем просто. Их меньше. Комары, кузнечики, мухи, стрекозы и еще жуки.

— Снова ты не прав, потому что забыл тараканов, богомолов, клопов. К тому же муха мухе, комар комару, бабочка бабочке рознь. Ученым известно 85 тысяч различных мух и комаров, а бабочек и того больше —14О тысяч! Всего же энтомологи изучили около 2 миллионов различных насекомых. Это значительно больше, чем всех остальных животных, да и растений, вместе взятых.

Правда, выражение изучили не совсем верно. Например, известно, что некоторые бабочки летают на зимовку в Африку, покрывая при этом путь не в одну тысячу километров. В то же время теоретически доказано, что у бабочек не должно хватить энергии, чтобы одолеть даже половину этого пути. А бабочки летят и долетают. Муха может свободно передвигаться по потолку, покрытому гладким стеклом, хотя должна бы свалиться на пол, но муха прекрасно удерживается вверх ногами вопреки всем расчетам. Многие жуки, согласно законам аэродинамики, не должны летать: и крылья у них неправильно устроены, и сами слишком тяжелые. Но они летают!

Естественно, не все два миллиона насекомых встречаются у нас на Севере, но так или иначе, они населяют густую тайгу и гнилые болота, тихие озера и быстрые реки. Встретить их можно и глубоко в земле, и высоко в небе, и глубоко в воде.

КОСТЕР.

Снег залежался, и только к началу лета в тайге появились первые проталины. Кустики карликовой березки заблестели, словно умытые, но раскрывать почки не осмеливаются. Зато весь тальник нарядился в серебристые сережки. На одних ветках они раздобрели под июньским солнцем и уже выбросили желтые тычинки. На других только начали открываться.

Над ожившей рекой носятся два больших черных ворона. Они что–то не поделили и орут на весь мир. В кустах мышкой снует серая пеночка, чуть дальше на сухой лиственнице токует кулик–черныш. Он все время пытается усесться на тонкую, торчащую прямо в небо веточку, но это у него не получается. Черныш так отчаянно кричит, трепещет крыльями, словно вот–вот свалится на землю и убьется.

Я развел костер, пристроил у огня котелок с чаем и присел на пень отдохнуть. Из–под коры вылез рыжий паук с желтыми ногами, пригрелся у моего костра да и задремал. Я отгреб угли в сторону — не угорел бы с непривычки. Пока я ухаживал за пауком, прилетела муха, длинная и серая. Крылья у нее обтрепаны, живот подтянут к самой спине, грудка покрыта какой–то плесенью. Муха села на носок сапога и принялась охорашиваться. Почистила плоское брюшко, грудку и начала было умываться, но тут с ревом налетел шмель, и она бросилась наутек. Шмель даже не обратил на муху внимания, а стал проверять все ивовые сережки по очереди. Улетать не торопился, но вместе с тем делал вид, что мой костер ему ни к чему.

Откуда ни возьмись — комар. Гудя, словно он маленький вертолет, покружил возле костра, отогрелся и, вместо того чтобы сказать спасибо, подкрался к уху. Я махнул рукой, комар с перепугу шарахнулся прямо в огонь. Я думал, он сгорел, но комар вырвался и полетел прочь, жалуясь всем встречным, как его здесь несправедливо обидели.

ТАНЦУЮЩАЯ ТУЧКА.

Возле Горелого озера живет больше тысячи моих знакомых. Это хвастливый куропач с черной уздечкой у клюва, отставшая от перелетной стаи краснозобая гагара, похожая на ястреба–перепелятника кукушка и дружная компания комаров–звонцов.

Есть там и другие птицы и насекомые, но знакомые мне или нет — угадать трудно. Скажем, трясогузки. Вчера их было три, сегодня две. Те самые они или новенькие — не представляю. Все бегают, все одинаково постукивают хвостиками.

Я, наверное, смог бы познакомиться и со скромной рябенькой куропаткой, что поселилась в зарослях карликовой березки. Да слишком уж она недоверчива. Выглянет и исчезнет, словно ее и нет. Сначала куропатка сидела на яйцах, теперь возится с цыплятами.

Почти у каждого растущего у озера стебелька можно встретить комара — «пискуна». В отличие от комаров–звонцов они пребольно кусаются, и после встречи с ними на лице, шее и руках остаются заметные следы. Услышав меня, «пискуны» выбираются из травы и с радостным подвыванием кружат над головой, норовя пристроиться то на ухо, то где–то у самого глаза. За дружбу с ними нужно платить кровью, поэтому все их попытки сблизиться со мной я преследую увесистым шлепком, после которого от претендента на знакомство остается мокрое место.

Самые интересные среди моих знакомых — безобидные и дружные звонцы. Только не комары, а комарихи. К тому же не просто комарихи, а невесты вместе со сватьями и дружками. Живут они у старого кострища, что темнеет на берегу озера.

Когда холодно, звонцы отсиживаются в траве, но стоит чуть распогодиться — собираются над давно остывшими головешками и заводят веселый хоровод.

Я не понимаю по–комариному ни одного слова, но о чем они поют — знаю. Это свадебная песня, которой они собирают разлетевшихся по распадку комаров–женихов. Если ее петь в одиночку, то дальше обгорелого куста не услышит никто. А вот так — хором — звенит на всю тайгу. «Поют» звонцы крыльями. Чем чаще комарики машут ими, тем песня звонче. Молодые комарики–дружки выводят свою партию высоко, старые свахи глухо. Явившиеся к кострищу женихи ни на дружек, ни на свах внимания не обращают. Но те и не в обиде. Потанцевали, попели, и то ладно.

Налюбовавшись звонцами, я прихватил удочку и заторопился к плоту. Гляжу, а комариная тучка оставила кострище и плывет следом. Сообразили, что над моей головой им будет теплее, и решили попутешествовать.

Я к берегу, и они к берегу, я на плот, и они туда же. Плыву по озеру, а комары сверху пляшут. То собьются в плотную шапку, то вытянутся в струйку, а то вдруг подпрыгнут так высоко, что не достать и удилищем.

Сначала я даже обрадовался. В компании–то рыбачить веселее. Но вдруг потянуло холодным ветром, звонцы прильнули к плоту и кинулись искать спасения на моем лице, в волосах, за воротником. Часть уселась прямо на мокрые бревна, и даже самая маленькая волна грозила смыть их в озеро. Гляжу, а рядом с плотом уже заплескались хариусы. Учуяли поживу и тут как тут.

Не долго думая, подогнал я плот к берегу и, стараясь не растерять остатки комариной тучки, возвратился к кострищу. Там лег у самых углей, подождал, пока звонцы переберутся на старое место, и на четвереньках возвратился к озеру.

Гагара, что как раз вынырнула неподалеку, очень поразилась, увидев меня в столь необычной позе. Она захлопала крыльями и закричала:

— Уа–ак! Уа–ак!

То ли хвалила меня за то, что возвратил домой заблудившихся танцоров, то ли ругала, что лишил любимых ею хариусов вкусной поживы? Из ее крика я совершенно ничего не разобрал. Ведь и по–гагарьему не понимаю ни единого слова.

КУКУШКИ И ТРЯСОГУЗКИ.

Когда–то по левому краю разлившегося в узком ущелье озера прошел пожар. С тех пор оно зовется Горелым. Огонь пощадил только несколько одиноких ив да густой лиственничный островок, отделенный от тайги полоской низкорослого тальника. Островок небольшой. Его можно за три минуты пересечь в любом направлении, но с берега он кажется глухим и бескрайним.

Его и облюбовал прилетевший сюда еще в конце мая одинокий кукуш. Он давно разведал все гнезда вокруг и теперь ждет кукушку. С самого утра летит над островком его призывное «ку–ку». Днем оно притихает, к вечеру же звенит так, что заполняет собой всю тайгу и небо над нею, достигая, кажется, проклюнувшейся над сопкой звездочки.

Сегодня на озере никого, кроме меня, нет. Получается, щедрая птица накуковала мне столько лет, что хватит и внукам и правнукам.

Лежу, прикрывшись от комаров тонкой пленкой, и слушаю тайгу. Когда умолкает кукушка, можно хорошо разобрать токовую песенку зеленого конька и несмелую трель соловья–красношейки. Конек токует на одной из обгоревших лиственниц, а вот где затаился соловей — понять невозможно.

Через узкую щель в пленке мне видна прислоненная к выбеленной солнцем коряге удочка, рядом темнеет банка с червями. Уже несколько раз у коряги появлялась трясогузка. Может, она подбирается к моей приманке, а может, просто гуляет. Обычно я гоняю птиц от приманки, но эту не трогаю. В полусотне шагов ее гнездо. Я нашел его совершенно случайно. Собирал дрова для костра и, наклонившись над кучей выброшенного половодьем плавника, вдруг заметил сидящую в гнезде птичку.

Никаких особых тревог ни от меня, ни от костра доверчивые птички не испытывали. Скорее наоборот, стоило мне уйти к озеру, как они уже крутились возле кострища, собирая очумевших от дыма комаров.

…Не спится. У меня всегда так. Зимой сплю, как сурок, но лишь настанет лето, словно кто в глаза песку насыпал. И на один бок, и на другой — ничего не получается. Наверное, точно так же у птиц. На часах двенадцать ночи, а гляди: трясогузки бегают, кукуш никак не угомонится, конек звенит, аж захлебывается. Представляю, какой шум стоит в нетронутой огнем тайге.

Неожиданно размеренное «ку–ку» сменилось частым и пронзительным «куку–кук!», «куку–кук!». И сразу же, как взрыв: «ха–ха–ха–ха!».

Явилась! Смотри, как самец обрадовался. Прямо взвился весь.

Говорят, ухаживая за кукушкой, он преподносит ей тонкие веточки, мягкие стебельки, различные перышки — все, что могло бы пригодиться для сооружения гнезда. Наверное, в нем живет надежда, что кукушка одумается и начнет ладить собственное гнездо. В Америке же есть кукушки, что выращивают птенцов без чьей–либо помощи, и, может быть, вот этот кукуш мечтает покормить–понянчить собственных детей?

Поднимаюсь на локоть, отворачиваю угол пленки и гляжу в сторону зеленого островка. Там тихо. Не пойму, то ли кукушки улетели, то ли просто затаились.

Вдруг над полоской ивняка что–то мелькнуло, и на фоне взявшегося зарей неба вырисовалась острокрылая и длиннохвостая птица. Она описала крутую горку и ринулась прямо к куче плавника.

Ястреб!

Торопливо выбираюсь из–под пленки, но хищник уже вспугнул трясогузку и, почти настигая ее, погнал над озером. Казалось, бедной птичке осталось жить мгновение, но ястреб вдруг отстал от нее и спокойно, словно ничего не случилось, направился к берегу. Летит, неторопливо помахивая крыльями, и даже с каким–то любопытством посматривает по сторонам.

Вот он достиг приплеска, пересек его, и вдруг ястребов стало два. Откуда взялся другой — я не заметил, хотя было достаточно светло и я смотрел во все глаза. Будто тот, что только что гнался за трясогузкой, взял и раздвоился.

Птицы отвернули к ивняку, одна из них приотстала, часто замахала крыльями и пронзительно захохотала.

Кукушки! Правильно говорят, кукушка, когда захочет, всегда в ястреба перевернется. Даже меня обманули, а о трясогузке и говорить нечего.

Торопливо развязываю рюкзак, достаю фонарик и бегу к плавнику. Нужно узнать все наверняка.

Так и есть! Среди трясогузкиных яичек лежит одно кукушкино. Оно почти такого же цвета, только немного крупнее. Значит, пока кукуш гонял трясогузку, совсем рядом за моей спиной кукушка подсунула в оставленное без присмотра гнездо свой «подарок».

Выключаю фонарик, возвращаюсь к стоянке и стараюсь разглядеть, куда девались трясогузки.

А они рядом. Собрались у моей банки и дружно таскают приготовленных для рыбалки червяков. Какое–то время наблюдаю за ними, затем поправляю разостланные на камг–нях ветки и укладываюсь спать.

Пусть питаются. Я добуду этой наживки сколько угодно, а трясогузки наберутся сил и вырастят красивого и доброго кукушонка. На будущий год он прилетит сюда, чтобы накуковать мне много–много таких вот таежных зорек.

ПРОСТРЕЛ.

Так уж повелось — появившиеся после снега первые цветы называть подснежниками. На Украине это пролески, в Сибири — хохлатки, у нас на Севере — прострел, или сон–трава.

Еще на склонах сопок лежит глубокий снег, еще разлившиеся вдоль дороги лужи за ночь покрываются толстым льдом и на прошлогодней траве высыпает густой иней, а прострелы уже цветут. Сначала на открывшихся от снега косогорах появляются небольшие бледно–фиолетовые колокольчики, подвешенные к коротким, покрытым густыми волосками цветоножкам'. Затем цветоножки увеличиваются, и у их оснований вырастают такие же опушенные, сильно рассеченные листья, а сами колокольчики раскрываются, превращаясь в ярко–фиолетовые звездочки с пучками желтых тычинок в центре.

Позади долгая зима. Понятно, что все соскучились по солнцу, птицам, цветам и после прогулки к реке или ближнему озеру каждому хочется принести в дом частичку весны. Но солнце высоко, птицу просто так не поймать, а цветы, вот они — только наклонись. И наклоняются. Рвут пышные букеты, выкапывают с корнями, уничтожая за один присест целые поляны. И исчезает с лица земли весеннее чудо, так торопившееся встретиться с нами, чтобы подарить людям минуты светлой радости. Прострелов осталось так мало, что некоторые виды этого растения вынуждены были занести в Красную книгу. Ему грозит полное уничтожение.

От того, как поведешь себя ты, твой товарищ, остальные люди во время весенней прогулки, зависит быть или не быть фиолетовым колокольчикам и на нашей, северной земле.

ГЛУХАРИ–БРАКОНЬЕРЫ.

В прошлом году я ходил за брусникой на Столовую сопку и каждый раз встречал там двух глухарей. Наверное, им тоже пришлись по вкусу крупные сладкие ягоды. Стоило мне подняться на сопку, петухи тут как тут. Ходят огромные, как индюки, и неторопливо подбирают бруснику. То там клюнут ягодку, то здесь. А то, гляди, сойдутся у осыпи и выбирают мелкие камушки. Меня увидят, немного в сторону отлетят и сразу сядут. Словно знают, что охота на них запрещена.

А недавно я рыбачил на Горелых озерах и по пути завернул на брусничник. Любопытно мне было снова на глухарей посмотреть. Сейчас в тайге голодно. Голубика и жимолость только цвести собираются, а комарами да мошками таких великанов не насытишь. Один им путь — на Столовую сопку. Там с зимы ягоды немало осталось. После мороза она еще слаще стала.

Поднимаюсь на сопку — глухарей нет. И следов их не видно. Здесь вот медведь пасся, чуть выше снежные бараны следы оставили, а глухари как в воду канули.

Может, они попали на мушку браконьера? Говорят, кто–то ранней весной здесь палил из ружья. Глухарь–то — добыча завидная.

Обогнул полоску поднявшегося после долгой зимней спячки стланика и стал спускаться вниз. А у подножия сопка прямо фиолетовая. Это расцвели северные подснежники — пушистые прострелы. Когда–то их было много, да повывелись. Теперь прострелы, как я говорил, под охраной государства. Так что всякий сорвавший этот фиолетовый колокольчик становится браконьером.

Стою, любуюсь цветами и вдруг слышу шорох. Оглядываюсь — глухарь! Идет по лощине и собирает прострелы. Захватит венчик толстым крючковатым клювом, раз! — и нет цветка. Чуть в стороне второй токовик прострелами лакомится. Так увлеклись, что меня не замечают.

Вот тебе и раз! Я испугался, что мои глухари попали в руки браконьеров, а они сами браконьерами стали.


ИЮЛЬ.

ЗАПАХ ВЕСНЫ.

Наступила середина лета. Жимолость готовилась одарить людей первыми ягодами, но вдруг похолодало и пошел снег. Крупные липкие хлопья торопливо падали на открывшуюся теплому лету землю, и казалось, не будет им конца. Как–то боязно было глядеть на выглядывающие из–под снега золотистые одуванчики, согнувшиеся под тяжестью снега зеленые тополиные ветки, стайку острокрылых ласточек, промелькнувших в белой кисее.

Только Голубое озеро не приняло зимы. Чуть коснувшись воды, снежинки мгновенно превращались в дождевые капельки и бесследно исчезали в озерной глади. И не от этого ли к концу дня солнце пробило пелену туч как раз над озером и затопило все своими лучами? Озеро вспыхнуло мириадами солнечных зайчиков, а нависший на траве и деревьях снег приобрел розовую окраску.

Близился вечер. Солнце было на излете и грело всего лишь чуть–чуть. Но и этого тепла оказалось достаточно, чтобы под лиственницами зазвенела капель. Освобождаясь от снега, ветки хлопали одна другую, наполняя тайгу легкими вздохами. Сорвавшиеся с вершин комочки падали вниз и сбивали новые, покрупнее. Казалось, с деревьев осыпаются переспевшие плоды.

Из распадка дохнул теплый ветер, и сразу же ему.

отозвался первый ручеек. Словно опомнившись, тучи торопливо уплывали за сопки, открывая высокое голубое небо.

И вдруг на стоящей отдельно от других деревьев разлапистой лиственнице запел самец пеночки–веснички. Время его песен давно прошло. В затаенном под кустом ольховника гнезде его подружка выгревала желтопузых птенцов. В эти дни птицам бы вести себя тише воды ниже травы, а он запел!

С его песней в воздухе вдруг запахло весной. Откуда он взялся, этот запах? Ведь минуту назад его не было.

Я замер, стараясь запомнить его и угадать, откуда он идет. Сейчас я наконец узнаю, чем же пахнет весна.

И вдруг все стало понятно. Запах источал тающий снег. Удивительно нежный и свежий, он щекотал ноздри, заставляя биться сердце, и навевал чистые, добрые мысли. Правда, он не мог жить сам по себе, нужны были еще звон капели, лепетание первого ручейка, дыхание теплого ветра и вот эта песня пеночки–веснички.

— Ты слыхал, как поют дрозды?

— Где? У нас на Колыме? Это уже слишком! Утки–гуси— другое дело. Но певчих птиц у нас нет.

Во многом виноваты комары. Эти кровопийцы держат людей в поселках, не позволяют им выглянуть даже за околицу. К тому же не многие к этому и стремятся.

— А что там делать? Купаться в наших реках холодно, букет цветов не соберешь. В прошлый раз подснежников нарвали, так нас чуть в милицию не забрали. Говорят, это прострелы, они в Красной книге записаны. Нет, лучше я возле телевизора посижу. В крайнем случае по дороге до второго километра прогуляюсь. И то комары так накусают — неделю чесаться будешь.

Поэтому–то многие и не знают, что в их суровом крае гнездятся дрозды, соловьи, пеночки и даже жаворонки.

ПЕНОЧКА.

Очень приметна в нашей тайге небольшая птичка с буроватым оперением и тонким острым клювом. Это пеночка. Брюшко у нее желтоватое, над глазом светлая бровь. Питается пеночка пауками, комарами, жуками, не отказывается и от ягод. На нашем Севере встречаются зарничка, таловка, теньковка, весничка, а также зеленая, бурая и корольковая пеночки. Последняя самая нарядная: на голове желтая продольная полоска, такого же цвета бровь, на крыльях хорошо заметны две поперечные полоски.

Устроившись на вершине стоящего у опушки дерева, самец пеночки старательно выводит: «тень–тень–тень–тр–р–р–тиу–тиу–ци–ци–ци».

Самые звонкие и красивые песни исполняют пеночки на рассвете. Особенно радостно слушать их, если повезет встретить двух–трех самцов, облюбовавших растущие рядом деревья. Их хор звучит удивительно красиво.

СОЛОВЕЙ–КРАСНОШЕЙКА.

Летом где–нибудь на берегу глухого таежного озера можно услышать соловья–красношейку.

Пение соловья–красношейки довольно скромное: «тив–тив–тив–ти–ти–ти–тюу–тю–у–тю–у». Он не совершает токовых полетов, а пристроится неподалеку от свитого в кустах гнезда и старательно выводит незатейливую песенку. У него, как и подобает настоящему певцу, серенькое, мало заметное оперение. Особыми приметами соловья–красношейки являются окрашенное в ярко–красный цвет горло, черная полоска на голове и такая же по бокам горла.

…Чуть ниже ручья на стоящей у озера лиственнице поет соловей–красношейка. Поет давно. Остальные соловьи уже нашли себе пары, свили гнезда и выкармливают птенцов. Этот же в полном одиночестве. В прошлом году и он летал вместе с небольшой серенькой соловушкой. Здесь у озера за поваленным деревом они вырастили пятерых малышей и всей семьей улетели в жаркую Африку. За долгие месяцы зимовки птицы растеряли друг друга, и теперь соловей остался один.

Правда, в первые дни появились две или три соловушки, но скоро улетели прочь. То ли им не понравилась песня серогрудого певца, то ли не приглянулась выгоревшая тайга. А может, он сам не захотел принять ни одной из них, потому что надеялся встретить свою соловушку?

Никто не знает этого. Никто не ведает, для кого поет, чего ожидает одинокий соловей. Но, как и в первые дни весны, он занимает сухую ветку на лиственнице и поет–заливается.

А над тайгой плывет июль — второй месяц быстротечного северного лета.

ВАРАКУШКА.

Встречается на Севере и родная сестра соловья — варакушка. Песенка ее удивительно светла и звонка. «Ти–ти–ти–тилили–ти–ти–рю–рю», затем свист и негромкое бормотание–щебетание, словно под конец кто–то потревожил птицу и она вот–вот улетит. Но затем варакушка как бы успокаивается, и через мгновение над тайгой снова рассыпается переливчатое «ти–ти–тилили».

Сама варакушка под стать своей веселой песенке — на тонких высоких ножках, с ярко–синими горлышком и грудкой, хвост наполовину окрашен в рыжий цвет, над глазом светлая бровь.

Зимует варакушка в Африке. Возвратившись в начале лета на родину, она устраивает под кустиком голубики или пучком прошлогодней травы неглубокую ямку и выстилает ее тоненькими стебельками. В ее гнезде обычно шесть–семь буроватых яичек. И соловей–красношейка, и варакушка питаются различными насекомыми, не отказываясь и от ягод.

ДРОЗД.

Нет, у нас, к сожалению, водится не тот знаменитый дрозд, который в своей песне так четко выговаривает «поскорей–чай–пить–иди–иди!» Песня живущего на Колыме дрозда не столь звонка, но в ней есть и журчание ручейка, и смелый посвист, и каскад трескучих звуков.

Узнать певца можно по темному зобу, белым груди и брюшку. Населяет дрозд заросли ивняка. Питается насекомыми, червями и ягодами. Поэтому–то и любит селиться в поймах рек, где в избытке находит корм и для себя, и для птенцов.

Дрозд очень осторожная птица и нередко выполняет в наших краях роль сороки.

Как известно, сорока всегда первой замечает опасность и громко объявляет об этом всем лесным обитателям. Ее стрекочущий крик понимают пеночки и дятлы, лисицы и соловьи.

У нас сороки нет, зато есть дрозд. Он первым замечает опасность и рассыпает над тайгой тревожное «так–так–так». Тревога! Прячьтесь скорее! Этот сигнал понимают синицы и поползни, лоси и северные олени.

ЧЕКАН.

Незатейлива, но далеко слышна песня у еще одного представителя певчих птиц Севера — чекана. Сидя на ветке лиственницы, он водит хвостиком вверх–вниз и издает частый пронзительный звук «чек–чек–чек–чек». Кстати, одна и та же песня, только с различными интонациями, исполняется и когда все спокойно, и когда чекан хочет отогнать от гнезда непрошеного гостя, и когда он возвращается к птенцам с кормом.

На протяжении пяти лет я наблюдаю за парой чеканов, что каждую весну устраивают гнездо у одной и той же кочки за насосной станцией. А может, там уже селятся дети тех, первых, чеканов? Ведь птицам дважды в год приходится преодолевать много тысяч километров полного опасностей пути и трудно предположить, чтобы они так долго оставались в живых. Там, где они зимуют, на мелких птиц разрешена и процветает любительская охота без всякого ограничения. Я видел фотографии, на которых изображены базарные прилавки, заваленные тушками соловьев, дроздов, пеночек…

Соловей, дрозд, варакушка и чекан относятся к семейству дроздовых. Кроме них из этого семейства у нас встречаются каменка, и синехвостка. Все эти птицы небольшого размера. Свои гнезда дроздовые вьют как на земле, так и на невысоко расположенных деревьях, в их кладке от четырех до шести яиц голубоватой или зеленоватой окраски.

И конечно же, все они перелетные птицы. С наступлением осени сбиваются в' стаи и откочевывают в теплые края — в Африку, в Ирак, в Крым или на Кавказ.

ЛАСТОЧКА.

В детстве я прочитал рассказ о том, как ласточки замуровали в своем гнезде воробья. Построили касатки гнездо, а этот разбойник забрался в него и не захотел вылезать. Тогда ласточки всей стайкой отправились к реке, каждая из них принесла в клюве кусочек ила, и они дружно залепили вход в гнездо. Воробей не смог выбраться на волю и погиб. Здесь же было нарисовано шарообразное гнездо, вокруг которого летали знакомые птички с длинными шильцами на концах хвостов.

Тогда мне понравился этот рассказ, и я ему поверил.

А сейчас?

Сейчас я знаю, что деревенские ласточки (а именно так называются ласточки с парой тонких длинных перышек в хвосте) шарообразных гнезд не строят. Их гнездо — корзинка. Шарообразное жилище может принадлежать только городским ласточкам. У этих ласточек в хвосте всего лишь небольшая выемка, а перышек–шильцев нет. И еще: у воробья достаточно мощный клюв, чтобы он легко разнес свежевыстроенную «тюрьму» на кусочки…

Верх у ласточек темно–бурый, брюшко белое, крылья черные и очень быстрые. Все ласточки изумительные летуны. По умению выполнять фигуры высшего пилотажа они уступают разве только чиркам и стрижам. Однажды я наблюдал, как четыре ласточки, выстроившись крыло в крыло, на протяжении часа носились над оврагом, домами, по узким переулкам и вдоль русла тоненького извилистого ручейка. В полете им встречались кусты, деревья, другие птицы, но за все время их четкий тесный строй не нарушился ни разу. Ноги же у ласточек слабые, и на земле они чувствуют себя беспомощно. Им трудно взлетать с ровной площадки, поэтому они предпочитают отдыхать на проводах или сухих ветках деревьев.

На территории Советского Союза встречаются ласточка–касатка, похожие на нее — рыжепоясничная и нитехвостая, а также городская, береговушка и скалистая ласточки. У нас гнездятся ласточка–береговушка и городская, последнюю иногда называют воронок.

Если касатка ловит насекомых у самой земли или воды, нередко пролетая под животами пасущихся на лугу коров и лошадей, то воронок — любитель подоблачных высот. Деревенская ласточка молчалива, наша же весь свой полет сопровождает задорным «тричч–тричч!».

Воронок сумел прижиться на Севере, потому что обладает одним удивительным свойством. Бывает так: после теплых солнечных дней наступает резкое похолодание и даже выпадает снег. Конечно, все мухи, комары и мошки мгновенно исчезают. Пеночки и дрозды в это время переключаются на ягоды, что же делать ласточке? Вот здесь их и выручает это свойство: ласточки и их птенцы сбиваются в гнездах в тесный комок и цепенеют. Замедляется дыхание, притихает пульс, падает температура тела. Вынутая из гнезда такая птица кажется мертвее мертвой.

Но не вечна пасмурная погода даже на Севере. Солнце пробивает плотные тучи, пригревает землю, из тесных щелей вылезают мириады насекомых. Ласточки тоже просыпаются и с мелодичным «тричч–тричч» устремляются ввысь.

Если же холода задерживаются, наступает трагедия. Все ласточки — и молодые и старые — погибают. Ходят люди по земле, видят над собой гнезда любимых ими птиц, и никто не знает, что птичьи жилища полны мертвых ласточек. Людям кажется, что они просто на время улетели туда, где потеплее, скоро вернутся и опять замельтешат над поселком.

Помнишь, Дюймовочка как–то нашла мертвую ласточку, отогрела ее, а та через некоторое время ожила и унесла девочку в страну эльфов? Сейчас я догадываюсь, как появилась эта сказка. Однажды гулял добрый сказочник и нашел оцепеневшую от холода ласточку. Он решил, что птичка мертва и, жалея ее, взял в ладони. От тепла рук ласточка согрелась и ожила. Добрый человек отпустил ее на волю, а сам поторопился домой и сочинил для детей хорошую сказку.

ЖАВОРОНОК.

В нашем таежном крае жаворонку жить трудно. Шпорец на заднем пальце у него прямой, коготки на остальных пальцах тоже слабо изогнуты, поэтому ни на куст, ни на дерево жаворонок не садится. А ведь у нас даже некоторые утки и кулики селятся на деревьях.

…Когда–то у устья реки Талой простиралось заросшее кустарником и чахлыми лиственничками болото. Летом на нем селились утки и кулики, зимой можно было встретить стадо диких оленей или одинокого лося. Но вот приехали из Магадана мелиораторы. Они осушили болото, пробив по краям глубокие канавы, затем выкорчевали кусты и деревья, распахали кочкарник. Получилось огромное поле. Теперь каждую весну его засевают овсом. Правда, созревать он не успевает, но зеленый корм для коров получается отличный. Интересно, что вместе с овсом в почву попадают семена сурепки, конопли, полыни и даже подсолнуха. Эти растения отважно тянутся вверх, словно взошли не на Колыме, а где–нибудь на Кубани. Некоторые из них за короткое, но очень светлое северное лето достигают полутораметровой высоты и напоминают небольшие деревца.

Однажды я возвращался с ночной рыбалки и присел отдохнуть на краю поля. С вечера прошел дождь, и бледно–зеленые побеги недавно взошедшего овса просвечивали словно восковые.

Неожиданно ухо поймало знакомую, но необычную для этих мест песенку: «тир–лир–лир–лир–лир–лю–лю–лю–уу, тир–лир–лир–лир–лир–лю–лю–уу». Она лилась с неба. Казалось, к голубому небосводу прицепили серебряный колокольчик, взошедшее солнце коснулось его своими лучиками, и колокольчик заиграл,

Нет, песня была не громкой. Проснувшаяся в дальнем лиственничнике кедровка мгновенно подавила ее. Но стоило утихнуть скрипучему голосу, как снова заструилось с высоты переливчатое «тир–лир–лир–лир».

Вдруг песня смолкла. Что случилось? Во все глаза смотрю в небо и почти над самой головой замечаю птичку. Она камешком падает вниз и, кажется, вот–вот ударится о землю. У самых всходов птичка расправила крылья и, описав небольшую горку, села между рядков. Величиной с воробья, такая же прогонистая и серенькая, как он, только по всему телу разбросаны чуть заметные белые пестрины.

Да это же жаворонок! Самый настоящий полевой жаворонок, песни которого мы так любили слушать в детстве. Я знаю, он не боится холода. Ведь зимует жаворонок не в теплых странах, а на высоких плоскогорьях Азии. Там часто дуют морозные ветры, но зато мало снега, и птице легко добывать семена диких трав, которыми она кормится всю зиму. Но как жаворонок мог узнать, что здесь, в глухом таежном крае, люди сотворили поле, и как он его нашел?

Жаворонок прошмыгнул среди растений, выкатился на бугорок и вдруг увидел меня. В то же мгновение на его головке поднялся хохолок, и он стал похож на задиристого петушка. Нет, жаворонок не дерется, как глухари или куропатки. Его оружие — песня. Чем звонче распевает ее самец, тем уважительней относятся к нему другие жаворонки. Редко какой осмелится нарушить границу звонкого певуна. Но если такой и найдется, тогда держись! Храбрости нашему жаворонку не занимать, а дома и стены помогают.

Конечно, здесь претендентов на его владения нет, по–этому–ту жаворонок немного попел и сразу же опустился вниз. На земле полевой жаворонок не поет, разве только свистнет тихонько, чтобы самочка слышала, что он рядом.

ТРЯСОГУЗКА.

Я не стал тревожить птицу и тихонько ушел к дороге, в душе радуясь неожиданной встрече.

Эту подвижную доверчивую птичку северяне хорошо.

знают. С ранней весны до поздней осени ее можно встретить на берегу реки, у обочины дороги, а то и совсем рядом с домом. Часто покачивая длинным хвостиком, бегает она, ловко склевывая пауков, мошек, комаров. На головке у нее черная шапочка, на грудке такая же манишка, спинка серенькая. А называют ее белой, хотя в этот цвет окрашены только часть головы да еще брюшко. Все из–за того, что на Севере встречается, хотя и реже, еще одна трясогузка— желтая, у которой верх головы, крылья и хвостик серые, спинка зеленая, а грудка и живот желтые. Селится она у глухих таежных озер и, встретив там человека, поднимает отчаянный крик.

Однажды она «провожала» меня целый километр. Перед тем я двое суток провел без сна, меня донимали комары, и очень хотелось есть, а тут еще трясогузка. Вьется над головой и кричит на всю тайгу, словно у меня других дел нет, как ее гнездо разорять.

И белая и желтая трясогузки питаются в основном насекомыми. Поэтому они не могут зимовать у нас и с наступлением устойчивых холодов улетают в Африку, на юг Азии и на Филиппинские острова.

Белая трясогузка строит свое гнездо в кучах камней, под перекрытиями мостов, на чердаках домов, а то и под выброшенным за ненадобностью ящиком. Известен случай, когда эта птица поселилась на палубе старой баржи. Когдй баржа отправилась в плавание, трясогузка не оставила гнезда, а путешествовала по реке вверх и вниз, пока не высидела и не выкормила птенцов.

Желтая трясогузка вьет гнездо в зарослях карликовой березки, у заросших густой осокой кочек, под стволами; поваленных деревьев.

На юге страны трясогузки выводят птенцов два раза за лето. В наших же краях бывает всего один выводок.

Как–то я сидел у речного плеса и наблюдал за стайкой белых трясогузок. Покачивая хвостиками, они наперегонки бегали у самой воды, выхватывая плывущих по течению мошек. Иногда им приходилось забредать глубоко в реку, а то и взлетать над водой, если насекомое проплывало далеко от берега.

Откуда ни возьмись, опустились две лимонно–желтые трясогузки. Мои птицы опасливо покосились на них, самая ближняя даже перелетела подальше, не желая принимать гостей в свою стайку. Так они и охотились до самого вечера. Белые в одном месте, желтые — в другом. И те и другие одинаково покачивали хвостиками, время от времени задорно цикали и ловко ловили мошек на берегу, в воде, в воздухе. Но вот признать друг в друге близких родственников так и не захотели.

КОНЬКИ.

Если белая и желтая трясогузки почти родные сестрицы, то горный, краснозобый и зеленый коньки — их двоюродные братья. Эти птицы тоже относятся к семейству трясогузок и тоже любят все время подергивать хвостиками, хотя они и покороче. В полете коньки как бы подпрыгивают, чем напоминают бег расшалившихся жеребят. Не отсюда ли название? А может, их называют коньками за неусидчивый нрав? Только что конек был здесь, через секунду уже на дальнем кусте, а там, гляди, прошмыгнул мышкой между веток и исчез в густой траве.

Коньки очень осторожны, и наблюдать за ними труднее, чем за трясогузками. Лучше всего это делать весной, когда коньки увлечены токовой песенкой — носятся над тайгой, то зависая глубоко в поднебесье, то стремительно падая на вершины деревьев. Их мелодичное «тюр–тюр–тюр», переходящее в звонкое «циа–циа», звучит от зари до зари.

Коньки — небольшие буроватые птички с тонким клювом, маленькой головкой и длинными тонкими ногами. Горный конек сверху серовато–бурый, снизу розоватый; у краснозобого конька горло и зоб окрашены в красноватый цвет; спина зеленого конька зеленоватая. Он самый мелкий из всех коньков, иногда его еще называют пятнистым коньком.

Коньки — насекомоядные птицы, хотя горный и краснозобый при случае угощаются и семенами диких трав. Свои гнезда все коньки устраивают на земле, используя как прикрытие камни, кусты, кочки. Горный конек, естественно, любит селиться в горах, краснозобый — среди кустарниковой тундры, зеленый — на опушках, гарях, старых вырубках.

ТАЕЖНАЯ АПТЕКА.

Однажды среди лета в тайге погиб человек. Нет, не утонул, и медведь здесь ни при чем, в эту пору медведе смирные. Человек чистил рыбу, порезал палец, а к утру его не стало. И раны–то было чуть–чуть, но болел он болезнью под диковинным названием — гемофилия. Это значит, кровь у него не сворачивалась — сочилась и сочилась из пореза. Вместе с ним жил товарищ, так этот товарищ две рубашки и майку на бинты изорвал, но спасти не мог.

А ведь можно было. Летом в тайге легко отыскать немало растений, издавна применяемых как надежное кровоостанавливающее средство. Это и жгучая крапива, и темно–вишневая трава кровохлебка, и разлапистый конский щавель. Обычно такие растения называют лекарственными.

Повсеместно на таежных полянах можно увидеть кровохлебку. Ребристый и полый ее стебель усажен мелкими сидячими листочками, а над ними на тонких и высоких цветоножках покачиваются темно–вишневые головки. Обычно используют полученный из корней сок, помогающий при простудных и желудочно–кишечных заболеваниях. Применяют его и как кровоостанавливающее средство.

В болотистых поймах среди зарослей осоки встречаются растения с огромными, более полуметра в длину, листьями и высоким, увенчанным кистью трехгранных орешков стеблем. Это конский щавель. Он обладает чудесными кровоостанавливающими свойствами, применяют его также при желудочно–кишечных заболеваниях.

У таежных тропинок, по берегам ручьев и рек, на заброшенных рыбацких и охотничьих стоянках любит селиться одно из самых употребляемых в народной медицине растений — подорожник. Свежий сок из его листьев хорошо лечит язвы, небольшие раны, фурункулы и ожоги. Помогает он, если человек в тайге съел что–нибудь несвежее, отравился ягодами или грибами, либо дала о себе знать старая болезнь желудка.

Кто из нас не знает пижмы? Собранная из желтых соцветий золотистая корзинка ее заметна издали. Сильный запах пижмы отпугивает комаров и мошек. Недаром бывалые таежники, отправляясь в тайгу, натирают лицо и руки цветками пижмы. Звери любят поваляться в ее зарослях. Лекарства, полученные из этого растения, используют при лечении желудочно–кишечных заболеваний, а также при повышенном кровяном давлении. Помогает оно и при нервных расстройствах.

Внешне несколько похож на пижму тысячелистник. Только корзинка у него собрана не из желтых, а из белых цветков. Листья тысячелистника используют при изготовлении кровоостанавливающего лекарства, настой хорошо лечит простуду.

Такими же свойствами обладает лишайник кладония. Его еще называют олений мох или ягель. Растет он на песчаной почве, сухих торфяниках, таежных опушках. Я привел далеко не полный перечень лекарственных трав, встречающихся в нашей тайге и готовых в любую минуту прийти человеку на помощь. Нужно только уметь отыскивать и правильно применять их.

ТИХИЕ ОХОТЫ.

Охоты бывают разные. Одни громкие — с ружейной пальбой, лаем собак, кряканьем уток и ревом зверей. Другие — тихие. С ведерком, корзиной. И кто скажет, какой трофей принес больше радости охотнику — добытая на Щучьем озере пара быстрокрылых чирков или ведерко тугих, источающих запах прелой листвы подосиновиков? Ведь охотники за грибами да ягодами в этот день вдоволь наслушались пения птиц и журчания ручьев, налюбовались неброскими лесными цветами… Они пережили радость общения с природой, а по словам Льва Толстого, это самая великая радость.

Громкие охоты начинаются только осенью, а вот тихие — в середине июля. К этому времени созревают первые ягоды. Еще совсем недавно желтоватые цветки жимолости растопыривали лепестки–пальчики, так похожие на человеческую кисть, а сейчас весь куст увешан синими продолговатыми ягодами. Одни плоды лишь начинают созревать, другие налились так, что прикоснись — и они брызнут струйкой кисло–сладкого сока. Это настоящая кладовая здоровья, они содержат сахар, различные кислоты и витамины. Нежные и ароматные ягоды идут на приготовление морсов, компотов, варенья. Но самые вкусные они — только–только сорванные с куста.

Излюбленное место растущей у нас жимолости — старые прирусловые вырубки. Среди потемневших от времени пней вперемежку с кустами шиповника и красной смородины разрастается она буйно и широко. В этих зарослях можно встретить выводок суетливых куропаток, стайку пугливых рябчиков или тяжелого на взлете глухаря. Всем им по вкусу наша северная ягода…

Но за жимолостью добираться не близко. Иногда на одну только дорогу истратишь полдня. А вот сразу за поселком целое поле другой очень вкусной ягоды. Это родная сестра брусники, черники и клюквы — голубика. Селится она по низким сырым местам, и бывает, что ее кусты тянутся вдоль речки или болота на несколько километров. Некоторые веточки голубики напоминают миниатюрные деревца. Есть и стройный ствол, и ветвистая крона. Поглядишь на такое деревце, а оно отливает синевой: голубоватый ствол, голубоватые листья, синие ягоды. Поэтому во многих краях это растение зовется синикой.

Есть у голубики и другие прозвища: гонобобель, гоно–бобль и даже дурника или пьяница. В двух последних прозвищах виновата не голубика, а багульник. Этот вечнозеленый, с сильным одурманивающим запахом кустарник любит соседствовать с голубикой. Его очень легко узнать по узким, сверху темно–зеленым, а снизу покрытым ржаво–бурым налетом листочкам. И в этих листочках, и в самом стебле много эфирных масел, содержащих яд ледол. Белые, собранные на концах веточек цветки тоже ядовиты. При малейшем дуновении ветра их пыльца поднимается в воздух и оседает на ягоды голубики, если они растут поблизости. А так как этот яд действует прежде всего на нервную систему, то у отведавшего голубики кружится голова.

Но не нужно думать, что от багульника одни неприятности. Из высушенных его веточек готовят лекарства от коклюша, ревматизма, бронхиальной астмы. Применяют багульник при заболеваниях кожи, ранениях, ушибах, кровотечениях…

Мякоть темно–синих ягод голубики чуть кисловата и очень приятна на вкус. Сами ягоды имеют различную форму: могут быть округлые, продолговатые, грушевидные и даже в форме кубиков. Очень редко, но все же встречаются кустики голубики с белыми плодами.

Голубика очень стойка к различным невзгодам и поэтому растет далеко на Севере. Даже прихваченные морозом, ее ягоды необычайно вкусны. Любят их люди, птицы и звери. Особенно увлекаются голубикой медведи. Бывает, этот огромный хищник по нескольку дней подряд питается одним «северным виноградом» — голубикой.

Вкусна она в пирогах, киселях и варенье. А уж какова голубика в свежем виде — знают все! Сладкая–сладкая и такая нежная, будто тает во рту.

Собирать голубику нужно очень аккуратно, стараясь не повредить нежные веточки. Ведь вполне возможно, что растущему у твоих ног кустику больше сотни лет…

Очень часто у нас встречается еще одна ягода. Любопытно, что многие не знают, можно ли ее есть. Когда, впервые увидев эту ягоду, я съел целую горсть, за мной долго с тревогой наблюдали товарищи по рыбалке: не отравился бы. Потом я узнал, что она издавна ценима охотниками, рыбаками и оленеводами, так как хорошо утоляет жажду.

Любой встречал не однажды разостлавшуюся по самой земле маленькую «елочку», усеянную сверху крупными черными ягодами. Это вороника. У нас ее называют шикшой или водяникой. Последнее название — из–за водянистого сладковатого сока, что прямо брызжет, стоит чуть придавить крепкие на вид плоды.

Вороника — вечнозеленый кустарничек. Примечателен его зеленый наряд. Кажется, это иголки, как у лиственницы или стланика. Но, присмотревшись, понимаешь, что перед тобой обыкновенные листочки, только края у них сильно загнуты вниз.

Отправляясь на «тихую охоту», необходимо брать с собой корзинку или ведерко, мазь от комаров, теплую одежду, запас еды. Многие не забывают прихватить и спички.

— А что здесь плохого — испечь картошку, вскипятить чай, может, просто погреться да комаров погонять.

— А если пожар?

— Какой пожар? Что я, залить свой костер не в состоянии?

Вот так рассуждают почти все, и все в состоянии надежно потушить костер, но тайга–то горит. Так что не лучше ли оставить спички дома?

ОТМЕТИНЫ.

За Гремучим озером кто–то тайгу подпалил. Специально или случайно, утверждать не буду, а что подпалил — это точно. Затрещала–заполыхала тайга, шугануло в небо жаркое пламя, черной тучей завис над сопками дым. Гореть бы тайге долго — деревья вокруг плотно стоят, стланик сопки зеленой подушкой укрыл, долина на сто километров тянется. Да, к счастью, в этот день Васька Чирок бульдозер на новый полигон перегонял и недалеко от пожара случился.

Как только огонь увидел, развернул бульдозер и пошел обрезать пожарище. Отвал у бульдозера широкий, двигатель стосильный. Часа не прошло, а вокруг бушующего пламени темная лента перепаханной земли легла. Ткнулся в нее огонь, зачадил и потух…

Как–то в те края я снова попал. Там, где пожар гулял,

мертвый стланик ребра выставил, сухие лиственницы в небо пиками торчали. Ни птицы, ни мотылька. Только одинокая пищуха в камнях возится.

Где бульдозер прошел, тоже приметная полоса на многие годы осталась. По верхней колее рядочек молодых лиственничек поднялся, по нижней ручеек журчит. А между ними сыроежек целые заросли. Следов же разных и не сосчитать. Здесь вот дикий олень — буюн грибами угощался, чуть дальше бурундук шляпки погрыз, у поворота куропатки воду из ручейка пили.

Я на камень у ручейка присел, а рядом на обгорелое дерево пеночка–зарничка опустилась, на меня глазком–бусинкой уставилась и спрашивает:

— Пить? Не пить?

— Пей! — говорю. — Всем хватит.

Она напилась и улетела. А я сидел и смотрел на отметины, что оставили после себя два человека. Плохой человек и хороший человек.

ЦЫПЛЯТА И УТЯТА.

Многие почему–то считают, что трудное для птиц время наступает только с появлением птенцов. Мол, им всех детишек накормить–напоить нужно, от дождя спрятать, от хищников уберечь. А до этого все, как в известном стихотворении: «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда». Однако и пора насиживания для большинства птиц ничуть не легче.

Как только утка сядет на кладку, селезень тотчас улетает на линьку.

Еще в начале июля селезни чирков и шилохвостей красовались в ярком брачном наряде, а сейчас их не узнать. Серенькие, невзрачные. Даже не понять, кто перед тобой. Может, уточки, а может, даже утята. Не потому ли они забираются на глухие таежные озера и держатся там, пока не вырастет новое оперение?..

Глухарь, так тот даже не представляет, в каком месте глухарка свила гнездо. Оттоковал, забрался в бурелом и никуда.

Бремя заботы о будущем потомстве ложится чаще всего на мам. А ведь насиживать яйца нужно три недели. И все это время уточка почти не покидает гнезда. Рано–рано утром, когда даже комары погружаются в короткий предрассветный сон, уточка на мгновение слетает на озеро, торопливо сделает несколько глотков, съест два–три комочка водорослей и снова к яйцам — не остыли бы. Дождь ли, ветер ли, зверь или человек у гнезда появились — не шелохнись.

Глухарка сидит на яйцах очень крепко. Во второй половине насиживания ее можно снять руками с гнезда и посадить обратно — ни за что не улетит. Все так же, не покидая гнезда, попьет собравшейся на листьях росы, пощиплет пробившуюся рядом с гнездом травку — тем и сыта. Поэтому–то рядом с ее гнездом вся зелень выщипана до корней. За время насиживания желудок глухарки сокращается вдвое.

Даже рябчик, не расстававшийся со своей подружкой целый год, как только рябочка села на кладку, куда–то исчезает. Пожалуй, один только самец белой куропатки не покидает своего гнездового участка, охраняя его до появления птенцов.

А как же линяют куропатки, глухарки, рябочки, уточки? Ведь за один день перо не сменишь! Постепенно. Сегодня несколько перышек выпало, завтра — два–три, а на их месте уже растут новые. Так понемногу и перелиняют.

Но вот минуло три недели, и наконец появились малыши. И удивительное явление: вылупившийся птенец почти мгновенно крепко–накрепко запоминает склонившуюся над ним родительницу. Куропачонок — куропатку, глухаренок — глухарку. Малыш сразу же признает ее и теперь будет следовать за нею всюду.

К моменту появления цыплят и утят в колымской тайге наступает настоящее лето. Воздух буквально гудит от комаров, мошек, стрекоз. В траве бегают пауки, ползают гусеницы, пощелкивают жвалами черные жуки. Малыши с первых часов своей жизни жадно набрасываются на еду. К счастью, это не беспомощные слепые и голопузые птенчики, а бойкие и жизнерадостные существа, способные вполне самостоятельно добывать себе пищу. При этом смелости и отваги им не занимать. Только что вылупившийся утенок поселившегося на дереве крохаля отчаянно бросается с пятиметровой высоты и сразу же отправляется к реке.

Уже через две недели после рождения молодые рябчики перепархивают с ветки на ветку, а спать устраиваются на деревьях, словно куры на насесте.

Гуляя возле ручья, мы вспугнули выводок только что вылупившихся цыплят куропатки. Малыши очень напугались, и двое из них попали в ручей. Но не утонули, а, быстро работая лапками, переплыли на другую сторону и спрятались в траве.

Глухарята с первых же дней питаются не только комарами да пауками, а при случае с аппетитом поедают и ягоды.

В самом начале жизни (а она начинается за два дня до появления цыплят на свет, ведь в это время они уже попискивают через скорлупу и наседка обращается с таким яйцом как с живым существом) малышам нужно постигнуть множество уроков: как затаиться от хищников, каких насекомых можно есть, а каких нельзя, от каких птиц необходимо прятаться подальше, а на каких можно не обращать внимания.

К сожалению, многие птенцы погибают от холода, хищников, бездомных собак и от людей. Даже олень, отыскав в траве куропачий выводок, примется с аппетитом поедать беспомощных цыплят. Любит полакомиться ими и белка. Зачастую из всего выводка к осени выживает меньше половины. А если в тайге случится пожар, то погибнет весь выводок и на долгие годы из тех мест исчезнет все живое.

АНДРЕЙКИН КУРОПАЧОНОК.

Однажды у реки Таинки мои соседи Трофимовы с сыном Андрейкой встретили куропачий выводок. Шли себе на рыбалку, и вдруг прямо на тропе куропатки пасутся. Куропатка–мама— старка по–охотничьи — и цыплята. Старка людей увидела, закричала: «кр–р–р». Внимание, мол, опасность, и закувыркалась по тропе, словно у нее крыло перебито. Это для того, чтобы люди за ней погнались и цыплят в покое оставили. А малыши, как только мать крикнула, рассыпались по тропе и затаились. Тот у камушка прилег, тот под сучок забился, третий под куст травы голову сунул, лежат не шелохнутся. Спинки у них серые, тропа от камней, мха, веток разных пестрая — сразу и не разглядишь, где цыпленок спрятался.

— Теперь они будут вот так лежать, пока куропатка не вернется и не скажет: «кок–кок» — опасность миновала, можно выходить, — объясняет отец Андрейке. — Пошли, сынок, отсюда. Да под ноги гляди, чтоб не наступить ненароком.

Снова идут Трофимовы по дороге. Впереди отец, за ним Андрейка. И вдруг отец обратил внимание, что сын шапку в руках несет.

— Ты зачем ее снял? — спросил он Андрейку. — Надень сейчас же. Дождь идет. Простынешь.

— А у меня здесь маленький. Я взял одного. Пусть у нас живет. Мы ему пшена купим. Я же у бабушки курочек кормил.

Старший Трофимов остановился, и лицо его сделалось сердитым:

— Что же ты наделал? Ведь куропатки не пшено, а комаров и мошек да еще ягоды разные едят. Нужно сейчас же возвратить малыша куропатке, иначе он погибнет.

А куропачонок в шапке затаился, глаза прикрыл, лапки поджал, словно неживой. Отец посмотрел на него и говорит:

— Мы не будем снова тревожить куропатку, положи малыша прямо на тропу. Сейчас дождь, она детей в траву не поведет. Долго ли маленьким простыть? А тропа здесь одна, и выводок сюда направляется.

— А он не убежит? — волнуется Андрейка. — Давай мы его под эту корягу посадим. Здесь и сухо и мама его быстро найдет.

Устроили куропачонка под лежащую у тропы корягу, а сами спрятались за толстую лиственницу. Нужно же узнать, что дальше с малышом будет.

Тихо в тайге. Только мелкий дождик по деревьям шуршит, да иногда крупные капли с веток срываются. Куропатка успокоилась, возвратилась к тропе и произнесла: «кок–кок». Тотчас ожил куропачонок, что затаился у камушка, вылез цыпленок, сидевший под сучком, выглянул малыш, прятавший голову за кустик травы. Остальные цыплята тоже вокруг куропатки собрались, и она повела их по тропе.

Вскоре выводок подошел к коряге, под которой лежал Андрейкин куропачонок. Вот здесь произошло самое невероятное. Вместо того чтобы броситься навстречу матери, братьям и сестрам, он еще крепче прикрыл глаза и еще сильнее прижался к земле. Кажется, и дышать перестал. Вокруг него цыплята бегают, комаров, мошек ловят. Два забияки огромного жука–усача не могут поделить, возню устроили. А этот лежит. Он–то не слышал, как мать сказала «кок–кок», а без разрешения выйти из–под коряги не смеет. К счастью, мимо кукушка пролетала. А кукушка очень уж на хищную птицу похожа. Сама пестрая, хвост длинный, крылья острые. Куропатка ее увидела — «кр–р–р» закричала. Все цыплята мгновенно затаились. И Андрейкин куропачонок еще больше затаился. Пролетела кукушка. Куропатка: «кок–кок». Все, мол, спокойно. Теперь и Андрейкин куропачонок мать услышал, открыл глаза, быстро выбрался из–под коряги и, словно ничего не случилось, принялся делить жука–усача с двумя братиками.

ОЗЕРО БУСИНКА.

Сразу за перевалом Алык есть три озера: Нижнее, Среднее и Бусинка. Два первых — настоящие озера, глубокие, с рыбой и утками, Бусинка же совсем маленькое. Если, к примеру, в нем вздумает искупаться медвежья семья, то лезть в воду придется по очереди. Сначала медвежата, потом медведица. Вместе нельзя — не поместятся.

Я почему вспомнил о медведях? Рядом с Бусинкой до половины лета лежит толстая ноздреватая наледь, и вся она в медвежьих следах: больших и маленьких, давних и совсем свежих. Что здесь делают мишки, не представляю. Может, отсиживаются от комаров, а может, и на самом деле купаются.

Мы с братом открыли эти озера случайно. Возвращались с рыбалки, потеряли тропу и заблудились. Дождь, рюкзаки тяжелые, я говорю, нужно поворачивать вправо, брат — налево. Идем, выясняем отношения, вдруг озера. Все три, как на ладони.

Быстро разожгли костер, я достал чайник, наклонился зачерпнуть воды из озерка, а там хариус. Застыл в метре от меня, шевелит жабрами, а во рту что–то блестит: не зуб ли себе золотой вставил? Сразу чайник в сторону, наладили удочку и опустили крючок с жирной приманкой хариусу под нос. Тот хамкнул, мы подсекли и вытянули добычу на берег. Все произошло так быстро, что хариус наверняка не успел ничего сообразить. Лежит в мокрой траве и таращит глаза.

Только теперь мы разглядели на губе у него тяжелую медную мормышку и рядом с нею еще два крючка. Это уже совсем непонятно. Хариус знаком с рыбаками и, конечно же, должен был сообразить, что в этом озерке он у всех на виду. Заверни в ручей и через пару минут будешь в Среднем озере, а он никуда. То ли вода здесь свежее, то ли комаров больше. А может, это просто очень принципиальный хариус. Мол, ловите меня не ловите, а я тут буду жить, и все.

Мы обследовали хариуса, вытащили из него крючки и отпустили. Да и почему не отпустить? Рыба у нас есть, хариусу мы особого вреда не нанесли. Главное — Бусинке «статус» возвратили. Без рыбы оно что — обыкновенная лужа, каких в тайге сколько угодно. А с хариусом совсем другое дело. С хариусом — озеро!

ТАНЦУЮЩИЕ ХАРИУСЫ.

Пока сушили одежду, пили чай, дождь'перестал, и вдруг мы явственно услышали далекий гул автомобильного мотора. Без всякого сомнения, за сопками проходила дорога. Мы торопливо уложили рюкзаки и пошли в ту сторону по набитой вдоль озер тропинке.

Небо открылось, и на тайгу хлынуло солнце. Тепло затопило весь мир. Над озерами замельтешила комариная метель. Один хоровод поднимался вверх, другой спускался к самой воде и, покачавшись над волнами, снова взмывал в воздух.

Неожиданно рядом с берегом раздался звонкий всплеск. Крупный оранжевоперый хариус выскочил из воды, прошелся по ней на хвосте и, рассыпав каскад брызг, исчез. Не успели поднятые им волны коснуться прибрежных камней, как чуть в стороне одновременно взметнулись две рыбины, на мгновение зависли и так же дружно нырнули.

Словно разбуженная их всплеском, с распустившегося у самого берега ириса взлетела бабочка и принялась порхать в каком–то полуметре от воды. Бабочку попытался схватить угольно–черный хариус. Не дотянувшись всего лишь чуть–чуть, он плюхнулся на воду и сразу же взлетел снова. Он подскакивал, кувыркался, шлепал хвостом, бабочка частила крыльями, чуть поднималась или опускалась, и казалось, эта игра нравится обоим…

Наконец бабочка повернула к берегу, незадачливый охотник, шлепнув хвостом, ушел на глубину. И только тут мы заметили, что все озеро кипит от жирующих хариусов. Килограммовые черныши, узкие, как ножи, селедочники, похожие на тонкие серебристые гвозди мальки дружно охотились на комаров–звонцов. Но представлялось, что все эти прыжки, кульбиты, пробежки хариусы исполняют просто так — потому что светит солнце, поют птицы, над водой склонились ирисы, потому что не танцевать в такой день невозможно.


АВГУСТ.

ГАГАРА, ТУРПАНЫ, КАМЕНУШКИ.

Еще жарко греет солнце, комары тучей висят над головой, вдоль дороги играют–переливаются розовые султаны иван–чая. Но на веточке карликовой березки появился первый багровый листочек. Это верительная грамота осени. Она стремительно несется в наши края. Пройдет недели две–три, над тайгой шумнет холодный ветер и на землю опустятся колючие снежинки. Таков уж он, Север. Здесь тебе лето, а совсем рядом и зима и осень.

Но сейчас тепло. Неглубокие Горелые озера прогреваются до дна, и холодолюбивые хариусы стаями собираются у вытекающего из вечной мерзлоты ручейка. Стоят, как неживые, не обращая на мою удочку никакого внимания.

Весь день неподалеку от меня держатся два молодых: горбоносых турпана и гагара. Гагару я встречал здесь на протяжении всего лета. Сначала она меня даже напугала. Сижу поздно вечером возле затухающего костерка, и вдруг совсем рядом кто–то как гаркнет: «куак–куак». Смотрю, а у самого берега огромная птица. Впереди у нее, как и положено, голова, сзади… две головы. Неожиданно те головы, что у хвоста, зашевелились и пропали, а от птицы к осоке поплыли два утенка. Только тогда я сообразил, что вижу гагару с малышами. Это она их к берегу на своей спине подвезла и подала команду: «Прибыли! Выгружайся!».

Молодые турпаны жмутся к гагаре, но той такое соседство не нравится — мешают ловить рыбу. Да и с какой стати с ними возиться?

Бедные турпаны. Им бы еще пожить возле матери, ведь «и нырять, ни летать толком не умеют. Но взрослая утка почему–то оставила их — погибла?.. Утята предоставлены сами себе. Некому их укрыть от непогоды, некому спрятать от хищника. Вот, наверное, только эти двое и остались от всего выводка. И ни папы–селезня, ни мамы–утки им больше не встретить. Даже дорогу в теплые края придется искать самостоятельно…

А недавно я увидел на реке каменушек. У них такая же беда случилась: то ли от браконьера, то ли от ястреба погибла утка, но ее сирот приняла в свой выводок другая ка–менушка. Теперь малыши у нее совсем разные. Одни — вот–вот на крыло поднимутся, другие — всего лишь пушистые хлопунцы. Маленьких — восемь, больших — восемь. Плавают дружно, один другого не обижают, по первому зову утки наперегонки за угощением бросаются. И не понять, какие из них свои, а какие приемыши…

БЕЛКА.

Раньше эти озера называли Глухариными. Но случился большой пожар, глухарей не стало. На обожженные деревья набросились полчища короедов, усачей, златок. С самой весны сражались с ними кукушки, дятлы и чеканы.

Сейчас кукушек нет — улетели в теплые края. Беззаботные птицы не стали дожидаться, пока пеночки да трясогузки выведут их кукушат. Закончили подкидывать яйца, собрались в стайки, только их и видели. Молодым же придется лететь в Африку одним.

Чеканы выкормили птенцов, научили их летать и увели в Буюндинскую пойму. То ли там больше комаров, то ли в зарослях ив да тополей молодежь чувствует себя уверенней.

На пожарище остались одни дятлы. Эти работают, как и работали. Туда–сюда носятся, долбят деревья да перекликаются. С рассвета звенит над тайгой частый перестук, прерываемый пронзительными криками.

По левому берегу тайга подступает к самой воде. Эту сторону огонь пощадил, а может, просто не нашел, где разгуляться. Он, как и подобает настоящему разбойнику, выбирает добычу побогаче. Здесь же жиденький листвен–ничек да лишайник. Сырой–то ягель не очень горит, а от дерева к дереву далековато.

Лишь по склонам сбегающего к озеру узкого распадка лиственницы по–настоящему густы и высоки. Здесь давнее поселение белок. Когда–то зверьков было много, и круглые шары–гнезда темнеют почти на каждом дереве. А на^ одном их сразу четыре. Часть гайн уже рассыпалась, другие еще крепкие.

Дно распадка заросло буйным ольховником. Лиственницам трудно продираться сквозь него, и их здесь совсем мало. Только рядом с озером красуется островок из десятка деревьев, да чуть в стороне краснеет еще одно — расщепленная молнией толстенная.сучковатая лиственница. На ней метрах в трех от земли гайно. Весной здесь поселилась забредшая на Горелые озера белка. Обычно этот зверек имеет несколько гнезд. Все из–за паразитов. Они необычайно быстро размножаются в мягкой подстилке, и белке время от времени приходится переселяться в новый дом.

Вместе с ней прибыл крупный пышнохвостый самец. Пофыркивая от возбуждения, носились они по деревьям, то взлетая к самым вершинам, то стремительно скатываясь вниз. Иногда начинали прыгать с лиственницы на лиственницу, и тогда казалось, что летят две большие черные птицы.

Потом белка прогнала самца и принялась устраивать гнездо для будущих малышей. Она поправила его сверху, заменила подстилку, затем отыскала на берегу озера брошенную рыбаками фуфайку и выстелила лоток ватой. Часть ваты она растеряла, и сейчас пушистые комочки белеют на зеленых ветках, как снежные хлопья.

Бельчата родились слепые, голые и беспомощные. Лишь через месяц они открыли глаза, а впервые выглянули из гнезда и того позже. Все это время белка почти не покидала их и, конечно же, жила впроголодь. Выскочит, похватает прошлогодней брусники, травы или молодых побегов лиственницы — и снова к детям. При случае ловила жуков, гусениц, кобылок. Дважды ей удавалось найти птичьи гнезда. В первом было пять только что отложенных яичек дрозда, во втором, сбившись в горячий комок, сидели начавшие одеваться в перья малыши пеночки–веснички. Не обращая внимания на отчаянные крики птиц, белка съела и яйца и птенцов…

Через три недели после рождения малышей белка перенесла их в другое жилище, но вскоре возвратила в старую квартиру. То ли слишком уж докучали клещи, то ли напугали появившиеся у озера рыбаки–Сегодня нашим бельчатам исполнилось ровно два месяца, и они окончательно покинули материнское гнездо. Правда, лазают по деревьям и прыгают с ветки на ветку они не очень уверенно, но в остальном ведут себя как взрослые белки. Забрались в кусты кедрового стланика, погрызли шишек, несколько штук спрятали на «черный день». Отыскали грибную поляну, часть маслят съели, остальное развешали на деревьях.

Бегает, резвится с утра до вечера беличье семейство у Горелых озер…

ГРИБЫ.

Первыми появляются сыроежки. Их наряд ярче цветов и трав. Красные, вишневые, розовые, коричневые, фиолетовые, белые — словно куклы–матрешки в праздничные косынки вырядились. Хрупкие шляпки сыроежек подняты на стройные ножки и сами просятся в руки. В сырых местах сыроежки разрастаются до очень крупных размеров, но это скорее их недостаток, чем достоинство. Настоящий сборщик охотится за маленькими грибками. Переросшие пусть вызревают. Дней через десять—двенадцать с пластинок высыпятся белые и чуть желтоватые споры и ветер разнесет их по всей тайге. Попав в почву, они прорастут и образуют грибницу, а она со временем даст новое поколение нарядных грибков…

Настоящая же радость для инстинного грибника — подосиновик. Ножка у него толстая, плотная и в отличие от многих грибов чуть–чуть расширенная книзу. Мякоть белая, крепкая, аж скрипит в руках. Вкусен он жареный, в супах и наварах, хорош и для сушки на зиму…

Излюбленное место подосиновиков — светлые, заросшие кустами карликовой березки полянки. Отыщешь подосиновик, налюбуешься им и, осторожно подрезав толстую ножку, отправишь в ведерко. Хоть и не видно рядом других крепышей, уходить не торопишься. Кружишь и кружишь по поляне, заглядывая под кусты, за валежины, заходишь и так и этак.

И гляди, нашелся еще один, а рядом с ним — сразу два.

Все время перед глазами были, а заметил только сейчас. И радость такая от находки, что моросящий дождик теплым и приятным кажется.

Если лето засушливое и ни сыроежек, ни подосиновиков не встретить, отправляешься в низкое сырое место за подберезовиками. Как и подосиновики, растут они в зарослях карликовой березки, но любят угодья повлажнее. То в русло полувысохшего ручейка забредут, то в подушке мха соберутся, а то спустятся к самой речке и затаятся там. Отменен подберезовик жареный и соленый, а вот на сушку не годится — слишком уж быстро чернеет…

Свое название грузди получили за то, что растут грудами. Легко и быстро их собирать, если знаешь места. А любит груздь опушку, разделяющую лиственничную тайгу с лугом. Иногда забредает в глубокую чащу, иногда растет на виду.

Шляпа у него большая, зеленоватая, чуть вдавленная посередине. Края подобраны книзу и слегка опущены. Низ у груздя пластинчатый, ножка короткая и полая внутри. Самые вкусные грузди конечно соленые. Нет зимой ничего вкуснее, чем отваренная картошка с ароматными, хрустящими груздями…

И наконец, масленок. В сырую погоду шляпка этого гриба покрывается слизью, в сухую она нежная, шелковистая. Масленок — гриб поздний, появляется за сыроежками и подосиновиками. Первые маслята можно отыскать у заброшенной таежной дороги, на берегу глухого ручейка, около лежащей на земле полусгнившей лиственницы. Сначала их очень мало, и находка каждого масленка целое событие. Но прошли теплые августовские дожди, и теперь маслята растут везде — в березняке и лиственничнике, среди голубичных кустов и в зарослях кедрового стланика. А то просто на открытых полянах, где, кроме ягеля да нескольких веточек брусники, ничего и нет. Собирают их взрослые и дети, едят лоси, олени, снежные бараны, бурундуки, белки, полевки, пищухи. А маслята все растут и растут. Уже можно встретить шляпки до двадцати сантиметров в поперечнике, а некоторые маслята совсем уже расползлись от старости и лежат на мху медвежьими лепешками.

В поселке допоздна не гаснет свет. Это заботливые хозяйки маринуют, солят лесные дары.

Теперь за ними далеко не ходят, да и собирают, почитай, одни шляпки. Час–другой покланялся, и класть некуда. Вот уж настоящая отрада для любителей «тихой охоты»!

КЕДРОВКИНЫ ЗЛХОРОНКИ.

Август для птиц и зверей — месяц хлопотный. Нужно делать зимние припасы. Белка сушит грибы, бурундук носит в кладовую орешки с ягодами, пищухи косят сено и складывают в копенки. Одному медведю не нужны по–тайки. Он откладывает зимние припасы под собственную шкуру. Нагуляет побольше жира и ложится в берлогу. Такому воры не страшны.

Много тайников у кедровки. И все нужно заполнить, все упомнить. И кто только ее припасами не пользуется! Белки и соболи, лисицы и горностаи, полевки и бурундуки. Каждому кедровый орешек вкусен, всякому сладок.

…Второй день моросит дождь. Сижу под навесом и от нечего делать наблюдаю за кедровкой. Она носит орешки с дальней сопки и прячет их рядом с избушкой. Где–то здесь у нее гнездо. Я пробовал отыскать, но ничего не вышло. Только вымок напрасно.

От кедровника птица возвращается, прижимаясь к самой земле. То ли так легче лететь, то ли не хочет, чтон бы видели ее тайнички. Мешок под клювом раздулся и мешает вертеть головой. Даже клюв сам по себе открывается.

Плюхнувшись у корней корявой лиственницы, моя соседка сторожко оглядывается. Не видит ли кто? Как бы не так. На берегу озера гуляет стая куликов–песочников, из–за коряги выглядывает бурундук, к тому же следом еще одна кедровка приспела. Кулики с бурундуком куда ни шло, а вот другая кедровка — это плохо. Моя соседка угрожающе скрипит и бросается на нее. Вот это уже напрасно. Случись драка, ей несдобровать. Чужая кедровка выглядит внушительней, да к тому же подъязычный мешок у нее пустой. Но нет — испуганно шарахается в сторону и, воровато озираясь, улетает за озеро.

Теперь нужно бы прогнать бурундука. Ишь, как из–за коряги зыркает! Но кедровка почему–то не обращает на зверька никакого внимания. Она садится у моховой кочки и, задрав клювом клочок мха, выкладывает туда часть орешков. Вторую порцию кедровка заталкивает под корягу, на которой сидит бурундук.

Мне интересно, сколько орешков в потайке. Как только кедровка улетает, пересчитываю их. Под мхом двадцать три, под корягой — двадцать четыре. Говорят, кедровка откладывает столько орешков, сколько съест сама за один раз. А что, если мне добавить? Подсыпаю в оба склада по двадцать орешков и отмечаю место лиственничными ветками…

Когда на следующий год я снова попал сюда на сенокос, сейчас же бросился к тайникам. Под корягой пусто. Зато у моховой кочки прямо на виду горстка орешков. Пересчитываю их. Ровно двадцать штук. Вот это честно. Сколько спрятала, столько и съела. Моих же не тронула ни одного. Или больше не осилила?

А те, что мы с ней складывали у коряги, наверное, уворовал–бурундук. И мои и кедровкины. Он еще тогда, словно тать, из–за коряги зыркал.

ВОЛЧАТА.

В августе многие звери и птицы делают первые шаги. Зайчата испытывают длинные и быстрые ноги, молодые ястребы вылетают охотиться на зайчат, глухарята пробуют свои крылья, а волчата свои голоса. Чуть стемнеет, волчья стая соберется в полукруг и, задрав морды к небу, принимается выть. Голоса старых волков густые, низкие, молодых — звонкие, с повизгиванием. Общая же песня получается красивой и жуткой.

Тревожно станет одинокому рыбаку, решившему провести ночь у реки, насторожится забившаяся в тальники лосиха, даже таежный хозяин — медведь повернет в сторону от волчьего хора.

Что заставляет волков выть — непонятно. Ведь год таились они. Тенями проскальзывали мимо человеческого жилья, чтобы не обнаружить своего присутствия, ходили, ступая всей стаей в один след, почти не подавая голоса, опасаясь лишний раз пересечь не только дорогу, а даже лыжню. Теперь эти тайные звери выдают себя с головой. Стоит опытному охотнику послушать воющих волков, он сразу же определит, сколько зверей участвует в хоре и где их логово–До этого вечера волчата сидели в вырытой под обрывом норе. Пришла пора вступать в настоящую жизнь. На рассвете родители поведут их к пасущемуся в долине стаду и преподадут первый урок охоты. Нет, волчатам еще рано самим охотиться на оленей. Дрожа от возбуждения, они будут смотреть, как волк ворвется в стадо, расколет его на несколько частей и бросится за ближними оленями. Встревоженно хоркнут важенки, отчаянно проблеют молодые оленята, страх затуманит глаза быкам — сокжоям.

Быстро убегают испуганные животные, но не уйти им от волка. При нападении он развивает скорость восемьдесят пять километров в час. Это двадцать четыре метра в секунду! Один олень чуть замешкался, другой споткнулся о ветку стланика, третьего подвела глубокая колдобина. Через мгновение с предсмертным хрипом они упадут на мох, пятная его в багровый цвет…

Сейчас волчатам четыре месяца. Появились на свет они весной, когда землю покрывал глубокий снег. Рядом с вырытой в обрывистом берегу норой хохотали очумевшие от обилия тепла и солнца краснобровые куропачи, носились взапуски длинноногие зайцы, похоркивал у ямы–копанки дикий олень — буюн. И невдомек было птицам и зверям, что в нескольких шагах родились четыре их заклятых врага.

За последний месяц малыши немного подросли. Длиннее и сильнее стали лапы, круглые мордашки вытянулись, и вообще, во всем их облике вдруг проглянули настоящие хищники. Быстрые, резкие движения, злой оскал зубов, сердитое рычание при дележе еды. Даже спать они стали как взрослые волки, чутко реагируя на любой шорох.

Но до настоящих волков им еще далеко. Для этого нужно пройти очень трудную школу. Им предстоит научиться догонять и убивать, отстаивать свое место в стае, распознавать капканы и яды, уходить от охотников.

И сегодня они делают первый шаг в эту жизнь, а волчья стая знаменует это событие жуткой и красивой песней северной ночи.

ВЕРНОСТЬ.

Это место знают все, кому приходилось добираться до Ольховникового плеса. Водители его называют Тормоза или Ведьмин угол, рыбаки–охотники — Чайная или Камни, я же называю — Семафор.

Шоферам, когда заходит речь об этом месте, вспоминается пугающий их извилистый, закрытый со всех сторон спуск, рыбакам–охотникам — крепкий, паренный на костре чай у лобастых камней, а мне — толстуха лиственница с корнями–щупальцами. Вершина у нее, как крыло у семафора, загнута: стоп, мол, передышка!

Давно, может сто лет прошло, подмыл ту лиственницу бродяга–ручей. Почти все корни открыл и даже наклонил дерево слегка. Она же другие пустила, а те, что на землю.

вышли, людям скамейками служить стали. Садись, отдыхай.

Однажды мы вчетвером под лиственницей дождь переждали. Затем, пока попутную машину выглядывали, все вокруг обследовали. Нашли огромный деревянный крест, полусгнивший остов юрты, кусок чугунного котла с витиеватой надписью «заводь». Наверное, не один век лиственница людям служила.

Как–то остановились здесь дорожники. Развели у корней костер, сварили чай, остатки из котелка на головешки» плеснули и подались к Ольховникову плесу. Хариусы там крупные водятся. Думали дорожники, что залили костер, но огонь–то живучим оказался. Пока они рыбачили, пока ухой тешились, он дупло у корней выел. И засохла лиственница.

Когда на другой год отшумела быстротечная колымская весна и тайга оделась в зеленый наряд, поняли люди: погибла лиственница. И, словно стыдясь содеянного, на отдых теперь останавливаются пониже…

В конце лета возвращался я от плеса и под лиственницей присел отдохнуть. Смотрю, а между горелых корней целые россыпи усов и крыльев жучиных.

«С чего бы это?» — думаю. Вдруг: «чек–чек–чек!» — застрекотала над головой птица сорокопут. Это она на «семафоре» засаду устроила. Место высокое, со всех сторон открытое. Только усач мимо прожужжит, сорокопут сейчас же стрелою за ним. Щелк! — и готово. На «семафор» сядет, добычу облущит и чешуйки на землю сбросит. А что покрупней попадется, на острые ветки наколет — сушит про запас.

Так что теперь лиственница новую службу несет. Сорокопуту помогает тайгу от жуков–дровосеков ненасытных спасать. Служит лиственница тайге, значит, и людям.

КУКША.

Если кто думает, что человеку в тайге всегда весело, он не прав. Попробуй пожить в охотничьей избушке без друзей хотя бы месяц, заскучаешь: словом перекинуться не с кем. Хорошо, есть птицы, которые любят держаться возле человеческого жилья. Угостишь такую крошкой мяса, послушаешь ее незатейливую песенку — и совсем другое настроение.

В лесах Африки и Кавказа, Сибири и Дальнего Востока.

живет красно–серая птица с темным хохолком на голове и черным хвостом. Это сойка. Величиной она с нашу кедровку, такая же, как она, проворная и голосистая. Самое главное украшение сойки — голубые «зеркальца» на крыльях. В нашей тайге она встречается очень редко. Иные охотники, правда, доказывают, что видели сойку много раз. Мол только попал в тайгу — она тут как тут. Но дело в том, что за сойку они принимают очень похожую на нее кукшу. И темный хохолок, и рыжеватость те же, но никакого «зеркальца» на крыльях у кукши нет. И меньше она сойки.

В голодную зимнюю пору птицы жмутся к поселку. Выйдешь из дому — здесь тебе синицы и дятлы, куропатки и кедровки. Даже глухари залетают поклевать камушков на дороге. А кукши у лоселка не видел никто. Избегает эта птица многолюдных мест. Но стоит забраться хоть на два–три дня в таежную глухомань — вот она, кукша. И до того ручная, только на голову не садится. До всего ей есть дело. Повесишь рыбу вялить — каждого хариуса обследует и самого жирного спрячет в кустах; сваришь макароны — она крышку сбросит и расшвыряет весь обед по земле; даже с только что выстиранной рубахи последнюю пуговицу оторвать норовит.

Когда я косил сено у Черного озера, сражался с нею все лето. Вечно взъерошенная, с непокорно торчащим хохолком рыжая разбойница казалась неистощимой в проказах. Известно, росную траву косить легче, поэтому я поднимался на рассвете. Выйдешь из избушки — сыро, зябко. Туман на озере лежит подушкой. Даже комары не летают. Но кукша уже успела сбросить со стола посуду, оставила на миске белое пятнышко помета, теперь с самым деловым видом вытаскивает из ящика плоскогубцы.

— А чтоб тебя! Кыш отсюда!

Она прикидывается, что страшно напугалась. Сядет на нижний сук лиственницы, голову набок склонит да нежно так: «ти–ви–ти–и, ти–ви–ти–и». Словно говорит: «Ах, как хорошо, что ты наконец проснулся. Видишь, одна здесь маюсь».

Когда эта проныра забралась с ногами в кастрюлю с супом, моему терпению пришел конец. Насторожил перевернутый вверх дном ящик и заполучил ее в руки. Ох, как она кричала! На ее крик слетелись птицы со всей тайги. Трудно даже представить, как они меня поносили. Если бы я понимал их язык, у меня от стыда сгорели бы уши. Пришлось пленницу отпустить.

Пристроившись на лиственнице, она с полчаса оправляла смятый наряд и возмущенно скрипела. Но хватило ее ненадолго. Вскоре она уже подбиралась к столу и косила глазом на мой завтрак.

Когда вдоль покоса поднялось с десяток стогов, а на кустах стланика созрели крупные шишки, откуда ни возьмись, у моей избушки опустилась стайка рыжих птиц. Наверно, это были родственники моей кукши. Она сейчас же признала их и пригласила угощаться моими хариусами.

До самого вечера, словно красные планеры, носились птицы между деревьями, но к ночи исчезли. Вместе с ними улетела и кукша.

Сначала я обрадовался. Не нужно прятать продукты, посуда спокойно лежит на столе, даже приготовленным на рыбалку червям никто не угрожает. Но потом я заскучал. Возвратишься с покоса — никому до тебя дела нет, никто тобой не интересуется. Только озябшие комары мельтешат у кострища да где–то в бревнах пощелкивает короед. Пусто, неуютно.

Но вот как–то проснулся я утром — хорошо на душе. А отчего, не пойму. Гляжу вокруг — те же бревенчатые стены, вымазанное давлеными комарами окошко, та же веточка можжевельника над дверью. Но откуда тогда такое настроение?

И вдруг меня осенило. Кукша! За стеной распевает кукша!

Выскакиваю из–под одеяла. Сидит моя птаха на краю стола и выводит незатейливую песенку. Такая же взъерошенная, все с тем же непричесанным вихром на голове и задоринкой в черных глазах. Гляжу и наглядеться не могу.

— С возвращением тебя домой, сударушка! Здравствуй, кукша!

ХАРИУС И БАБОЧКА.

К концу лета вода в Горелых озерах становится до того прозрачной — диву даешься. Порыбачишь пару дней и все дно изучишь, со всеми рыбами перезнакомишься.

Недалеко от скалы в водорослях любит прятаться молодь хариуса. Водорослей много — целый сад. Они заполнили толщу воды снизу доверху. Рыбки находят в них тысячи лазеек, а вот поднимающиеся со дна пузырьки газа запутываются. Со временем пузырьков набирается столько, что весь подводный сад всплывает и газ с клокотанием вырывается на свободу.

Чуть дальше на дне желтеет газета. Глубина метра четыре, а я сумел прочитать написанное крупными буквами: «Петух в телятнике» и даже рассмотреть картинку. Любопытно, что делал петух в телятнике?

Метров через пять глубокий провал. В нем бьют родники, и хариусы почему–то обходят их стороной. Кажется, ухоронка лучше не придумаешь, но за все это время я не видел там ни одной рыбки.

А вот чуть в стороне настоящая рыбья дорога. По утрам хариусы спешат по ней на жировку к дальней отмели, вечером возвращаются. Но крупная рыба здесь появляется редко. Может, ее пугает близкий берег или она не желает плавать в одной компании с хариусами–недомерками.

Если держаться левого берега, то у похожей на сторожевую башню скалы плот окажется над затопленной ивой. В ее ветках любят отдыхать хариусы — «медвежатники». Толстые, угрюмые, неторопливые. Меня они совершенно не боятся, но и на спущенную прямо в их стан мушку не обращают внимания. Разве какой–нибудь чуть отодвинется в сторону, когда мушка стукнет его по заспанной морде.

Я промаялся над «медвежатниками» целый день и наконец подобрал к ним ключик. Оказывается, время от времени один из хариусов покидает убежище и выходит на промысел. Сделав неторопливый круг над ивой, «медвежатник» на минуту замирает, соображая, что же ему делать дальше, затем всплывает к самой поверхности и принимается за охоту. Он крадется по озеру, не оставляя без внимания даже самой маленькой мошки. Кроме насекомых по озеру плавают парашютики одуванчиков, пушинки иван–чая, хвоинки лиственниц. Все заметит, все обследует он своим носом, везде оставит след–бурунчик. Случается, присевший на воду комар пытается спастись и взлетает. Тогда хариус выпрыгивает из воды, раздается всплеск, и насекомое исчезает в прожорливой пасти…

До десяти утра я рыбачу на отмели, затем перегоняю плот к охотничьей тропе хариусов — «медвежатников». Сижу, прихлебываю чай из закопченной консервной банки и поглядываю на озеро. Вскоре у плота появляется пара хариусов–мизинчиков. Первый чуть покрупнее, второй совсем малыш. У малыша на верхнем плавнике черное пятнышко. Я подбираю лежащего на плоту слепня и бросаю в воду. Мизинчики делают вид, что испугались, и шарахаются под бревна, но потом дружно нападают на него. От азарта они иногда выпрыгивают из воды, и раздается всплеск — так падает дождинка.

Наконец у скалы–башни вскипел бурунчик, за ним другой, третий. «Медвежатники»! Рассчитываю момент, когда разыгравшаяся рыбина окажется на расстоянии броска, и отправляю мушку ей навстречу.

Полчаса назад этот хариус отворачивался от слепня и даже от густо нанизанных на тончайший крючок комаров, сейчас же с восторгом устремился к волосяной обманке. Накололся раз, другой, а все равно не успокоился, пока не оказался у меня в сумке.

Я уже выудил двух «медвежатников», когда над плотом закружила бабочка. Может, привлек ее запах банки со сладким чаем, заинтересовала плывущая рядом с плотом конфетная обертка или просто устала и решила отдохнуть. Сначала она присела на сумку с рыбой. Но только что пойманный хариус шевельнулся, бабочка взлетела и принялась искать место понадежней. Носок сапога, банка с чаем, камень–якорь, лиственничный сук. Посидела, покачалась. Нет, все не то. Но вот ее внимание привлекло бамбуковое удилище. Она обследовала его сверху донизу и опустилась мне на руку. Как раз на большой палец. Чуть повозилась, сложила крылья и притихла.

Увлекся бабочкой и прозевал хариуса. Он успел обследовать все пушинки плеса и, отсалютовав хвостом, направился к скалам. Хотя это был самый настоящий «медвежатник», я даже не расстроился: «Плыви на здоровье, да скажи спасибо бабочке. Если бы не она, не миновать тебе моей сумки».

Только я так подумал, бабочка взлетела и понеслась у самой воды. Вот она минула островок всплывших водорослей, пересекла подводное ущелье и заиграла над спасенным ею хариусом. Раздался всплеск. Сбитая хариусом бабочка отчаянно затрепыхалась на воде. Хватаю шест, чтобы помочь ей. Но плеснуло еще раз, и в том месте остались только полукружья разбегающихся волн.

ЧЕРНЫШ И БЕЛОГРУДЫЙ.

Со дня выхода медвежат из берлоги прошло почти три месяца. Давно отцвели пушистые прострелы, осыпались «колымские эдельвейсы» — бледно–желтые рододендроны, и откуковала свою грустную песню вечно тоскующая кукушка. Болотные кочки и берега ручьев покрылись зарослями осоки и пушицы, а главное, созрела голубика. Кончилось в тайге голодное время, начался великий пир. Глухари и куропатки, соболи и горностаи, утки и кедровки, даже рыжие полевки и их извечные враги — лисицы с жадностью набросились на сладкую ягоду.

Медведица с Чернышом и Белогрудым давно спустилась в долину и кочевала по ней от голубичника к голубичнику. Вдоль таких мест звери набили тропы. У объедавшихся голубикой медведей часто болели животы, и их слабило — медвежьи переходы отмечены дорожками помета.

На особо богатых ягодниках семья задерживалась по нескольку дней. Теперь медведицу почти не интересовали ни оленьи, ни лосиные следы. Она перестала охотиться даже на бурундуков. Правда, при случае разрывала муравейник или прихлопывала осиное гнездо. Да еще однажды поймала забившегося в заросли шиповника глухаря.

Как–то рано утром медведица привела медвежат на перевал. На плоской его вершине блестело озерко. Оно было такое маленькое, что, если бы не бьющие со дна тугие родники, вернее было бы назвать его обыкновенной лужей. Из озерка в каком–то метре друг от друга вытекали два ручейка. Между ними росла невысокая березка. Вершина деревца была сломлена. Наверное, это сделал зимой голодный лось. Черныш сорвал веточку и попробовал на вкус. Два круглых зубчатых листочка упали на воду, некоторое время покачались, как маленькие кораблики, затем поплыли по ручейкам в разные стороны, на юг и на север. Если их не прибьет к берегу или не утянет на дно, то вскоре один листок попадет в ручей Ледниковый, затем в реку Яму и, наконец, в сливающееся с Тихим океаном Охотское море. Путь другого листочка будет длиннее. Ему предстоит плыть по рекам Чуритандже, Эльгену, Буюнде, Колыме. В конце этого путешествия он закачается среди ледяных полей Восточно–Сибирского моря и Северного Ледовитого океана. Получалось, что это озерко питало своей водой два великих океана — Тихий и Северный Ледовитый.

Каждый раз в начале августа медведица покидала ягодники, переваливала гряду сопок и спускалась в долину реки Ямы. Здесь она обычно держалась почти до ледостава и только с появлением первых заберегов уходила к месту зимовки.

Медведица обследовала набитые у озерка бараньи следы, подняла голову и принялась внимательно осматривать долину. Отсюда хорошо видны лента реки, светлые галечные косы, зеленые волны нависшего над водой ивняка. Из тайги доносился разноголосый гомон птиц. Высвистывали пеночки, тенькали синицы, пронзительно орал дятел–желна.

Медведица перешагнула ручеек, несущий свои воды в Тихий океан, и начала спускаться с перевала. Медвежата, осторожно переставляя лапки с камня на камень, подались следом за матерью.

Река встретила пришельцев свежим ветром и звоном играющих на перекатах водяных струй. За перекатом простирался широкий плес. Здесь река замедляла свой бег, а у берегов течение вообще двигалось вспять. В таких местах задерживается плывущий по воде мусор, здесь любит отдыхать и кормиться крупная рыба. Вот и сейчас по всему плесу один за другим вскипают бурунчики. Мотыльки, занесенные ветром на середину плеса, попав в полосу настывшего от холодной воды воздуха, как бы тяжелеют. Движение их крыльев становится не таким легким, и они присаживаются отдохнуть на гладкую поверхность плеса. Здесь и поджидают их прожорливые хариусы.

Медведица вдруг фыркнула и принялась обнюхивать горку водорослей, темнеющую у самой кромки воды. Сегодня ночью здесь были люди. Они ловили неводом хариусов и вместе с рыбой вытянули эти водоросли. Горностаи и кулики успели выбрать из кучи всю живность.

Рядом с водорослями лежал пахнущий рыбой плоский камень. К этому камню прислоняли мешок с хариусами. Медведица и Белогрудый принялись слизывать с камня присохшую сукровицу, а Черныш, услышав шуршание иван–чая, направился к нему. Неожиданно из–под ног вылетела кобылка и понеслась над косой. Свой полет кобылка оборвала на краю косы у небольшого взгорка. Подкравшись, Черныш осматривал каждый камушек, но насекомое словно в воду кануло.

Медведица обследовала место рыбалки и, найдя оставшийся от волочившегося мешка с рыбой след, торопливо направилась по нему. Запах рыбы щекотал ей ноздри, будоражил аппетит. Но рядом с волоком сохранились запахи резины и человеческого пота. Они заставляли медведицу быть осторожной и подозрительной.

У опушки она остановилась, произнеся резкое «сшит–сшит», позвала к себе медвежат и снова занялась следом. Медвежата послушно подбежали к матери: за ослушание полагалась трепка, и приходилось подчиняться. Белогрудый сообразил, что мать вот–вот отыщет какое–то лакомство, и старался держаться поближе к ней. Черныш, как только мать снова занялась поисками мешка с рыбой, улизнул на косу и принялся опять разыскивать кобылку. Насекомое то ли улетело, то ли надежно спряталось, зато медвежонок учуял прибившегося к берегу снулого налима и хорошо им полакомился.

В это время возле кучи водорослей опустился огромный ворон. Птица какое–то время внимательно рассматривала медвежонка, словно приценивалась к нему. Черныш испугался мрачной птицы и побежал к матери.

Мешка с рыбой медведица не нашла, но зато откопала в яме под кучей веток еще сырую, пахнущую рыбой и водорослями сеть. Там жа лежала завернутая в кусок брезента резиновая лодка. В ячеях сети застряло несколько маленьких хариусов, и медведица принялась их вытаскивать. Она рвала сеть на клочки, недовольно рычала, если когти запутывались в вязкой дели, с хрустом крошила поплавки.

Первую же рыбку она отдала крутившемуся возле нее Белогрудому. Черныш потянулся за второй рыбкой, но Белогрудый перехватил и ее. Возмущенный такой несправедливостью, Черныш полез в драку, но, получив от медведицы увесистый шлепок, вынужден был утихомириться. Наведя порядок в семействе, медведица снова взялась за сеть, а Белогрудый прилег у края ямы в ожидании новой подачки. Отставленная назад нога медвежонка подергивалась от нетерпения. Черныш воровато оглянулся на мать, подкрался к этой ноге и вцепился в нее зубами. Белогрудый взвыл так, словно ему по крайней мере отхватили всю ногу, а напроказивший Черныш кинулся наутек.

Некоторое время он сидел в кустах, настороженно поглядывая на медведицу, затем решил снова отправиться на косу. Может, ворон уже улетел и в конце концов удастся поймать кобылку. Черныш успел сделать не более пяти шажков, как его внимание привлекли две кедровки. Одна из них сидела на лиственнице и рассматривала какое–то сооружение из наклоненных одно над другим бревен и большой проволочной петли, нависшей над этими бревнами. За петлей на коротком шпагате висела свернутая из бересты труба. На бересте пристроилась вторая кедровка и что–то там ковыряла.

Медвежонок приблизился к сооружению и сейчас же поймал носом сладковатый запах полуразложившейся рыбы. Этот запах шел от берестяной трубы и был таким вкусным, что у медвежонка потекли слюни. В его возрасте все медвежата хорошо лазают по деревьям, и Черныш быстро взобрался на бревно, над которым висела приманка. Кедровка возмущенно засипела и перебралась на лиственницу. А медвежонок проворно поднялся по наклоненному бревну, нырнул под петлю и, ухватившись зубами за бересту, изо всех сил потянул ее к себе.

Вдруг труба сильно дернулась, щелкнула освободившаяся насторожка, и тяжелое бревно обрушилось вниз, увлекая за собой проволочную петлю. Зажатый петлей медвежонок захрипел, забился на бревне, но вырваться не мог. Медведица в несколько прыжков подскочила к ловушке и с ревом заметалась вокруг нее…

ОБОРОТЕНЬ.

Сразу же за перекатом, где в реку вливается ручей То–еарищ, весеннее половодье устроило небольшой завал. Сваленные в кучу деревья занесло кусками коры, мелкими ветками, травой. Все это качается и дышит под ногами. Я хожу, как по подушке. Рядом с завалом омут. У его берегов выросла густая осока. Время от времени желтые стебельки начинают шевелиться, словно над омутом проносится ветер. Это возятся щуки, устраиваясь в засаду на хариусов.

Река, сливаясь с ручьем, закручивается в тугой водоворот. Каждый появившийся у завала хариус задерживается у этого водоворота, чтобы обследовать плавающие на воде хвоинки: иногда среди них попадается мошка или мотылек. Хариус тыкается в насекомое острым носом, на воде вскипает бурунчик, и мотылек исчезает в прожорливой пасти рыбы. Удовлетворенно качнув оранжевым хвостом, хариус заворачивает к омуту. Проходит несколько долгих секунд. За это время он доплыл до щучьей засидки, щука заметила добычу и зеленой торпедой ринулась на нее. В какое–то мгновение замечаю возникшую возле осоки волну, что стремительно бежит к середине омута. Впереди этой волны взлетает хариус. Широко расставлены грудные плавники, коричневым флажком трепещет спинной парус, далеко в стороны рассыпаются серебристые брызги. Прыжок, другой, третий. Достигнув крайних бревен, он проскакивает между ними, и только тогда в поле зрения появляется щука. Она уже не гонится за добычей, а тихонько плывет, чуть шевеля плавниками. Спокойная, невозмутимая, уверенная в своей силе хищница. Она останавливается у завала, но, заметив меня, вжимается в глубь реки и исчезает.

Сегодня щукам не везет. Стоит появиться хариусу, как я опускаю к воде «мушку» — крючок с привязанным к нему пучком медвежьей шерсти. Чуть качнешь удилищем, и на воде уже не самодельная обманка, а пытающийся взлететь нерасторопный комар. Правда, ног у него не шесть, а целых двадцать, да и сам он завис на какой–то нитке, но разве есть время считать–приглядываться? Того и гляди взлетит. Не задумываясь хариус устремляется к мушке и через мгновение — пое–ехал на завал, в ведерко, где уже собралось десятка два таких же торопыг.

Те хариусы, которых обмануть не удалось, успешно убегают и от щук. Одна хищница так проголодалась, что подплыла к моей «мушке» и долго приглядывалась к ней, застыв в каком–то полуметре от играющей обманки. Ни на что не решившись, щука уплыла в осоку, а у завала высыпал косяк рыбешек–гвоздиков. Меня давно интересует, как называются эти рыбки и кто у них самый главный. Всего рыбок, может, сто, а может, больше. Каждая не крупнее сапожного гвоздика, а дружные до удивления. Косячком под завал нырнут и, словно по команде, остановятся. Постоят так минут пять, потом — раз! — на полметра в сторону сдвинутся и снова застыли. Никто из косяка не высовывается, никто от стаи не отстает. Отдыхают минут пятнадцать, затем вся стайка вздрогнет, словно подтянется, и в стремнину. Засеребрится, заиграет река, и нет их.

Ушли–уплыли рыбы–гвоздики, а у завала уже хариус нарисовался. Ах ты, хулиган! Ты зачем маленьких пугаешь? А ну, иди сюда! Но хариус то ли не голодный, то ли уже успел познакомиться с мушкой. Как только обманка коснулась воды, он стремглав бросился под бревна и больше не показывался.

Интересно, сколько в омуте щук? Высыпаю хариусов на траву, зачерпываю в ведерко свежей воды и берусь за спиннинг. Небольшая блесна, описав полукруг, послушно ложится как раз у осоки. Даю ей немного просесть и быстро подматываю леску. Когда блесна дошла до половины омута, удилище передало тупой толчок, и после резкой подсечки на леске заходила–заиграла полукилограммовая щука. Опускаю добычу в ведерко и вскоре ловлю еще четырех щук. На первый взгляд все рыбы одинаковы. Тонкие, длинные, светлобрюхие. Но, приглядевшись, сразу же замечаю различия между ними. У одной щуки перед хвостом крутой горб, на боках другой расходятся желтоватые пятна, у третьей нос задирается кверху. Еще и еще бросаю блесну, но безрезультатно. В это время мимо завала прошла стайка хариусов и повернула в омут. Спокойно плавают, ловят мошек. Никто за ними не гоняется —.все щуки у меня в ведре. Выщипываю из грудных плавников моих пленниц по нескольку перышек и выплескиваю всех пятерых в омут. Скопившиеся там хариусы, как ошпаренные, выскакивают на стремнину и уносятся вниз по реке.

С полчаса сижу и наблюдаю за новой стайкой рыбок–гвоздиков, затем забрасываю блесну к осоке. Сразу же энергичная поклевка, и после короткой борьбы щука у меня в руках. Она! Точно, она! Только что помеченная и выпущенная щука снова клюнула на кусок железа. Таким же образом выуживаю и вторую щуку. Неожиданно, когда осталось подмотать метров десять лески, в воде мелькнула длинная тень, спиннинг согнулся так, что казалось, вот–вот треснет клеенный из бамбука сверхпрочный кончик. Забыв, что на блесне уже сидит полукилограммовая добыча, резко дергаю за удилище. Но рука не встречает никакого сопротивления, и на бревна ложится оборванная леска. Какое–то время растерянно гляжу на омут, затем прыгаю с завала и бегу в избушку. Уходя на рыбалку, я не взял запасные блесны и теперь остался ни с чем.

Коробка с блеснами лежит на подоконнике. Выхватываю из нее две самые крупные и назад. В голове одно: только бы не ушла! Только бы не ушла!

Омут притих, потемнел. Даже у завала не видно ни единой рыбешки. Привязываю к леске стальной поводок, цепляю самую тяжелую блеснуи забрасываю ее в конец омута. Щука долго не давала о себе знать. Только на шестой проводке забурлила вода, и миллиметровая леска зазвенела, словно за нее уцепился небольшой крокодил. Больно ударив ручкой по пальцам, взвизгнула катушка и в один мах распустила леску почти на всю длину. Ставлю катушку на трещотку и по нескольку сантиметров отвоевываю расстояние между мной и мечущейся в воде рыбиной. Наконец она сдается. Перевернувшись на спину и широко раскинув плавники–крылья, она дает подтянуть себя к завалу. Хватаю ее за жабры и вытаскиваю на бревна.

И я, и рыбина какое–то время лежим на завале и глядим друг на друга. Щука огромная, толстая, с задранным вверх клювом. Весит она никак не меньше десяти килограммов. Но главное, что бросилось в глаза, — это ее цвет. Щука была необыкновенно темной, почти черной. Я ловил щук в Днепре, Енисее, Амуре. Все мое детство прошло на кишевшей щурятами речушке Конке. Но щук такого цвета встречать не приходилось.

Рассматриваю ряды загнутых внутрь зубов, изъеденную оспинами темно–свинцовую морду и неожиданно замечаю, что щука слепая. В недоумении переворачиваю ее с боку на бок. Все правильно. Там, где у плавающей в ведре щучки блестят маленькие злые глазки, у лежащей на завале рыбины пустые ямы. Сажусь на обкоренный лиственничный ствол и оглядываюсь, с кем бы поделиться невероятным открытием. Но вокруг только тайга, вдали темнеют пустые избушки–близнецы, из–за них выглядывают цистерны. Я один. А передо мною лежит щука–крокодил, таскающая под воду уток, пугающая по ночам людей и без промаха клюнувшая на мою блесну. И вот эта рыбина оказалась слепой! Сейчас я отнесу ее домой, начиню солью и буду хвастать перед шоферами, как я лихо с ней расправился. И уйдет с реки еще одна тайна, и не будет она будоражить мальчишек–рыбаков. Станет для них эта река обыкновенной речушкой, где ничего крупнее хариуса–селедочника или полукилограммовой щучки и не увидишь.

Еще раз смотрю в пустые глазницы щуки, вынимаю из ее пасти блесну и пускаю рыбину в воду. Словно не веря, что снова оказалась в родной стихии, щука тычется мордой в бревно, затем качнув хвостом, исчезает в потемневшей реке.

НИНА.

Когда–то очень давно на богатом ягелем берегу озера голодная росомаха съела вырезанный из моржовой шкуры аркан — маут. Прочный, длинный, с медным кольцом на конце. Этим маутом пастухи–эвены ловили ездовых оленей, убежавших от стойбища.

Отвернулись, а маута нет. Даже кольца не осталось. Только росомашьи следы узорятся по припорошенному первым снегом берегу. Обругали пастухи хитрого зверя, пригрозили при первой встрече снять с него шкуру и возвратились к стойбищу.

Уже давно нет той росомахи, по шерстинке растаскали ее шубу вездесущие кедровки, а озеро до сих пор называют Маут. Даже на карте оно так обозначено.

Реку, у которой встретили стадо диких оленей — буюнов, зовут Буюнда, а ту, что с голубыми, как крупные бусы, плесами, — Чуританджа. Если кто по–эвенски понимает, тот знает: Чуританджа — это значит «снизка бус»…

Бродили по Буюндинской долине изыскатели. Устали, оголодали и, конечно же, первый встретившийся на пути безымянный ручеек нарекли Голодным. Известно, голодной куме хлеб на уме. Но хлеб в походе испечь трудно, а вот галушки сварить можно. Была бы мука да кастрюля. И ручей, откуда зачерпнули воды, с тех пор именуется Галушка. Вкусное название, сытное.

Однажды я рыбачил в тех краях и встретил пастуха–эвена. Он сидел у костра–дымокура, кипятил чай и поглядывал на озеро, небольшое, но до того аккуратное — диву даешься. Берега ровные, трава на них бархатная, чуть выше белой канвой тянутся ленты цветущей спиреи.

Отдохнул я немного рядом с пастухом, выпил две кружки чаю и, когда принялся за третью, спросил, как называется озерко.

— Нина, — ответил он сквозь зубы, потому что как раз откусывал сахар.

— Вот это здорово! — обрадовался я. — Наверное, среди изыскателей был кто–то влюблен в девушку Нину. Увидел озеро, сразу же вспомнил ее и записал: «Нина». Представляю, какая она красавица!

— Не–е, — покачал головой мой собеседник. — Нина — это деревянное блюдо, на которое выкладывают вареную оленину. Его из тополя делают. Накладут полное блюдо, подождут, пока сойдет пар, и едят. Вкусно!

— Блюдо–о?

От обиды даже чай не допил. Размотал леску и принялся удить хариусов. Ветер в этом месте тянет от берега. Пустишь мушку по воздуху, она игривым комариком летит чуть ли не до середины озера. Хватай, хариус, не зевай!

Когда я вытянул третью рыбину, на стоящую неподалеку лиственничку опустилась небольшая серая птичка с темными пестринами на груди. Посидела с минуту, стараясь угадать, стоит ли опасаться замученного комарами рыбака, затем чуть подала вперед голову да звонко так произнесла очень похожее на «нина! ни–на! ни–на!».

От неожиданности чуть удилище не уронил. Хариус мушку теребит, а я на него — никакого внимания. Стою и думаю, кто же на самом деле назвал так озеро. Изыскатели, пастухи–эвены или птичка эта?

А может, все вместе?


СЕНТЯБРЬ.

Багровыми кострами полыхают кустики карликовой березки. Обожженные первыми утренниками, потекли с голубичных кустов зубчатые листочки. Но голубика опадать и не собирается. Синим облачком окутала она голые веточки, и сейчас можно сосчитать каждую ягоду. На одних кустах ягоды пожухли, на других остались такими же налитыми, как и в летнюю пору. Правда, держатся они еле–еле. Проведешь ладонью под веточками, и вот тебе целая горсть «северного винограда». Сладкого, душистого. Ладони и губы сразу же окрашиваются в голубичный сок, и отмыть его–нелегко даже с мылом.

В эти дни на голубичнике можно вспугнуть выводок пестрых куропаток, а то и темных, как сама ночь, глухарей. Нередко сюда забредает и медведь. Он уже приметил выворотень, под которым вот–вот начнет ладить берлогу, но пока дни теплые, нагулять пять—десять лишних килограммов жира не помешает. Всю ночь пасется он на ягоднике, а с рассветом торопливо уходит в сопки, печатая на сырой тропинке широкие пятипалые следы.

Даже нырковая утка каменушка выводит свой «детский сад» в голубичник. Поднимаясь на цыпочки и похлопывая от напряжения крыльями, утята с аппетитом поедают нежные ягоды, набираясь сил перед дальней дорогой.

А вот лоси, олени и снежные бараны ягодой не интересуются. Им подавай грибы. Хорошо, хоть грибники–то они–не избалованные. Собирают все подряд — сыроежки и маслята, грузди и моховики, подосиновики и лисички.

Все чаще по утрам заводи покрываются прозрачным ледком. Под ним любят устраиваться на дневку плоскоголовые налимы. Все лето прятались они под камни да коряги, тесно там, а главное, страшно: того гляди выдра за хвост цапнет. Другое дело — замерзшая заводь. Щель между дном и ледяной крышей такая узкая, что никакая выдра в нее не пролезет. Налиму же в самый раз. И удобно и безопасно.

Раньше всех деревьев осыпаются тополя. С первыми же холодами принимаются они ронять на землю красноватые, желтые и зелено–желтые листья. А вот растущие ивы берегут свои листочки–лодочки до самых снегопадов. Шуршат ими, играют словно никакая зима не страшна.

Не торопятся сбрасывать зеленую одежду и ольховники. Их листья даже не желтеют. Кажется, они будут держаться еще очень долго. Но первый сильный ветер сбросит листья на землю, и они локроют ее мягким ковром.

Королева колымской тайги — лиственница стоит золотая, но хвою держит крепко. Она начнет осыпаться только в конце сентября. В народе существует примета: как потекла хвоя с лиственниц, хариусы начинают скатываться с ручьев и речек в озера и большие реки, где есть глубокие и удобные для зимовки ямы.

Нет комаров — и хариус не хочет клевать на мушку. Сейчас он питается мальками и ручейниками. Значит, подавай ему игривую мормышку да яркую блесну. Рыбалка в эти дни поазартней, чем в другое время, и, конечно же, намного добычливей…

Отцвели–отполыхали заросли иван–чая, и осенний ветер носит над землей прикрепленные к легким пушинкам маленькие его семена. Щедро засевает ветер обочины дорог, свежие вырубки да темные пожарища. И выметнутся следующим летом на пустырях султаны любимого лосями и оленями растения.

Как неожиданный, но желанный подарок вдруг расцвел одуванчик. Правда, венчики его не так ярки, как летом, и цветоножка осеннего цветка–солнышка совсем короткая, но радость от встречи с ним очень большая! И ледок под ногами, и колкий снежок с неба, а он цветет!

В начале осени молодые рябчики образуют пары, которые будут держаться на протяжении всей их жизни. Недавно научившиеся летать петушки, распушив перья, ухаживают за своими избранницами и азартно «сражаются» с небольшими корягами и кочками, делая вид, что перед ними настоящие соперники.

Лоси тоже нападают на густые кусты или копны сена, но у них это лишь своеобразная разминка. С низким, похожим на стон ревом носятся они по тайге в поисках лосих. Если встречаются два лося, между ними возникает драка. Сражаются они долго и ожесточенно. Нередко поединок заканчивается гибелью одного из лосей. В эти дни таежных исполинов сторонятся не только мелкие звери, а даже волки и медведи.

Обычно лось боится людей и, увидев их, убегает. Но сейчас он бесстрашен, и встреча с ним может закончиться для человека трагически.

Нередки турниры и между северными оленями. Они не так жестоки, как лосиные, но рога в битве ломаются часто. Победитель отбивает себе нескольких важенок и не подпускает к ним никого. Побежденный олень скоро успокаивается и пасется в стороне, набираясь сил для нового турнира, в который он вступит спустя неделю–две.

Любопытно, что телята северных оленей во время гона остаются рядом с важенками и даже сосут их. Лосихи же уводят своих малышей в глухие места и оставляют одних на длительное время.

КВАДРАТНЫЕ ДЯТЛЫ.

Вторая половина сентября была неожиданно погожей. С утра до вечера светило солнце, из–под ягеля выглянули коричневые шляпки маслят. У Соловьевского покоса токовали глухари. Раньше я был уверен, что токуют эти птицы только весной. Да и какой смысл заниматься этим в другое время? Ведь после тока глухарка начинает высиживать птенцов.

Я бы и сам не поверил, что так бывает, если бы не видел своими глазами. Бригадир косарей Шурига когда–то работал лесничим, поэтому хорошо знает повадки всех зверей и птиц. Шурига пообещал угостить всю бригаду налимьей печенкой, поставил жерлицы у поселка, бегал проверять их через каждый час, а поймал одного недомерка в палец толщиной. Пришлось идти за налимами аж к Соловьевским покосам. Там много завалов с глубокими ямами — самые излюбленные налимьи места.

Я еще не ловил налимов в эту пору и с радостью составил Шуриге компанию. Вечером было тепло, почти жарко, и мы отправились рыбачить налегке. Ночью да еще у реки почти сразу продрогли и не могли согреться до утра. К тому же дров засветло набрали мало, а в темноте много ли отыщешь?

Перед рассветом, замерзшие и усталые, кое–как смотали жерлицы и отправились домой. Не успели уйти от завала и сотни шагов, вдруг слышим: «теке–теке–теке–тере–рре, экаптехастер–экаптехастер–экаптехастерр». Глухарь! Точно!! Где–то токует глухарь!

Шурига поднял руку и, повернувшись ко мне, хрипла произнес:

— Мой знакомый. Он здесь каждый год играет. Поглядим, а?

Вмиг сбросили рюкзаки и нырнули в таежную чащобу. Мягкий ягель скрадывал шаги, ноги тонули в нем по самые щиколотки. Нужно было только следить, чтобы сучок не попал в глаз или не стукнуться лбом о дерево. .

Глухарь пел без особого азарта. Несколько раз текнет и смолкнет, словно к чему–то прислушивается. Я начал беспокоиться, не затихнет ли он совсем.

Неожиданно мы услышали шум крыльев, и в тот же миг над головой пронеслись две крупные птицы.

— Глухарки, — прошептал Шурига. — Весной они поодиночке слетаются, а сейчас держатся вместе. В прошлом году встретил, помнится, стаю из восьми птиц. Теперь–то он заиграет!

И правда. Вскоре частое сухое щелканье заполнило тайгу. В какое–то мгновение показалось, что оно доносится с самого неба. Помню, в детстве стрекотание цикад казалось мне пением высыпавших на небосводе звезд.

Шурига пригнулся еще сильнее и замедлил шаг. Птица где–то рядом. Но как ее увидишь, если даже идущий в трех шагах человек кажется смутным пятном?

Песня чуть стихла и вдруг взорвалась совсем близко. Теперь я точно определил, что глухарь токовал на одной из двух стоящих перед нами лиственниц. Их ветки сплелись и образовали несколько темных комков. Эти комки шевелились под дыханием предрассветного ветерка и казались крупными, готовыми взлететь птицами.

Бригадир опустился на мох и потянул меня за рукав. Сажусь рядом и почти сейчас же замечаю глухаря. Я не видел его раньше, потому что высматривал на вершинах деревьев, а он совсем низко. Ходит по толстой ветке и токует. Хорошо видно, как он неторопливо и важно переставляет лапы, отводит вперед и вверх голову, распускает крылья, поднимает и опускает развернутый веером хвост. Иногда глухарь вскидывал голову, раздувал шею и застывал как изваяние. В эту минуту над тайгой лилось особенно звонкое «экаптехастер–экаптехастерр!»…

Теперь я понял, почему песня то грохотала совсем рядом, то вдруг стихала, готовая вот–вот оборваться. Когда глухарь поет, повернувшись к нам, его песня звенит так, что отдается в ушах. Когда же он поворачивается спиной и отгораживается, как щитом, распущенным хвостом, пение становится глухим и почти неслышным.

Небо уже посветлело, но под деревьями было еще темно. Я прислонился к теплому боку Шуриги, готовясь всласть наслушаться глухариной песни. Вдруг откуда–то сбоку налетела крупная птица и уселась метрах в двух от нас. Глухарка! Сидит и дергает головой. То ли она все же увидела нас, то ли просто почувствовала присутствие людей — сказать трудно. Но птица взволнованно произнесла «керк–керк» и, грохоча крыльями, кинулась прочь. Почти в то же мгновение сорвался с ветки и глухарь…

Мы подождали, когда стихнет шум крыльев, поднялись и ушли. По дороге я пристал к Шуриге с расспросами, почему это глухарь вздумал токовать осенью.

— Ничего особенного, — сказал бригадир. — Глухарь — птица не простая, а реликтовая. Это значит, еще людей и в помине не было, а он уже токовал. В те времена у нас на Севере было так же тепло, как в тропиках. Колибри летали, крокодилы всякие плавали, удавы туда–сюда ползали. В ту пору птицы да звери по два–три выводка в год производили. Вот у нас белка один раз в год детишек приносит, а на юге такая же прыгунья по два выводка имеет. Так и с глухарями было. Но похолодало, и пришлось им приспосабливаться к новому климату. А природа запаслива. Она все свойства хоть чуть–чуть, а сохраняет. Придет время, снова здесь потеплеет — вот глухарки и начнут по два раза в год птенцов выводить. Представляешь, сколько у нас глухарей будет!

Я недоверчиво покачал головой:

— Вы рассуждаете, как тот мальчик: «Папа, купи мне черепаху, я хочу посмотреть, правда ли, что она триста лет живет». А ваших глухарей, может, миллион лет ждать придется.

— Ничего, подождем. Вот и петухи. Скажи, почему они в два часа ночи песни поют? Курам еще до утра спать да спать. Людям — тоже самый сон. Петухам даже вред от таких песен. Услышит лиса, где он спать пристроился, придет и утянет за хвост. Попы придумали: петухи кричат для того, чтобы разогнать нечистую силу.

А на самом деле вот почему. Петух–то попал к нам из дальних краев. Там он начинает петь, как все нормальные птицы, — утром. И вот когда в тех краях всходит солнце и запевают тамошние петухи, то здесь за много тысяч километров и наш петух песню подхватывает. Видишь, до чего привычка живуча!

В природе нет ничего ненужного и необъяснимого. Сегодня кажется, оно ни к чему, а настенет время — в самую пору придется.

Мы оказались у высокой сухой лиственницы. Уже наступило утро, и было хорошо видно, что метрах в пятнадцати от земли в стволе темнеет отверстие. Самое удивительное, что оно было строго квадратным. Однажды мы срубили дерево с таким же дуплом и давай его измерять. Все углы составляли точно по девяносто градусов! А ведь это всего лишь дверь в жилище красноголового дятла желны. Зачем он делает вход в свое дупло такой правильной формы — пока непонятно.

Но очень даже может быть, что в далеком будущем у нас на Колыме снова зазеленеют тропические леса. Начнут здесь глухарки дважды в год выводить цыплят, кукушки вить гнезда и насиживать яйца, а между деревьев будут летать квадратные дятлы…

ПЕРЕЛЕТНЫЕ ПТИЦЫ.

И нарядно в осенней тайге, и богато, а все же немного грустно. Это из–за птиц. Совсем недавно здесь порхали разноцветные бабочки, кружили зеленые коньки, задорно тенькали пеночки, цвикали непоседы–трясогузки. А сейчас никого. Только где–то на сопке, словно жалуясь на свое одиночество, скрипит кедровка.

Первыми покинули нас ласточки. Никто и не заметил, как они исчезли. Говорят, улетают они в одной стае с летучими мышами. Мне в это верится с трудом. Юркие солнцелюбивые щебетуньи и угрюмые нелюдимые молчуны. И в одной стае!

Людей издавна интересует, как же птицы находят дорогу в дальние края. Случается, выйдет человек из дому, прогуляется тайгой к ближнему озеру и заблудится. И все–то он о частях света в школе проходил, и все ориентиры на месте — солнце над головой, муравейники под деревьями, а он туда–сюда мечется, куда идти, не знает. А вот маленькая птаха, не больше двух месяцев от роду, летит за тысячи километров и попадает в назначенное место…

Следом за ласточками улетают и чечевицы. Эти наряд–ные птицы торопятся совсем напрасно. Ведь питаются они семенами трав да ягодами. А такого корма у нас сколько угодно. Но у чечевиц свои планы. Им нужно сначала погостить в Сибири, а потом уже отправляться в Африку. Правда, это обойдется им в несколько тысяч лишних километров, но так летали все жившие на Колыме чечевицы, так полетят и они.

Этой же дорогой направляются пеночки. Кажется, только вчера звучали над тайгой их песни. Такие уж они, наши певчие птицы. Вырастили птенцов, научили их летать и, перед тем как покинуть родину, дарят ей незатейливые свои песенки. Правда, поют не так звонко, как весной, но все равно прощальный подарок пеночек, соловьев, дроздов и других мелких птичек памятен и дорог.

Многим людям «теплые края» представляются раскинувшейся где–то далеко на юге огромной, богатой солнцем, реками и всякими травами долиной. Собираются, мол, туда птицы со всего мира и ждут, пока у нас наступит весна. И где–то на берегу теплой речушки могут встретиться трясогузки, прилетевшие из Белоруссии, из Сибири и с Колымы. Иные даже интересуются — понимают ли вот такие птицы друг дружку? Понять–то поняли бы, но из Белоруссии основная масса птиц летит на зимовку в Западную Европу и Африку, из Сибири — на побережье Каспийского и Средиземного морей, а с Колымы и Чукотки — в Индию, Китай, Вьетнам. Так что встретиться нашим трясогузкам, пожалуй, не придется. Есть у птиц и другие адреса: Австралия, Пакистан, Новая Зеландия… И может случиться, что после встречи с ураганами, а над морями и океанами они бушуют довольно часто, птицы из одного и того же выводка попадут в далекие одна от другой страны. Ведь встречали же окольцованных на Севере куликов в Китае и Австралии, Калифорнии и Мексике, в Крыму и даже на Огненной Земле…

Последними покидают нас утки. Бывает, снег покрыл землю чуть ли не по колено, на озерах толстый лед, а они все еще плещутся по речным плесам да перекатам.

…Был конец сентября. Похолодало, но снег еще не выпал. Ночью мороз достигал пятнадцати градусов. Почти все озера покрылись льдом, и перелетные утки останавливались на речных плесах.

У завала плавала стая запоздавших чирков. Вечером к ним присоединилось штук десять шилохвостей. Следом прилетел и ястреб тетеревятник. Он сел на вершину лиственницы и, казалось, совсем не интересовался утками. Вооружившись биноклем, я забрался на стог сена и стал наблюдать за птицами.

Утки вели себя беспечно. Одни спали на берегу, другие ныряли на дно омута за водорослями, третьи склевывали ягоды с кустов голубики. Шилохвости были намного крупнее чирков. В бинокль я хорошо видел шильца, выступающие над хвостами селезней шилохвостей, светлые грудки уток. Чирки отличались от своих подружек зелеными зеркальцами на крыльях.

Ястреб сидел значительно ближе, и я мог рассмотреть на нем каждое перышко. Оперение его казалось очень светлым, почти белым. Темноватыми были только спина и пестринки на груди. Обычно тетеревятники темно–коричневые, а такие вот водятся лишь у нас на Севере. Бросались в глаза высокие сильные ноги в пышных «штанах», длинный хвост и крючковатый клюв.

Ястреб несколько раз наклонялся, словно примериваясь, как бы лучше слететь с ветки, но затем выпрямлялся и застывал. По всему видно, он выжидал.

Вдруг утки всполошились и тревожно закричали. Одна из них взлетела и направилась в верховья реки. Тотчас ястреб бросился ей наперерез. Летел он быстрее жирной осенней утки, и казалось, ее минуты сочтены. Но вдруг, когда расстояние между птицами сократилось до какого–то десятка метров, утка перевернулась через крыло и стала падать. Ястреб еще чаще замахал короткими крыльями и настиг утку у самой воды. При этом он стал почти вертикально, выбросил далеко вперед ноги и царапнул утку то ли по спине, то ли по боку. Над птицами зависло облачко перьев, утка в мгновение ока нырнула, а ястреб распластался на воде.

Широко раскрыв клюв, он лежал на самой стремнине и вертел головой, стараясь понять, куда же девалась утка? А та вскоре вынырнула у берега и здесь же, на виду у ястреба, начала охорашиваться. Она несколько раз расправляла и складывала крылья, проводила клювом по спине, перебирала перья на груди. Словом, вела себя так, будто не она только что была на грани гибели…

Ястреб проплыл метров двадцать, взлетел и, описав круг над шилохвостью, направился к своей засидке.

Утки по–прежнему плескались в омуте, дремали, тихо переговаривались, как будто были уверены, что ястреб их.

не тронет. А он на них действительно не обращал никакого внимания. Это меня удивляло.

Ястреб завозился, повернулся и начал всматриваться в противоположный берег. Я тоже глянул туда и увидел зайца. Он бежал в какой–то сотне шагов, и я хорошо рассмотрел даже черные кончики на его ушах. Заяц успел вылинять и, наверное, понимал, как он заметен среди низкорослых тальников. Поэтому–то, сделав пять–шесть прыжков, он становился столбиком–и осматривался.

Вскоре он присел у выброшенного половодьем тополя и принялся обкусывать кору на ветках.

Ястреб переступил с ноги на ногу, вытянул шею, замер. Наверное, он выбирал удобный момент для нападения. Тополь лежал у кромки густого лиственничника, и зайцу достаточно было сделать два–три прыжка, чтобы оказаться в безопасности. Чего же ястреб ждет? Может, ему мешают нависшие над зайцем ветки?

Наконец косой выбрался из–под них, обскакал тополь и сел к нам спиной. Тотчас птица слетела с места и, прижимаясь к земле, устремилась к добыче. Через мгновение ястреб подлетит к беляку, ухватит его когтями за спину и тому уже не спастись. Я закричал изо всех сил:

—Эй ты, косой! Спасайся–а!

Заяц присел, приготовился сделать прыжок, затем резко повернулся и увидел ястреба. И вот здесь и птица и зверь повели себя более чем странно. Ястреб не бросился на зайца, а просто сложил крылья и сел в каком–то метре от него. А беляк, вместо того чтобы кинуться наутек, ни с того ни с сего засучил передними лапами, затем подпрыгнул вверх и уселся на место. Движения его были вялыми, словно в кино при замедленной съемке. Ястреб взлетел, часто махая крыльями, завис над зайцем, затем снова опустился на землю. А заяц не падал на спину, не пытался убегать и вообще ничего не предпринимал для своего спасения. Подпрыгнет чуть–чуть и глядит на ястреба, снова подпрыгнет и снова смотрит.

На мои крики ни птица, ни зверь не обращали внимания. Вот ястреб взлетел, опустился на спину зайцу, несколько раз ударил его клювом, и тот, дергая лапами, упал на песок.

Я спрыгнул с сена и бросился через перекат. Ястреб заметил меня, поднялся на крыло и скрылся за деревьями. Когда я подбежал к тополю, заяц уже не шевелился…

Через два дня я рассказал о случившемся нашему бригадиру Шуриге. Тот двинул плечами и сказал:

— Я тебе тоже случай расскажу. Как–то вечером на лежащую у крыльца колоду прилетела синичка. Только что на колоде мы рубили мясо, вот пичуга и принялась выковыривать остатки. Крылышки расставила, перья взъерошила и знай себе старается. Я из избушки вышел, а она меня и не видит. Протянул руку, хлоп и накрыл. Она сразу же затихла и не шелохнется. Убрал руку, а она мертвая! Глаза закрыла, крылья раскинула, и голова вот так отвисла.

Ах, думаю, дурак! Зачем живую душу погубил? Она ко мне с доверием, а я… Но синичка вдруг шевельнулась, глаза открыла, пурх! — и уже на ветке. Сидит, хитро так поглядывает. А ведь мертвее мертвой была.

Ни за что не поверю, что она специально притворилась. Для того чтобы до этого додуматься, даже человеку нужно какое–то время. А то ведь в один миг отключилась. Значит, это в птичке было природой заложено. Как опасность— так лапки кверху! Начни она вырываться, кто его знает, чем бы все закончилось? А так, гляди, замерла на время и спаслась. Наверное, и зайцам такое свойство когда–то спасало жизнь. В природе ведь все умно, все целесообразно. Только многого еще мы не понимаем.

БРУСНИКА.

Наконец созрела самая главная наша ягода — брусника. Склоны сопок, придорожные насыпи, широкие таёжные поляны словно усыпаны темно–вишнёвыми бусами. Возьмёшь стебелек за краешек, приподнимешь над землей и сразу чувствуешь, до чего же налита она!

Не все знают, что брусника не вечнозеленая трава, а самый настоящий кустарник. Только ветки его, вместо того чтобы тянуться вверх, стелются понизу.

Гулял по тайге медведь, а может соболь, и съел несколько ягодок на старом брусничнике. Затем зверь ушел километров за десять и у горелого пня оставил горку помета, в котором оказались и непереваренные брусничные зернышки. Ранней весной одно зернышко проросло, выбросило нежный стебелек с несколькими листочками да так и осталось зимовать под снегом. Каждый год стебелек удлинялся, увеличивалось количество грубых, блестящих на солнце листочков, но только через пятнадцать лет появилось на растении бело–розовое кружево цветков–бокальчиков. Часть их вскоре осыпалась, другие цвели очень долго. Случается, заалели первые ягодки, а некоторые растеньица все еще цветут.

Осенью к горелому пню подошел уже другой медведь, а может соболь, заметил усеянный крупными ягодами кустик и собрал все до единой. Съел, причмокнул и ушел к дальней сопке… Так вот звери и птицы расселяют бруснику по всей тайге.

Есть у зрелых ягод брусники одно чудесное свойство — они долго не теряют своего вкуса и не портятся. Предохраняет их от гниения имеющаяся в плодах бензойная кислота. В ягодах содержатся сахар, витамины и другие питательные вещества.

Люди собирают бруснику осенью, птицы и звери весь год. Особенно большая польза от нее весной. Нет в эту пору в тайге ни тучных трав, ни зеленых веток, не синеет голубика, не алеет смородина. Поэтому–то бурундуки и медведи, глухари и куропатки, соболи и горностаи, даже лисы с волками устремляются к брусничникам.

Чуть подтаял склон сопки, они тут как тут. Собирают бруснику да, наверное, по–своему, по–звериному, похваливают.

А живет брусничный кустик очень долго. Сто лет, а может, и больше.

СЧАСТЬЕ КЕДРОВКИ.

Весь август лил дождь, но с наступлением сентября вдруг распогодилось. Словно лето, опомнившись, передало осени все сэкономленное тепло, и теперь они вдвоем гуляют по речным плесам, узким распадкам и высоким перевалам.

Бурундуки успели сделать свои запасы, переложить их свежим ягелем и от нечего делать гоняются друг за другом. Правда, вчера полосатые задиры вдруг исчезли, и за весь день я встретил только одного. Он сгорбился на поваленной лиственнице, прикрыл голову лапками и грустно трумкал. Поведение зверька предвещало непогоду, я поверил ему, надел теплую куртку и обманулся. С утра разыгрался самый настоящий летний день, какие не всегда бывают даже в июле. Над сопками зависло синее марево, тайга наполнилась веселым пересвистом чечеток и звоном надоедливой мошки.

Когда–то по лежащей за озером сопке прошел пожар, и теперь ее склон напоминает поле давней битвы. Белые камни похожи на выбеленные непогодой черепа воинов и их коней, стланиковые ветки — на их кости, торчащие так и сяк, обгорелые лиственницы — на сломанные копья. Впечатление усиливает иссиня–черный ворон, что пристроился на одном из, камней и, кажется, спит. Голова втянута в плечи, тяжелый клюв опустился вниз, черные лапы крепко держатся за опору.

Интересно, что ему нужно? Возле поселка он облетает меня десятой дорогой, а здесь устроился на виду и никакого внимания. Наверное, эти сопки его извечное владение и ворон чувствует себя среди них полным хозяином.

Над озером пронесся быстрый вихрь, всколыхнул воду, пригнул кустики обожженной первыми утренниками голубики и вместе с листьями поднял в небо нарядную крупную бабочку. Сначала мне показалось, что это просто оброненная кем–то конфетная обертка, но вихрь неосмотрительно влетел в ольховниковую гриву, запутался в ней и сразу же умер. Листья опустились на землю, а бабочка выровнялась и, помигивая крыльями, направилась ко мне. Летела она так легко и красиво, что, казалось, купалась в настоянном на осени воздухе. Она то спускалась к самой земле, то взмывала высоко в небо, а то просто зависала на месте, словно подвешенная на невидимой ниточке.

Наконец она устала и села на покрытую змеистыми трещинами валежину. Теперь бабочка походила на нежный цветок рододендрона, что распустился под щедрым солнцем. Она шевелила короткими усиками, и без конца то складывала, то разворачивала почти прозрачные крылья в красных и черных узорах. Казалось, бабочка никак не остынет от танца. Ей хочется бесконечно кружить в небе, радуясь теплому дню, ярким осенним краскам, самой жизни.

Я загляделся на бабочку и чуть не прозевал кедровку. Сверкнув белым подхвоетьем, она вынырнула из–за перевала, произнесла недовольное «кер–р–р–р–р–р–р!» и плюхнулась рядом с вороном. Тот проснулся, подозрительно уставился на нее и зачем–то открыл клюв. То ли он зевал, то ли таким способом предупреждал кедровку. Мол, летать летай, но свое место знать должна. Та сделала вид, что не замечает грозного соседа, и принялась обшаривать растущий рядом с вороном куст стланика. В этом году случился неурожай на шишки и все кедровки откочевали в поисках более кормных мест, а вот эта осталась. Наверное, она все же умудрилась сделать какой–то запас, а может, просто не смогла покинуть родные места — это озеро, заросший ольховником распадок, щетинящийся обгорелыми лиственницами пологий склон сопки…

В колымской осени семь погод в запасе. Только что светило солнце, но вдруг появились тучи и над головой закружили легкие снежинки. Ворон взлетел, недовольно буркнул и отправился в долину. Исчезла и бабочка. Лишь кедровка продолжала суетиться в поисках редкой поживы.

Говорят, первый снег — недолгий гость. Мол, день–два продержится и растает. Может, где–нибудь и так, но только не у нас. Лежать ему теперь до середины мая. Лишь тогда снова откроется земля, нарядится в зеленую траву, заголубеет пушистыми прострелами. Кедровка будет сидеть на одной из лиственниц и распевать нежную и светлую песню: «ти–ви–ви–ти–и–и! ти–ви–ви–ти–и–и!» Осталась, мол, позади голодная зима с трескучими морозами, злыми метелями и долгими темными ночами. Снова пришло лето. Теплое, сытное, веселое.

«Счастливая!» — позавидуют ей кедровки, что сейчас ищут свою удачу в дальних краях. Им–то в эту зиму тоже достанется. Кто кедровок там ждет? Своих запасов приготовить не успели, а таскать чужие — радости мало. Может, какая и выживет, но много, очень много их погибнет…

БУРУНДУК.

По образу жизни этот зверек чем–то похож на своего врага — медведя. Оба поздней осенью впадают в спячку, оба любят сладкие ягоды и кедровые орешки, оба убежденные «хуторяне» — индивидуалисты. Два живущих вместе бурундука такое же редкое явление, как и два поселившихся в одной берлоге медведя.

Вот только припасы готовят по–разному. Медведь под шкуру, бурундук в кладовые. Самый хлопотный для обоих зверей месяц — сентябрь. Медведь собирает ягоды, водоросли, ловит на перекатах рыбу, охотится на лосей и бурундуков. Вернее, не столько на бурундуков, сколько на их припасы. А готовить их так, как эти полосатые зверьки, никто не умеет. '

Существует поверье: если разграбить бурундучью кладовую, он в отчаянии влезает на дерево, вставляет голову в развилку и вешается. А что, мол, ему остается делать? Все равно погибнет весной от голода. Кое–кому и вправду приходилось видеть висящего на дереве бурундука. Неужели действительно — зверьки–самоубийцы?

Свою добычу бурундук носит в защечных мешках. Прибежит к норке, а щеки у него так раздались, того и гляди лопнут. Сядет бурундук на задние лапки и примется передними выталкивать орешки или ягоды. Раз–раз–раз! — и перед зверьком целая горка лесных даров. Он их бережно в кладовую сложит и снова бежит на промысел. Вот так туда–сюда носится.

Но бывает, торопится бурундук с полными защечными мешками, с ветки на ветку перелетает, а груз–то для такого малыша тяжеловат, голову книзу гнет. Ему бы поосторожнее, а он с дерева на дерево как прыгнет, но не дотянулся и полетел вниз. По пути попал в развилку, между ветками и повис. Были бы защечные мешки пусты, он бы сразу же освободился, а так ничего не получается. Дергается, дергается бурундучок, а потом, глядишь, затих…

Этот небольшой зверек очень чистоплотен и аккуратен. В норе у него полный порядок, полосатая шубка вычищена.

Перед непогодой бурундук становится вялым, словно вдруг заболевает. Сядет на валежину и грустно так: «трум–трум–трум». Как услышит опытный грибник или ягодник трогательную эту песенку, сейчас же спешит домой. Кому охота под дождь попасть?

Готовясь к долгой и суровой зиме, носится бурундук по всей тайге. Собирает орехи да ягоды, грибы да семена трав. Все это пригодится ему в голодную весеннюю пору.

Но как бы он ни был занят, а, увидев человека, прервет все свои дела, вскарабкается на лиственницу и примется наблюдать. Все–то ему интересно. Кто это в его владения заявился? Что он собирается делать? А выложишь у корней дерева горсть орешков или несколько кусочков печенья — не откажется. Даже свистнет от восторга, словно спасибо скажет.

КУЗЬКА–ПОЛИГЛОТ.

Однажды осенью мне подарили бурундука. Вид у него был ужасный. Обычно шерстка этих зверьков гладкая, движения быстрые, сами они до того озорные — диву даешься. Кузька же сидел съежившись в углу клетки и мелко дрожал. Полосатая его шубка была в каких–то пятнах, вместо хвоста торчал голый стерженек. Дело в том, что бурундук в случае опасности может спустить шкурку с хвоста. Наверное, когда его ловили, кто–то сгоряча схватил зверька за хвост и снял шкурку, как варежку.

Бурундук побывал во многих руках. Я даже не смог узнать, где его поймали. Ведь там у него остались запасы еды. Отпустить бурундука вдали от них — значит обречь на голодную смерть.

Пришлось оставить его у себя. Всю зиму Кузьке проспал в валенке, а с теплом я решил отпустить его на свободу.

Отнес клетку с бурундуком к колонии пищух, за которыми наблюдал уже не один год, пристроил возле растущей неподалеку лиственницы. На дно клетки насыпал крупы, поставил чашечку с водой. Дверцу клетки оставил открытой. Пусть гуляет где ему вздумается/

Можно было бы отправить Кузьку подальше, но мне хотелось узнать, сможет ли он ужиться с пищухами.

Пожелав новоселу всех благ, я спрятался за куст ивняка и принялся наблюдать. Первой из кучи камней показалась крупная бурая пищуха. Она поднялась столбиком и вопросительно свистнула. Тотчас из соседней кучи отозвалось несколько зверьков. Это у них такой разговор:

— Я жива. А вы?

— Живы, живы!

Внимательно оглядевшись, пищуха спустилась с камней и начала проверять свои владения. Она давно учуяла запах бурундука, но никак не могла определить, где же он находится. Вот она свистом подозвала пищуху поменьше. Сбежавшись, зверьки принялись зачем–то обнюхивать друг друга, а потом разбежались в разные стороны.

Наконец они заметили бурундука и осторожно приблизились к нему. Кузька, наверное, видел пищух впервые. Он заверещал и принялся бегать по клетке. Бурые зверьки испугались и того больше. От Кузькиного крика они присели, затем, как по команде, бросились в норы. Так они просидели до самого вечера. Даже когда полевки принялись копаться в собранном пищухами сене, вороватых зверьков никто не прогнал.

Через два дня все стало на свои места. Пищухи уступили бурундуку место под лиственницей, в свою очередь Кузька никогда не обижал соседок. Казалось, бурундук живет сам по себе, а пищухи сами по себе.

И вот здесь произошло самое интересное. Обычно, чем бы пищухи ни занимались, они ни на минуту не забывают о возможной опасности. Чуть что, одна из них взбирается на какое–нибудь возвышение и внимательно осматривается. Уверившись, что ничто не угрожает, сейчас же свистнет: «Все спокойно». А вообще, у пищух есть много разных сигналов. Короткий спокойный свист — «Я здесь. Жив–здоров». Два как бы спаренных свиста — «Ухожу в нору. Следите сами». Длинный тревожный свист, обрывающийся на высокой ноте, — «Спасайтесь, кто хочет жить!» Есть у них немало и других сигналов: приглашение к вкусному стебельку, вызов на драку, «Я больше не буду», «Помоги», «Уйди, а то укушу!» и еще такие, что их и понять трудно.

Я изучал их веё лето. Записывал на магнитофон, даже пробовал воспроизводить на самодельной свистульке, но пищухи на мои старания не обращали никакого внимания.

Кузька же понял все за пару недель. Если пищухи подавали сигнал об опасности, он быстрее их прятался под лиственницу. Когда они приглашали друг друга к вкусной находке — Кузька тоже торопился туда: а вдруг и ему перепадет.

Более того, сидя на ветках лиственницы, он первым замечал мое приближение и сообщал об этом пищухам. Раньше, бывало, подойдешь к камням — пищухи туда–сюда мечутся, спрятаться спешат. Теперь же меня встречала тихая колония. Будто здесь никто и не живет. Один Кузька сидел на дереве и посвистывал. Словно выговаривал:

— Ну, съел?

ШАПКА.

До чего же удивительная шапка у Васьки Чирка. Заячья. Теплая, пушистая. Никакой холод Чирку не страшен. В тайге заночует — шапка ему вместо подушки служит. Один на ночь под голову рюкзак кладет, другой — ветки кедрового стланика, а Васька Чирок на шапке спит. И высыпается лучше, чем дома.

— Вы самого интересного не знаете, — говорит он. — Я в этой шапке к самым осторожным уткам подберусь. Вот ползу я в кустах, а утки на озере плавают, что–то там со дна достают. Меня они, конечно, услышат и смотрят — кто же это шуршит? А из–за кустов моя шапка выглядывает. Снизу она светлая, сверху серенькая — настоящий заяц. Селезень сразу спокойно так: «кря–кря». Не бойтесь, мол, это заяц траву щиплет. Утки и перестанут волноваться.

Вот какая чудесная шапка у Васьки Чирка была. А почему была? Разве ее нет сейчас? Где–то есть, только Васька никак не может ее найти.

Охотился он как–то на Щучьем озере. Утро было. Солнце еще не взошло, но уже высветило вершины дальних сопок. На озере туман лежит. В тумане утка гагара полощется, перья чистит. Маленькие рыбки у берега играют. А в ольховнике рябчик свистит, курочку зовет: «ти–и–ить, ги–и–иты>.

«Дай, — думает Васька, — рябчика подманю». Искать рябчика в тайге трудно, перышки у него, как кора на деревьях. Затаится на ветке — сто раз мимо пройдешь, а все равно не заметишь.

Вырезал Васька из ветки тальника манок–свистульку и давай свистеть: «ти–и–ить, ти–и–ить». Рябчик в ответ весело так: «ти–и–ить, ти–и–ить».

— Чудесно! — радуется Васька. — Это рябчик думает, что здесь в кустах курочка сидит. Сейчас он сюда прилетит.'

И еще старательнее в манок дует. Рябчик еще раз отозвался, потом вдруг тревожно свистнул и замолчал. Наверное, Васька чем–то насторожил его. Сидит рябчик на ветке и молчит. И недалеко сидит, а не видно. Васька знай в кустах старается: «ти–и–ить, ти–и–ить».

Вдруг, откуда ни возьмись, налетела сова, огромная, рыжая. Ударила крыльями по лицу, схватила когтями шапку и в кусты. Пока Васька Чирок в себя пришел, пока за ружье схватился, совы и след простыл. Улетела разбойница и шапку унесла. С тех пор Чирок в фуражке ходит.

— Ну ее, эту шапку, — говорит он. — Хорошо, сова на нее позарилась. А если бы рысь или росомаха? Они ведь тоже зайчатину уважают.

ОСЕННЕЕ.

Злой утренник обжег лиственницы, и деревья стоят как горящие свечи. Осыпающиеся хвоинки вызолотили тропу, покрыли лисьими хвостами речную заводь, даже шляпка примороженного гриба напоминает маленького ежика.

С вечера разгулялся сильный ветер, и к утру от золота ничего не осталось. Черная тайга, черные останцы на сопках, черные вороны в сумрачном поднебесье.

Лишь стоящая у реки небольшая лиственничка по–прежнему красуется в осеннем наряде.

Мне бы порадоваться нарядной лиственнице, а сердце сжимает грусть. Вода подмыла корни у дерева, и они беспомощно повисли на холодном ветру. В следующую весну лиственница уже не оденется в зеленый наряд и, словно сознавая это, отчаянно держится за каждую хвоинку. Хоть холодный, хоть неуютный, хоть самый сумрачный день, да все же мой.

ДОВЕРЧИВОСТЬ.

…В темном лиственничном лесу березу далеко видно. Кора белая. Попробуй спрячься! А она прячется, еще как прячется. Я на Старом плесе целую березовую рощу знаю. Рядом дорога, летом покосы рукой подать, а всего два или–три человека в той роще и побывало.

Я и сам ее неожиданно открыл. Говорили, где–то у Старого плеса стоит охотничья избушка. Ее, мол, еще Сначук строил. Жил когда–то в этих краях охотник и рыбак знаменитый. Вот и хотел я эту избушку найти.

На попутной машине до поворота на Старый плес доехал и принялся искать. Полдня потратил. Все болотины перемерял, все кочки пересчитал, но избушки так и не нашел. А вот на эту рощу наскочил. Берез штук двадцать стоят кружком. Интересно так стоят. Большая березка, маленькая, снова большая, снова маленькая. Хоровод, да и только.

Лишь в одном месте пусто. Как раз там должна маленькая березка стоять. То ли не выросла она, то ли убежала куда–то и заблудилась. Если бы срубил или сломал кто — пень бы остался. А так ничего нет. Я даже поискал. Но нет, пня не было. Представилось мне, как она по тайге ходит, подружек аукает. Подумал я так и говорю этим подружкам:

— Что же это вы, красавицы, от людей прячетесь? Шли бы к дороге или куда на видное место. Пусть все на вас смотрят, пусть все вами любуются.

Молчат березки, только тонкими ветками шелестят тихонько.

Я еще раз на березы полюбовался и к дороге вышел. Это недалеко. Километра не будет. И у самой дороги я ту березку–беглянку увидел. Вернее, не березку, а один метровый пень от нее. Вершину у березы кто–то, наверное, на топорище срубил. Хозяин! Знает, что из березы топорище самое отменное. Вот и срубил.

А может, казнил за то, что к людям вышла?

ОКТЯБРЬ.

В старину октябрь называли грязник, зарев, ревун. Ну, грязник — понятно. Слишком уж много в этом месяце долгих промозглых дождей. Дороги раскисают — ни пройти, ни проехать. А вот остальные названия от слова «реветь». В самом разгаре гон у лосей и оленей. Стонут, ревут, хоркают звери в тайге, забыв о еде и отдыхе.

Уже лег на землю пушистый снег, и не растаять ему до весны. Со снегом исчезли последние осенние мошки. Не слышно ни назойливого комариного писка, ни деловитой песни мохнатого шмеля.

По–разному встречают зиму насекомые. Мухи забиваются в трещины, под кору деревьев, в кучи лесного хлама. Случается, обманутые неожиданно теплым днем, вылезают они наружу. Сидят, дремлют на солнышке, да так к вечеру и застывают.

Кобылки откладывают яйца прямо в землю, сами же погибают с первыми холодами. Погибают осенью почти все шмели и осы. В живых остаются одни молодые самки. Они–то должны будут взять на себя заботу о новом потомстве.

А комары? Спрятавшись в тесную щель в стволе лиственницы или тополя, они сбиваются в ком и крепко засыпают.

ПОДЕНКИ И ТРЯСОГУЗКИ.

Интересная встреча с насекомыми состоялась у меня в середине октября. Как–то ловил я рыбу в верховьях Ямы. Отнерестившаяся мальма давно скатилась в море, но часть ее осталась в реке. Я смастерил из консервной банки блесну–обманщицу, иду и бросаю ее в воду. То одну мальмину вытяну, то вторую. Гляжу, над самой стремниной летят три птички. Сначала подумал — оляпки. В это время только они держатся у воды. Но подлетели ближе, глазам не поверил. Трясогузки! Считал, они давным–давно на берегу Нила у крокодилов со спин тамошних комаров вылавливают, а они по Колыме гуляют. Чем же вы питаетесь, пичуги? Ведь ни ягодами, ни семенами вам не угодить. Подавай червяков да мошек. Но какие сейчас мошки, когда все давно снегом укрыто?

Пока я так удивлялся, мои трясогузки опустились на самый приплеск и принялись что–то склевывать. Кажется, там поденки. Точно, они! Высокие прозрачные крылышки, длинные членистые тельца, тоненькие ниточки на хвостах. Но появляются–то эти насекомые в тихие летние вечера, а сейчас настоящая зима. Для того чтобы отложить яйца, они должны совершить в воздухе брачный танец. Но сколько я ни присматривался, ни одной летающей поденки не заметил…

Вывелись они где–то выше по течению, долго плыли, покачиваясь на воде, как маленькие парусники, затем волны выбросили поденок на лед. Там они некоторое время ползали, шевелились, потом замерли. У самой кромки прибрежного льда поденки свежие, крылья у них целехонькие, хвосты–ниточки торчат к небу. А дальше — словно побитые молью. Где хвост, где усики, и не понять…

ПОЛЕВКИ, КОРОЕДЫ И МУХИ.

В своей таежной избушке я всего лишь редкий гость. Но есть в ней и постоянные жильцы. Это полевки, короеды и мухи. Относятся они ко мне по–разному. Короедам я безразличен. Они поселились в толще бревенчатых стен и никаких неудобств от соседства со мною не испытывают. Я же удивляюсь, как они там в сплошной темноте научились отличать день от ночи? В светлое время короеды отдыхают, и в избушке стоит полная тишина. Но лишь зашло солнце и над тайгой легли сумерки, сразу же от стен раздалось: «жвак–жвак–жвак». Словно кто–то одновременно запустил несколько старых часов—ходиков. Это проснулись короеды и принялись уписывать мою избушку. Только хруст стоит. , — И так до самого рассвета. Потом снова ни звука.

Для мух я настоящий провокатор–убийца. Они забрались на зимовку в щели, которыми так богата моя избушка, и, поджав лапки, уснули до самой весны. Пригреет солнышко, прилетят из теплых краев птицы, зазеленеет травка — можно будет и вылезать.

И все было бы хорошо, если бы не я. Заявляюсь с покосов, растапливаю печку — мухи на тепло и выглянули. Не весна ли на дворе? Полетают, пожужжат, а вечером лежат на подоконнике, и лапки кверху.

Но с другой стороны, тоже не все ясно. Вылезают–то мухи не все сообща, а понемногу. Не больше двух в день. Я останавливался в избушке семь раз, и каждый раз из щелей появлялись две мухи. Словно кто их специально отсчитывает…

С полевками отношения посложнее. Эти зверьки возомнили себя полными хозяевами не только самой избушки, а и всего, что в ней хранится. Кто–то из заезжих рыбаков рассыпал на столе печенье, макароны и горсти две вермишели. Печенье я съел, а макароны с вермишелью собрал в коробку из–под сахара и поставил у окна.

Прихожу через неделю — коробка пустая. Ну пустая так пустая. Наверное, кто–то ночевал и приготовил себе ужин. Первым делом нужно переобуться. По тайге я хожу в сапогах или валенках, а по избушке в чунях. Это те же валенки, только без голенищ. Может, не очень красиво, зато удобно. Так вот, надеваю я чуни и чувствую, что–то колется. Оказывается, полевки устроили в них склад вермишели.

Поднял лежащее на нарах одеяло — под ним тоже горстка продуктов. Правда, сюда полевки сложили одни макароны. Сунул руку в карман лежащей на дровах старой куртки — и туда насыпано! И по щепотке, по горсточке заполнил коробку доверху. Получилось, полевки ни макарон, ни вермишели не ели… Так зачем же тогда воровать?

ГРУШЛНКА И СТЛАНИК.

Давным–давно отцвели ромашка, иван–чай, крапива и герань. Только пожухлые стебельки темнеют на снегу. Перед гибелью они рассеяли по тайге семена. Там, где эти семена прорастут, и появятся новые растения.

Иное дело грушанка. Она к какой–нибудь кочке или пеньку на многие годы приписана. Красивое, похожее на ландыш растение. Цветы–бокальчики белые, стебелек красноватый. Многие по ошибке называют его ландышем. Но ландыши на Колыме не растут, и с грушанкой они даже не родственники. Грушанка относится к семейству грушанкоеых, ландыш — представитель лилейных. Правда, оба растения обладают чудодейственными лекарственными свойствами, но это уже другой разговор.

Сейчас грушанку можно узнать по торчащему в снегу четырехгранному стебельку, увешанному приплюснутыми плодами–коробочками. И стебель и переполненные семенами коробочки давно засохли, а вот листья живы. Зеленые, сочные, упругие. По форме они до удивления напоминают листья груши. За что растение и получило такое название. Никаким холодам не подвластна эта вечнозеленая трава. С первыми проталинами проснется она и вскоре одарит нас источающими необыкновенно нежный и приятный запах цветами–колокольчиками.

Есть у нас травы, приноровившиеся расти даже под снегом: адокса, белокопытник, ветреница. За зиму они пускают ростки, а иногда выбрасывают и стебли с бутонами и листьями. Обычно эти растения очень низкорослы. Земля как бы лелеет их, не выдает морозу…

И конечно же, самое удивительное растение Колымы — кедровый стланик. Пышный, ароматный, щедрый. В урожайные на шишки годы он кормит всех животных тайги от малой полевки до огромного медведя. Да и мы, люди, не отказываемся полакомиться вкусными орешками.

Стланик — родственник высокой и стройной кедровой сосны. Когда–то ее росло в наших краях очень много. Но похолодало, и она вымерзла. А стланик устоял. Правда, в борьбе со стихией он потерял могучий ствол и стал уже не деревом, а кустарником. От былой красоты осталась одна хвоя. Роскошная, ярко–зеленая, душистая. Богатая витаминами и эфирными маслами. Поэтому–то стланик бережет свой наряд, как ни одно растение в мире. Зимой прячет под снег, весной поднимает к солнцу. И держит так, чтобы каждая хвоинка искупалась в ярких лучах, вдохнула свежего ветра, умылась живительным дождем.

ПАМЯТЬ.

Лет пять назад за Буюндой загорелась тайга. Стланик там рос буйный. Более пышные кусты встретить трудно. Пожар разбойником прошелся вдоль сопок, оставив за собой черное пепелище. Пока народ подняли, пока добрались — поздно. На обгорелом ягеле торчат голые покрученные огнем ветки да дымится несколько валежин.

Долго–долго стояли люди, в бессильном отчаянии глядя на пожарище. Потом лесничий отвернулся, махнул рукой и говорит:

— Поехали, что ли? Не могу смотреть, как они к небу руки тянут. Словно проклинают кого или пощады просят.

Он так и сказал «руки», а не ветки или стволы. И никто его не поправил. Слишком уж яркой и жуткой была ассоциация…

Стланик выгорел начисто. Не осталось и хвоинки. Но где–то там внутри покрученных и обожженных веток остались не тронутые огнем живые струны. Осенью они пригибали голые ветки к земле, весной поднимали к солнцу. Наверное, им казалось, что они все еще холят свою пышную хвою…

В детстве я жил в украинской деревне, и был у моего отца друг. Он еще в войну с белофиннами потерял ногу. И с тех пор, когда ложится спать, то место, где была нога, накрывает двумя одеялами. Мерзнут у него пальцы на правой ноге, и все. Стынут так, что хоть криком кричи. Пока не укутает, не уснет. А нога–то по самое бедро отрезана…

ЛИСИЦА.

В октябре молодые лисицы уходят от родителей искать новое местожительство. Если на одну и ту же территорию претендуют две лисицы, то вопрос решается без кровопролития. Звери поднимаются на задние лапы, передними упираются в плечи друг другу и, скалясь, «уничтожают» противника взглядами. Такая схватка длится недолго. Побежденный припадает к земле и в знак покорности подставляет горло.

Отвоюет лисица распадок или долину реки, обмаркиру–ет со всех сторон мочевыми точками и живет там до весны.

У меня к этим зверям никогда особого уважения не было. Хитрые, трусливые, вороватые. Рассказывали, там, где водятся барсуки, лисица никогда не роет нору. Лишь барсук из дому, она к нему в гости. Все перевернет, перегадит. Возвратится хозяин домой, а там беспорядок и такой запах, хоть нос затыкай. Плюнет он по–своему, по–барсучьи, и уйдет копать новую нору. А лисица тут как тут. Лисят в барсучий дом перенесет, живет и в ус не дует. За что, спрашивается, ее уважать?

Но после одного случая мое отношение к этому зверю переменилось.

ЛИСИЙ СЕКРЕТ.

В весеннее половодье выбросило на завал лисицу. Худая, грязная, лежала она на осклизлых бревнах и почти не дышала. Как она попала в реку — неизвестно. Может, затопило остров, на котором она жила, может, просто хотела переплыть на другой берег, ее течением и закрутило.

Увидели эту лисицу дорожники и забрали в свой вагончик. Отогрели, угостили молоком и вообще ухаживали как могли. Она сначала их дичилась, потом привыкла. Стала брать рыбу из рук и даже разрешала почесать за ухом. Дорожники отвели ей под нарами угол, поставили ящик наподобие собачьей конуры, выделили две миски, одну под воду, другую для еды.

Неожиданно в ящике обнаружили трех лисят. Когда они родились, никто не заметил. Сидят себе дорожники, чай пьют. Лисица здесь же хариусом угощается. Вдруг слышат, что–то в ящике запищало. Бригадир туда, а там лисята. И что интересно, никакого страха за детей лисица не проявила. Зверь все–таки. Вон медведица своих детей отцу–медведю даже не показывает — съест. Волчица целый месяц не подпускает к малышам волка, а ведь он и ее и детей все это время кормит. Эта же, когда ее лисят из ящика вытаскивали, даже не зарычала. Стоит и смотрит спокойно, словно хвастает: «Вот видите, какие у меня дети!».

Так они и жили в одном вагончике. Люди и звери. И никто никого не обижал. Когда дорожники на работе, лисица от малышей ни на шаг. Домой придут, она сразу же на охоту. Полевок в том году развелось много. Крупные, упитанные. Час–другой поохотилась и сыта…

Лисята уже открыли глаза и стали показываться из ящика, когда в гости к дорожникам завернул их знакомый рыбак и охотник Кадацкий. Полюбовался он зверьками, а потом просит:

— Продайте их мне, а? Я хорошо заплачу. За каждого щенка по двадцать рублей, а за нее все пятьдесят. Вы скоро мост ладить закончите и уедете. Куда они вам? Да и запах от них. А на вырученные деньги можете закатить пир на весь мир или купить хороший радиоприемник. Ваш–то хрипит — слов не разобрать.

Все, конечно, запротестовали:

— Ты с ума сошел. Она с доверием, а ты ее на воротник!

Бульдозерист Колька Рак тоже запротестовал, но иначе:

— По двадцать, это дешево. Вот если по тридцать — можно бы и подумать. В конце концов я ее первый нашел и в вагончик доставил. Нам нужен такой приемник, чтобы и пластинки крутил. А вам нечего упираться. Не за здорова живешь музыку слушать будете…

Вечером они поговорили, а утром глядь: нет лисы. Сунулись в ящик — тоже пусто. Лисица ночью всех малышей в тайгу унесла. Рак с Кадацким искали–искали, без толку. Может, время пришло уходить лисе от людей, а может, она как–то там их разговор поняла. Не знаю…

ВОРОН.

В эти дни окончательно распадаются вороньи выводки. Эти крупные черные птицы не только нежные и верные супруги, но и заботливые родители. Молодые воронята покинули гнездо еще в начале лета, но до сих пор отец с матерью не спускали с них глаз. Учили ловить зайчат и бурундуков, разыскивать падаль, уходить от охотников. Непослушных они наказывали, попавших в беду выручали.

Браконьеры, что охотятся на домашних оленей, очень не любят этих птиц. Дело в том, что на время гона пастухи вынуждены распускать стадо по всей долине. Если не сделать этого, многие важенки на следующую весну не принесут оленят. Вот и разбредается стадо километров на тридцать. Попробуй уследи.

Браконьеры спрячут ружье под сиденье автомашины, приедут к реке и принимаются удить рыбу. Ведут себя так, словно, кроме хариусов, их ничего и не интересует. Но стоит пастуху оказаться далеко, они за ружья и давай стрелять в оленей. Убьют, мясо и шкуры в кусты спрячут, попробуй отыщи. Пастух не отыщет, а для воронов это дело привычное. Если они через снег полевку чуют, то свежую убоину под кустом и подавно. Налетят, поднимут крик. Здесь, мол, мясо лежит.

Случалось, эти птицы помогали инспекторам ловить браконьеров, охотящихся на лосей и снежных баранов.

Конечно, ворон — таежный санитар. Он подбирает павших зверей и птиц, не давая заразным болезням разгуляться по всей тайге. Но немало погибает от его тяжелого клюва и здоровых животных. Он может не только разграбить гнездо глухарки или утки шилохвости, но и убить взрослую белку или зайца. Нередки случаи, когда эта сильная птица заклевывала маленьких оленят. Поэтому–то, заметив неподалеку ворона, важенки принимаются тревожно хоркать и обнюхивать своих малышей.

ПРОГУЛКА.

В воскресенье папа, мама и Сережа отправились к Щучьему озеру. У нас многие в выходной день к озеру прогуливаются. Красивая дорога туда: лес, река, птицы порхают.

Идут не спеша. Папа с мамой о чем–то разговаривают, а Сережка автоматом трещит. Хороший автомат подарил ему папа. Очередь как из настоящего, и лампочка сверкает, словно огонь вылетает.

Неожиданно чуть ли не к Сережкиным ногам села птичка. Маленькая, серенькая, только грудка чуть светлее. Крылья расставила, клюв раскрыла и так внимательно смотрит на мальчика. Тот из автомата в нее: «тр–р–р–р!» А она хоть бы что.

— Во, наглая! — заорал Сережка.

— Сереженька, ну нельзя же так, — возмутилась мама. — И где он только таких слов набрался?

А Сережка нашел подходящий камень и запустил им в птичку. Камень брызнул осколками совсем рядом, птичка испуганно взлетела и стала быстро подниматься в небо.

А в небе уже не одна птица, а две. Тяжело, словно нехотя взмахивая крыльями, чуть заваливаясь набок, рядом выписывал круги черный как смоль ворон. Пичуга то опускалась, то вдруг, зачастив крыльями, выстреливала вверх и зависала. Тогда черная птица шевелила крыльями чуть быстрее.

— Как чудесно играют! — умилилась мама. — Я той малышки уже почти и не вижу. — И она, улыбаясь, помахала птицам рукой. Папа с сыном только один раз и взглянули в небо, потому что где–то рядом цокала белка, а им давно хотелось поймать этого зверька.

И никто не догадался, что маленькая птичка последний раз в своей жизни видит тайгу, сопки, дорогу с гуляющими людьми. Крылья уже почти не держали ее, а ворон все ближе и ближе. Еще миг и…

Папа, мама и Сережка были почти у озера, когда на дорогу тихо–тихо опустились два светлых перышка.

МЕДВЕДЬ.

Мягкий, пушистый снег и друг и враг медведя. Теплой подушкой укрывает он берлогу, и мишке даже в самые лютые морозы спать уютно. Но этот же снег выдает каждый шаг хозяина тайги. Поэтому–то с первой порошей медведь покидает долину и торопится в сопки, подальше от протоптанных ягодниками да охотниками троп. Бродит себе между кустов стланика, подбирает оброненные кедровками шишки да пощипывает алеющую на выдувах бруснику.

Там даже в конце октября можно встретить так похо–жие на след босой человеческой ноги отпечатки. Только у медведя они намного шире и к тому же косолапы. Это потому, что носки людей развернуты в стороны, а у мишек они смотрят внутрь. И еще, на медвежьем следе хорошо заметны острые когти. Иногда они достигают десяти сантиметров. «Зацепит» зверь такими коготками — не поздоровится.

Медведь уже хорошо отъелся, приготовил берлогу и ждет метели, чтобы залечь в свое уютное жилище.

Взрослые самцы ложатся в берлогу поодиночке. Медведица с медвежатами. Причем каждый малыш спит на своей постельке.

Иногда вместе с матерью ложится и лончак — медвежонок, которому уже больше двух лет. Но чаще медведица устраивает ему отдельную берлогу, недалеко от своей. В будущем году он будет нянчить медвежат, которые родятся этой зимой.

Многие ученые долго отрицали наличие пестунов в медвежьих семьях. Мол, все это досужие вымыслы известных фантазиями охотников. Но со временем было установлено, что такие помощники есть у волков, баранов, лосей, многих птиц.

Оказывается, не все звери и птицы устраивают пары. Часть их остается свободными. И вот такие одинокие животные пристают к семьям и принимают деятельное участие в уходе за детьми.

Приставшие к паре волков холостяки носят чужим волчатам пищу, играют с малышами, вылавливают из их шерсти блох, несут бдительную охрану. Они даже наказывают волчат, если те провинились. Особенно важна их помощь, когда волки начинают учить свое подросшее потомство охоте на крупную дичь.

Натуралисты наблюдали, как одинокая синичка тайком подкармливала птенцов синички–гаички. Родители птенцов отгоняли ее от гнезда, больно клевали, но она и не помышляла оставить это занятие.

А однажды видели, как птичка кардинал кормила червями плавающих в бассейне золотых рыбок. И не раз, там, или два, а на протяжении целого месяца…

Вот и получается, если в семьях медведей старшие медвежата занимаются воспитанием младших братьев и сестер, ничего удивительного в этом нет. Вообще, многие поступки этих животных подтверждают, что мишки далеко не глупы. Медведь, например, может загасить песком горящую возле его берлоги корягу, рассторожить поставленную на него хитрую ловушку. Недаром же в прежние годы коренные жители Крайнего Севера считали медведя сродни человеку.

ВАНЬКИ–ВСТАНЬКИ.

Наша речка Невенкай славится вкусной водой и богатыми брусничниками. Таинка знаменита ветром: с разбойной удалью носится он над долиной, шныряет по распадкам, срывает остатки снега с сопок и перевалов. Он давно–все подчинил себе и сейчас следит, как бы что–нибудь не ушло из–под его власти.

Снег он с песком перемешал, в ущелья угнал, у лиственниц вершины обломал, ветки в сторону сбил, даже кедровок и тех боком летать приучил.

В долине еще куда ни шло, а на перевал поднимешься, прямо в Кощеево царство попадешь. Одна лиственница нз скалу легла, ветками за камни ухватилась, другая хоть и в три обхвата, а всего одну ветку имеет, третью же так перекрутило, что не понять, в какую сторону и растет. А поваленных деревьев так вообще не сосчитать. Лежат на камнях, побелевшие сучья в небо выставили.

Поднялся я на перевал, немного отдохнул, подивился ветровым проделкам и стал спускаться. Скоро на небольшую поляну вышел. Гляжу — глазам не верю. Штук десять лиственниц передо мной выстроились, и кажется, любой» ветер им нипочем. Правда, и у них ветки в сторону смотрят, но сами деревья стройные, аккуратные. И что самое удивительное— ветровала не вижу. Правда, снег на поляне па колено лежит, но поваленное дерево и под метровым слоем не спрячешь. Я и туда и сюда смотрю — ничего не понять. Рядом деревья пауками за лиственницу держатся, все ветру кланяются, все от него страдают, а этим хоть бы что. Сквозняк, как в трубу тянет, почва — сплошная скала, а они стоят!

Так ни в чем не разобравшись, и ушел я домой.

Через месяц снова попал на ту поляну. Теперь снега на ней не было. Ветер его куда–то согнал и открыл секрет непокорных лиственниц.

Оказывается, эти деревья имеют у самых корней огромные наросты. Наросты разные. Тот морду обиженного барана напоминает, другой на сказочного обжору похож, третий из кубиков, в кучу слепленных, построен. Все наросты 'большие и, конечно же, тяжелые. Они–то и не дают ветру лиственницы к сопке прижать. Как он деревья к земле ни «лонит, а ничего не получается.

НОЯБРЬ.

Если на Колыме октябрь — зазимок, то ноябрь — настоящая зима, по–северному морозная.

В тихие утра тайга стоит чистая, торжественная, словно убранная к празднику. Каждый звук в ней звонкий, веселый. И в циканье хлопотливых синичек, и в залихватском посвисте поползня, и в незатейливой песенке рыжехвостой–кукши звенят малиновые колокольчики. Даже в обычно заунывном «крун» забравшегося в поднебесье ворона слышатся радостные нотки.

В тайге снега чуть ли не по колено, а _на берегу реки совсем немного. Проделанные в нем рыжими полевками ходы просвечивают насквозь. По крайнему покатился темный комочек, на какое–то мгновение остановился и вдруг исчез. Это полевка добежала до земляной норки и юркнула в нее. Осторожные грызуны знают, что задерживаться под снегом пока не стоит. Вот когда он будет попышнее, тогда другое дело. Полевка даже свое гнездо устроит в одном из тоннелей. А к середине зимы здесь будут сугробы чуть ли не в человеческий рост.

Лишенные листьев кусты ольховника четко выделяются на белом фоне. В переплетении черных веток зеленеет одинокая лапа кедрового стланика. Она давно легла бы на землю, но зацепилась за куст и зависла. Рядом с нею темнеет гнездо. Интересно, чье оно? На дне смерзшиеся перышки, стебельки осоки, комочек синеватого помета. Иэ подстилки выглядывает кусочек скорлупы. Пробую сковырнуть ее и… выкатываю целое яичко. Осторожно разрываю лоточек и выуживаю еще четыре. Одно белое и немного больше других, остальные розоватые. Четыре яичка снесла пеночка, а пятое? Пятое наверняка кукушкино. Пеночки не захотели высиживать подкидыша. Кажется, умнее было бы выбросить чужое яйцо, но птицы почему–то решили начать все сначала. Выстелили новый лоток, отложили яички и вывели птенцов.

Вот почему кукушка несет за лето больше двадцати яиц, а не четыре или шесть, как это делают другие птицы. Оказывается, далеко не все согласны растить кукушат и, горе–матери приходится откладывать яйца с запасом…

За излучиной реки темнеет плес. Крутой его берег прорезан замерзшим ручейком. Зима устроила здесь ледяную горку, и этим не замедлили воспользоваться выдры. На снегу вокруг ручейка отпечатки их перепончатых лап. Выдры взбирались на обрыв по лежащей рядом с ручейком лиственнице, ложились на животы и лихо скатывались прямо в воду. Где–то рядом их нора. На берегу темнеют горки помета — эти чистоплотные звери устраивают постоянные туалеты.

Ага, вот и знакомые куропатки. Торопливо бегают по заросшей ивняком косе и склевывают почки. Два дня стояла теплая погода, и птицам приходилось трудно. Попробуй переломить оттаявший ивовый прутик. И так его и этак, а он все равно держится. Мерзлый же треснет от первого усилия. Так и с почками. В морозную погоду они склевываются легко, в оттепель куропатки ложатся спать полуголодными. Кстати, некоторые ученые считают, что белых куропаток стало меньше не из–за хищных зверей да охотников, а из–за потепления климата на Севере…

Еще один враг куропаток — бесснежные зимы. Обычно птицы ночуют в снежных лунках. Тепло, уютно, и никакой хищник не достанет. А когда снега мало, им приходится спать на деревьях и они становятся добычей сов. Зачем искать маленькую полевку, когда на дереве сидит крупная и легко доступная дичь?

Рябчики и глухари ни брусникой, ни голубикой сейчас не интересуются. Рябчики едят ивовые да ольховые почки, глухари — лиственничные побеги и ягоды шиповника.

Здесь же на берегу заячья покопка. Трусишка подрыл кочку, поел корешков и направился в глубь тайги. Сразу же за кустом он сделал длинный прыжок — скидку. Обычно зайцы поступают так, когда уходят на дневку. Но искать косого среди ив да лиственниц не стоит. На белеющей за деревьями сопке — цепочка его следов. Она тянется почти до самой вершины. В нескольких местах сопку пересекают черные ленты. Это растущие вдоль ручейков кусты карликовой березки и ольховника. В них–то заяц и устроился на дневку. Выкопал в снегу ямку, лег так, чтобы нос на свой же след глядел, и спит. Лапки у него поджаты, глаза закрыты, а вот уши все время настороже. Чуть где шорох, сразу приподнялись. Не грозит ли опасность?

Когда же мороз разгуляется вовсю, заяц роет глубокую нору. Там, конечно, чувствует себя не так надежно — трудно заметить подкрадывающегося по следам зверя или охотника, зато в снежном тоннеле намного теплее.

ТАЕЖНАЯ ТАИНКА.

Печка–бочка с жестяной трубой, пила, сотня гвоздей да запас еды на неделю — вот весь груз, с которым мы забрались в верховья реки Купки.

Вышли за полночь, благо луна разгулялась. Ту вот сопку не всегда и днем разглядишь, а сейчас она как нарисована. Каждое деревце, каждая складочка оттенены.

На рассвете у одного из ручьев разожгли костер и заложили первое бревно избушки. Мороз не велик, да стоять не велит. К тому же бурелому сколько хочешь. К девяти вечера уже начали стены конопатить, а к полуночи и нары настелили.

Да, забыл. С собою у нас еще стекло было. Какая избушка без окна? Вырезали проем, вставили стекло, и получилась избушка–таежница с видом на болото. Правда, брат, пока стекло гвоздиками крепил, расколол его чуть–чуть. Мороз все–таки. Но ничего. Издали даже незаметно.

Отгородили для себя кусочек тайги, обжили. Хоть не ахти как, а обжили.

Перед сном я в окно посмотрел. Здорово это — посмотреть в окно выстроенной тобой избушки! На болоте корявые сухостоины неизвестно на кого щетинятся, заросшие пушицей кочки колпаками белеют, костер в небо постреливает. Теперь его надолго хватит.

Еще вчера здесь зайцы наперегонки носились, лось гулял, соболь за куропатками охотился, а сегодня живем мы. Сейчас, когда вдоль ручья потянуло дымом, все звери это место обходить будут. Одни полевки останутся. Да еще горностай заглянет. И все.

Как же я удивился, увидев утром, что весь снег вокруг кострища покрыт заячьими следами. Вот след малыша,

прямо соболиный! А вот матерый прыгун носился. Даже по золе наследил. Брат смеется:

— Греться приходили. А может, золу ели?

— Какую золу? Недавно пожар рядом прошел. Вон сколько деревьев обугленных…

И решил я в следующую ночь за зайцами последить. С вечера пристроился у окна и принялся ждать. Мороз около сорока. Заснеженная тайга под луной сказкой лежит. Тихо–тихо и даже немного жутко. В костер мы с вечера огромный пень положили. Дымит он, искрами постреливает.

Зайцев долго не было, хотя я знаю, что из своих лежек они поднимаются рано. Мороз им не помеха. Это куропачи и глухари в сильные холода по два дня лунок не покидают. А зайцы, чем холоднее, тем больше бегают.

Чу! За костром мелькнула какая–то тень. Черный–черный заяц в несколько махов обскакал кострище и уселся на высокую кочку. Только как–то чудно уселся — на самый краешек. В воздухе он висит, что ли?

И тут я понял, что зайца я, собственно, не вижу. Только заячью тень. Расстояние небольшое, а, гляди, как обманулся.

Вот еще одна тень замаячила между кочек. Тоже темная, только побольше. Кажется, сюда направилась…

И вдруг… тре–сь! В лицо дохнуло холодом, и зазвенело. Это я, приглядываясь к зайцам, на стекло навалился и выдавил. Зайцев, конечно, как не бывало. Не было и запасного стекла…

Когда мы снова попали на Купку, я два стекла с собой принес. Но луна светила слабо, не дальше горелого пня. Да и зайцы больше не появились.

И ушла от меня еще одна таежная таинка.

СНЕЖНЫЕ БАРАНЫ.

В ноябре начинается гон у снежных баранов. Небольшая, увенчанная тяжелыми рогами–улитками голова, короткие ноги делают толсторога не таким изящным, как его собрат— архар. Тем не менее на Колыме это одно из самых грациозных животных.

Излюбленные места снежных баранов — скалистые сопки. Обычно такие сопки сверху донизу опоясаны серпантином узких тропинок. По ним толстороги спускаются к водопою, на пастбище, поднимаются на отдых. Едят они различные травы, кустики, побеги ив. Грибы для этих животных — любимое лакомство. В поисках маслят и подосиновиков они нередко забираются в глубь тайги, которой обычно избегают.

Зимой снежные бараны пасутся на выдувах или копытят снег на берегах ручьев и озер, чем напоминают северных оленей.

Во время гона они разбиваются на группы. Самцы–толсто–роги, молодые, не участвующие в брачных турнирах бараны, молодые самки и самки с ягнятами теперь держатся отдельно. Самки оставляют своих ягнят на попечение старых баранов–нянек и уходят к местам спаривания. Туда же отправляются и самцы–толстороги. Иногда им приходится преодолевать большие расстояния. Поэтому в период гона баранов можно встретить в самых неожиданных местах, они не так осторожны, как всегда, и могут подпустить к себе человека совсем близко.

Волки, рыси, росомахи и даже медведи охотятся за снежными баранами. Случается, эти ловкие и быстрые животные погибают под снежными лавинами.

«КОРОЛЬ ГОРЫ».

Каждое утро бараны спускаются с обрывистой, покрытой скальными останцами сопки и направляются к протекающему недалеко от охотничьей избушки ручью с красивым названием Лидия. Вокруг сколько угодно всяких ручейков, в каком–то километре бежит быстрая и светлая Буюнда, они же пьют воду только из Лидии.

Первыми к ручью идут бараны–толстороги. Большие, важные, неторопливые. Хотя от тропы до моей избушки каких–то две сотни шагов и она вся на виду, бараны даже не глянут в мою сторону. Словно и жилье, и струйка поднимающегося из трубы дыма да и сам я им не в диковинку.

Минут через двадцать на тропе появляются овцы–ярочки и молодые бараны, они, видно, самые осторожные и пугливые. Даже задремавшая на лиственнице кедровка вызывает у них тревогу. Задрали голову, переживают: откуда она взялась? Вчера ведь не было, а сегодня сидит.

Почти вплотную за ними идут старые овцы с ягнятами. Ягнята игривы и любопытны. Увидели выглядывающую из–под снега каменную глыбу и сразу к ней. Один обнюхивает, другой скоблит копытом, третий норовит боднуть. Спинки у малышей светлые, хвостики торчком, а на лбу бугорки–рожки. Сами шустрые, как зайцы.

Старой овце, конечно, не нравится такая беспечность ягнят. Рядом охотничья избушка, а они разыгрались. Она останавливается, поворачивает голову и глухо блеет. Барашки отвечают ей звонким «бе–ек!» и бросаются вдогонку. Но уже через мгновение останавливаются у висящей на суку консервной банки и принимаются ее разглядывать. Половинка цветной этикетки отстала, шевелится на ветру, ягнятам и боязно и любопытно, что это такое?

Овца снова зовет зазевавшихся ягнят, и опять они наперегонки несутся за стадом. Хвосты торчком, сами словно на пружинах.

…Сегодня я проснулся задолго до рассвета. Принес воды, подбросил в печку дров и сел выглядывать снежных баранов.

Жду час, другой — никого. Только несколько раз туда–сюда пролетела кедровка да на стоящую у реки иву опустилась стая щуров. Это похожие на снегирей птицы, такие же суетливые, красногрудые, толстощекие, но крупные. Сели, покачались на тонких ветках и подались на сопку искать кедровые шишки.

Когда солнце высветило вершины деревьев, на тропе показались первые бараны. Ягнята! Раз, два, три, четыре… десять, нет, одиннадцать. Целый детсад, и ни одного взрослого.

Поравнялись с выглядывающей из–под снега глыбой и сразу к ней. Самый шустрый барашек в один прыжок оказался на камне, расставил ноги, наклонил голову — не подступись! Пока он так бычился, другой малыш обогнул камень, поднялся на задние ноги и — бац! — , столкнул задиру вниз. Сам забрался на его место, прижал уши, хвост туда–сюда скачет. Ну, кто смел?

На этого напали сразу двое. Раз–раз и спихнули. Вместе спихнули, вместе на глыбу залезли, но не поместились и оба очутились внизу…

Я–то думал, что, оставшись одни, ягнята превращаются в этаких сироток, тихих, беззащитных, несчастных. А они, давай играть в любимую игру всех малышей «король горы».

ГОРНОСТАЙ.

В ноябре открывается охота на пушных зверей. Промысловик уходит в тайгу и поселяется там в маленькой бревенчатой избушке на месяцы. В поселке остались семья, товарищи по работе, друзья, а здесь он один. Не с кем словом перемолвиться.

Придешь вечером в избушку — холодно, неуютно, пусто. И вдруг из щели в полу выныривает маленькая белая головка с черными любопытными глазками. Горностай!

Застынешь с охапкой дров на пороге, боишься пошевельнуться, чтобы не вспугнуть гостя, а он пугаться и не думал. Скользнул змейкой из щели, обследовал лежащих в углу хариусов и потянул самого жирного под пол. Рыбина до того большая, что горностая за ней и не видно. Только хвост туда–сюда дергается. А попробуй отнять, зверек сразу же на задние лапки поднимется, глазками сверкнет и так сердито заверещит, что, сам того не желая, попятишься назад.

С этого дня в избушке живет не один охотник, а два. Один охотится за белками да соболями, другой за полевками. Видятся редко. Но у промысловика то часть приманки исчезнет, то оставленный на столе кусок колбасы окажется под нарами, а бывает, охотник и беличьей шкурки не досчитается. Но никакого зла за эти проделки на зверька нет. Даже наоборот. Человек рад горностаю. И не только за то, что зверек бережет дом от полевок. Благодарен за доверчивость, за возможность полюбоваться его ловкостью и отвагой, за то, что он скрашивает одиночество.

Мне рассказывали, горностай может загрызть даже взрослого оленя. Вцепится рогачу в шею и висит, пока не перегрызет сонную артерию. А сколько разных историй о горностаях, летающих на глухарях, тетеревах и куропатках! И тот видел, и этот. Лично я этим басням не верю. Многие охотники считают горностая самым злобным из всех живущих у нас зверей, я же убежден, что он самый отважный.

Однажды поздней осенью мы рыбачили на Буюнде. Везде давно лежал снег, озера покрылись толстым льдом, а здесь река шумит, ползают ручейки, за стайками рыбьей молоди гоняются прожорливые ленки.

Мы сидели у костра, варили уху и вдруг заметили горностая. Маленькому зверьку зачем–то понадобилось на тот берег, и он смело бросился в ледяную воду. Все встали, собрались у самого приплеска, а один рыбак прыгнул в стоящую у берега лодку и направился наперерез горностаю. Тот заволновался, попробовал уйти против течения, но лодка плыла быстрее и вскоре оказалась рядом.

Для начала рыбак решил притопить горностая и потянулся к нему веслом. С проворностью ящерицы зверек скользнул на весло, прошмыгнул по отполированной рукоятке и скрылся в рукаве. Через мгновение рыбак с ужасом почувствовал, что горностай вцепился зубами ему в спину. От нестерпимой боли человек закричал, заметался по лодке, затем в болотных сапогах и тяжелой одежде плюхнулся в реку.

И рыбака и лодку мы выловили только на перекате. Куда девался горностай, никто не заметил.

ГОСТИ.

Сегодня ко мне спустился паучок. Наверное, почувствовал идущее от печки тепло и решил, что наступила весна, пора вылезать. Я сидел у раскрытой дверцы и подшивал валенки, вдруг — он: распустил паутину, плывет в воздухе. Мне говорили, если паук черный — значит, к одному гостю, а если рыжий — к трем. У этого брюшко желтое, ноги красные, а голова коричневая. «Рыжий!» — решил я и, когда варил суп, налил воды по самый рубчик. Что, если и на самом деле гости явятся? Потом глянул, дров под нарами маловато, схватился за топор. Люди придут, а топить нечем.

Пила у меня острая, но все равно в одиночку не разгонишься. Я и не гоню. Одет тепло, времени сколько угодно, пилишь да по сторонам поглядываешь.

Сразу же, как только пила вжикнула, откуда–то появился большой дятел желна. Сам как смоль, на голове красная шапочка. Пристроился на стоящей неподалеку лиственнице. Работает споро, старательно и с большим расчетом. Раньше я в его действиях никакой «системы» не замечал: сел на дерево, постучал, есть муравей или личинка — съел, а нет — полетел дальше. Теперь вижу, он очень расчетлив. За то время, пока я возился с дровами, он обследовал три лиственницы и ни по одной ни на сантиметр не поднялся. Залетит под самую вершину, приклеится к стволу и начинает потихоньку спускаться. Прежде чем ударить клювом, долго и придирчиво смотрит, стоит ли ударять. Потом сильным боковым ударом — «тук–тук!». Небрежно взмахнет головой, щепку отбросит и принимается собирать добычу. Аккуратно приложится клювом раз, другой, третий — словно целует лиственничный ствол. Я даже различаю, когда он берет добычу, лежащую под корой, а когда извлекает ее своим крючковатым языком из ствола.

Обработал один участок, спустился на десять шажков и принялся за следующий, и так, пока не ткнется хвостом в снег. Там немного посидит, словно размышляет, за какое следующее дерево приняться, пурх! — и уже под вершиной, высокой сучковатой лиственницы.

Я слышал, что желна никогда не подбирает оброненных личинок и они достаются синицам. Оставляю пилу и по колено в снегу бреду к лиственницам. И под первой, и под второй — россыпь щепок, ошметки коры, желтые хвоинки, а вот под третьим деревом я увидел шмелиху Машку. Мне это имя как–то сразу пришло в голову. Ведь все самцы у шмелей погибают еще осенью и зимовать остаются только женские особи. Ну а шмель среди комаров, мух и мотыльков все равно что медведь среди зверей — толстый, мохнатый. И если медведь всегда Мишка, то шмелиха, как медведица, — Машка.

Я занес ее в зимовье, устроил в коробке из–под сахара и стал ждать, когда она проснется. Машка, наверное, больше часа лежала без движения, затем шевельнула одной лапкой, другой, подвинулась на пять маленьких шажков и принялась умываться. Потом ступила еще и наткнулась на лужицу сиропа. Это я, пока Машка наводила туалет, размешал в воде несколько капель меда и добавил туда брусничную ягодку.

Напилась, чуть отдохнула и принялась разминать крылья. Вжикнула ими и чуть не взлетела. Я не дал. В углу горячая печка, дышащая жаром труба — коснется и погибнет. На самом взлете накрыл Машку ладонью. А самому боязно — шмель все–таки. Жиганет в руку — не обрадуешься. Она как будто успокоилась, не вырывается и даже жужжать перестала. Приподнял руку, а Машка сладко спит. Пушистые лапки поджала.

Но через минуту проснулась и принялась опять умываться. Умылась, туда–сюда усиками повела и снова вжикает, чтобы взлететь. Я ее снова прикрыл ладонью — уснула. И так раз десять. Уснет, проснется, умоется и принимается вжикать.

Красивая Машка. Воротничок на ней оранжевый, кофточка коричневая, юбочка желтая в черную полоску, а может, черная в желтую — кому как нравится. На ногах у Машки пышные унты, сама толстенькая, бархатная, сонная.

Меду у меня почти литровая банка есть, брусники — ведро, воды сколько угодно — прокормил бы я Машку до самого лета. Да слишком уж тесно в зимовье, боюсь ненароком раздавить. К тому же печка, труба, свечи.

Поиграл я с Машкой, еще раз сиропом напоил и отнес к сучковатой лиственнице. Отвернул в сторону кусок коры, посадил шмелиху в выеденную короедами ямку, привел все в прежний вид, а для надежности придавил сверху снегом.

Пока возился с Машкой, забыл, что ожидал гостей, и вспомнил о них только вечером. Выходит, обманул меня паучок, не то что троих, даже одного гостя в тот день не дождался.

Хотя постой! Были гости! Дятел желна прилетал? Прилетал. Шмелиха Машка сиропом угощалась? Угощалась. А третий гость? Третий наверняка сам паучок. Интересно, куда он девался? А никуда. Погостил, отогрелся и снова залез в свою щель. Глядишь, через недельку появится и опять накличет гостей со всей тайги.

ЭХ, ДЕТИ!

Избушку в Березниковом строил какой–то чудик. Мало–мальски искушенный в таежной жизни человек ставит жилье так, чтобы и вода была рядом, и сухостоя на дрова хватало. Да и место выбирает позатишней. Этот же, наверное, подался в тайгу от колготной городской жизни. Не о нем ли сказал поэт:

Друг, совмещенные блага Не для возвышенных душ! Надо бежать, бедолага, В одноэтажную глушь…

Он и облюбовал чуть возвышающийся над кочковатым болотом бугор. То ли почва на этом бугре была какая–то сверхплодородная, то ли под ним бежала вода особого состава — не знаю. Но лиственницы здесь вымахали метров на тридцать. И не так чтобы очень толстые, но высоченные— шапка валится. Избушку «бедолага» решил втиснуть между четырех самых высоких лиственниц. Подровнял вздутую у корней землю, вывел между стволов бревенчатые стены и прорубил три окна.

Покидая избушку, он написал над дверью: «Человече, береги сей вигвам, построенный для отдыха души и тела. Домовладелец Вася».

За Васей на бугор явились рыбаки. Они расширили нары, заколотили два окна толстой фанерой и принялись заготавливать рыбу. С ледоставом исчезли, оставив после себя десятка два пустых бочек и щетинящиеся гвоздями вешала для рыбы…

Меня избушка встретила полураскрытой дверью и массой всяческих следов. Кто здесь только не гулял! Соболь, заяц, лиса, горностай и, конечно же, росомаха. Уезжая, рыбаки вылили на мох рыбный рассол, вот звери и кинулись на соленое. Лиса с соболем, эти еще как–то осторожничали, а заяц и горностай наследили прямо у порога. Может, даже заглядывали в избушку.

Поужинав, убрал посуду и лег спать. Не помню, что именно мне снилось, но что–то дорожно–транспортное. Во всяком случае когда в темноте я открыл глаза и почувствовал, что куда–то еду, то не удивился ни капельки. Ну еду, и ладно. И только когда мне на голову стали падать кусочки коры, я окончательно пришел в себя. Васино домовладение куда–то двигалось. Я хорошо слышал, как шевелятся бревна, поскрипывает труба, позвякивает посуда.

Первая мысль о медведе. Однажды этот зверь вот таким же образом своротил на сторону промысловую избушку и чуть не придавил охотника. Но у того был карабин, а у меня только нож.

Все равно ждать нечего. Еще чуть нажмет — и потолок обрушится на голову. Не зажигая фонарика, нащупываю лежащий у изголовья нож и, выставив его острием вперед, бросаюсь к двери. Она легко распахивается. Прыгаю через порог и пробегаю метров тридцать. Дальше не пускает глубокий сугроб. Оборачиваюсь. Избушка стоит передо мной, облитая призрачным лунным светом, придавленная снежной шапкой до самой земли. Ни медведя, ни какого другого зверя не видно. Так кто же тогда чуть не своротил избушку? Поднимаю глаза вверх, и сразу все становится понятным. Разгулявшийся к ночи ветер раскачивает высоченные лиственницы, а вместе с ними и мою избушку.

Ругая незадачливого строителя, возвращаюсь в избушку и пробую уснуть. Но какой после такого переполоха сон? Слушаю тайгу. Она грозно шумит.

К восьми часам утра в углу обозначились печная труба и угол стола. Еще с полчаса поваляюсь — и подъем. Нужно засветло быть в Лиственничном. В той избушке у меня тепло держится до утра, а здесь «бр–р». Нет! Вставать так вставать. Как перед нырком, набираю побольше воздуха, на какое–то мгновение замираю и… слышу за окном: «хрум–хрум–хрум».

У избушки олени. Три. Нет, четыре. Три больших и маленький. Да это же старые знакомые! Те, что встретились по дороге сюда. Один стоит совсем рядом с окном. Рожки маленькие, ветвистые. Раз–два–три… шестиконцовые, Передние отростки отломлены, а на кончиках нижних раздвоение, чем–то напоминающее змеиное жало. Сам олень крупный, светло–серый. Оленуха, кажется. Да, точно, важенка. Стоит и обнюхивает брошенную газету. Забрала в рот, пожевала, отодвинулась в сторону. И такая в ее позе торжественность, словно выполняет важную работу.

Второй олень — тоже важенка. Стоит и копытит ягель. Скребет и скребет. Наконец принялась за еду. И сейчас же к ней направился олененок. Длинноногий, ершистый. И нз такой уж маленький. Рожки–то, гляди, какие. В его возрасте еду можно и самому добывать, а он на готовенькое. Оленуха чуть посторонилась. Ешь, мол, всем хватит. Но он залез в копанку и тычет оленуху в морду. Та отошла в сторону, потопталась и замерла. Стоит, слушает. Большие уши, как локаторы ходят туда–сюда.

Четвертый — старик. Спина горбатая, задняя часть провисла. Наверное, уже и зубов нет. Он стоит у пня, на котором рыбаки разделывали улов. Обнюхал пень, несколько раз ткнулся мордой в снег и принялся рыть копанку. Снег глубокий, а он раз–раз — и уже яма. Олененок туда. Не стал даже ждать, когда старик кончит работу. Прыг и забрался в копанку.

Ну, думаю, сейчас олень ему задаст. Хотя олененок его родной сын или, там, дочь, а порядок знай!

Нет. Сокжой, как стоял, четырьмя ногами оттолкнулся и выпрыгнул из ямы. Ешь, мол, мне не жалко. А может: «Принесла тебя нелегкая! Только хотел перекусить».

Старик обогнул оленух и стал копаться за бочками. Старательно роет, туда–сюда поворачивается. То ли устраивается поудобнее, то ли расширяет яму. Ему бы уже и покормиться, до травы добрался давным–давно, а он все не может остановиться. Или решил на целый день наесться из одной ямы?

Только я так подумал, олененок уже рядом с ним, запрыгнул в яму и вертится. Куда олень сунется, туда и он.

Не знаю, то ли не нарочно, то ли со зла, но вдруг олень так поддел малыша, что тот буквально вылетел из копанки.

Что началось! Тихо–мирно дремавшие у избушки оленухи набросились на оленя. Одна подскочила спереди, другая сбоку. И посрамленный родитель — уже за вешалами для рыбы. Стоит и мотает головой.

А важенки обнюхали малыша, одна даже лизнула его в нос, и все трое возвратились к окну.

Олень бочком–бочком обошел их и направился к той копанке, что у пня. Но не успел сорвать и пары стеблей, как снова туда вскочил олененок. Олень глянул на насторожившихся оленух и торопливо ушел по моей лыжне в сторону перевала. Эх, дети!

СОВА И ВЫДРА.

Повадилась ночевать, вернее, дневать около моей избушки ястребиная сова. Маленькая, невидная. Чуть крупнее кедровки, и ничего хищного в облике. Всю ночь она охотилась, а с рассветом усаживалась на вершину сухой лиственницы и спала там весь день.

Веточка под нею в спичку толщиной, кажется, забудешься и загремишь вниз. Нет, держится. Так у нее ноги устроены. Чем сильнее на них нажимает птица, тем крепче когти обхватывают ветку. Повернется «лицом» к солнцу и целый день не шелохнется. Хотя как же так? Утром она повернута к солнцу, в обед — к солнцу, вечером тоже глядит на него. А оно–то на месте не стоит.

Живущие у зимовья синички и поползни почти не обращают на нее внимания. Под корой ковыряются, цивикают, туда–сюда летают, а в ее сторону даже и глаз не кинут. Не боялись совы и собиравшиеся на берегу реки белые куропатки. Известно, куропатки, глухари, рябчики — большие любители покопаться в гальке. Эти камешки помогают им в пищеварении. Как–то я наблюдал за куропаткой на дороге, по которой только что прошел бульдозер. Он выравнивал бровку и открыл целые россыпи камешков. Куропатке их нужно было десяток, ну, может, немного больше. Я набрал бы их за одну–две минуты. Она же копалась больше часа. Ковырнет клювом, перевернет камешек, посмотрит на него, качнет головой — не подходит, мол, и ищет снова. Наконец как будто бы удовлетворилась. Взлетела и, описав дугу, опустилась на дорогу… собирать камешки.

Еще осенью я попросил знакомого бульдозериста подрезать у меня небольшой холмик. Получился отличный галечник с ровной площадкой, обрывчиком и даже маленьким козырьком. После снегопадов я расчищаю его деревянной лопатой. О моем галечнике уже знают птицы и звери. Почти каждое утро сюда заглядывают суетливые куропатки и степенные глухари. Интересно, что куропатки прилетают все вместе — и петухи и курочки, а глухари порознь. Иногда на галечник заглядывает заяц, а однажды завернул лось — посмотреть, что это за пятно темнеет среди снежных сугробов.

Как–то утром я возился с дровами и вдруг слышу, мои куропатки заклекотали. У них это бывает. Расшумятся на перемену погоды или испугаются чего. Куропатки закричали «ве–ве! бе–бе–бе–блек!», захлопали крыльями и стихли. Наелись, думаю, и улетели. И внимания не обратил, что сова с лиственницы тоже исчезла.

Занес я дрова в избушку и направился к реке за водой. Иду, ведром брякаю. Вдруг из–за деревьев навстречу сова. Не долетев нескольких метров, уселась на ивовую ветку и начала пристально всматриваться мне в лицо. Я на нее:

— Кыш отсюда!

Она крыльями взмахнула и пересела еще ниже. Что это с ней? Мне в голову полезли разные рассказы, в которых животные ищут помощи у человека. Я никогда не верил этому, но ведь сова чуть ли не в руки просится.

Смотрю на птицу. Все у нее в порядке. Крылья целые, длинный полосатый хвост на месте. Вот только на лапах что–то краснеет. Словно по ним кровью мазнули.

Сова наклонилась так, что ее ярко–желтые глаза оказались совсем рядом, и вдруг как закричит: «кик–кик–кик!» Потом клювом щелк–щелк.

— Да иди ты отсюда!

Ведро громыхнуло, птица сорвалась с ветки и улетела на свою лиственницу. Там она устроилась на вершине и принялась чистить клюв.

Подхожу к галечнику и вижу, под обрывом лежит растерзанная куропатка. Вокруг перья. Снег и камни в крови. Оказывается, сова не помощи просила, а совсем наоборот. Поймала куропатку и, заметив мое приближение, кинулась защищать добычу. Не звякни я ведром, чего доброго, бросилась бы на меня.

Отнес воду домой, возвратился, а куропатки нет. Неужели сова успела унести? Нет. Сидит, голубушка, на старом месте и дремлет. Так куда же подевалась куропатка? И был–то я в избушке не больше десяти минут — подбросил дров и налил воды в кастрюлю. Осматриваю растущий рядом с галечником тальник и вдруг замечаю пропаханную в снегу борозду. Выдра! Точно, она! У выдры на лапках перепонки, и поэтому ее след с другим не спутаешь. Канавка добежала до промоины и оборвалась у самой воды.

ОЛЯПКИНА ПАМЯТЬ.

В ноябре рассвет приходит поздно. Уже восьмой час, а за окном сплошная темень. Дрова давно прогорели, таившийся у порога холод полонил избушку и начинает пробираться в спальный мешок. Просыпаюсь от этого холода и какое–то время лежу, прислушиваясь к звукам, что доносятся из–за толстых бревенчатых стен. Сначала ухо ловит только шум ветра в вершинах лиственниц да погулькивание близкого переката. Но вот откуда–то долетает еле слышное: «блек–блек–блек!» Это кричит выбравшийся из снежной лунки краснобровый куропач. Выспался, проголодался и торопит стаю. Я даже представляю, как он стоит на пригорке, вертит головой и дергается всем телом.

«фуг–фуг–фуг» — прошумело над самой крышей. Показалось, даже воздух качнулся у моего лица. Куропатки минули просеку, на которой стоит избушка, обогнули лиственничную гривку и опустились в тальниковых зарослях. Это совсем рядом, в метрах четырехстах. Там глубокий снег, и, на мой взгляд, куропаткам совершенно не к чему гонять на ночлег за реку. Но птицы осторожничают.

Пугает шум недалекой реки? А может, зайцы? Эти зверьки набили в тальниках большие тропы и всю ночь носятся по ним.

«Тук–тук–тук–тук! цвик–цвик!.. тук–тук–тук–тук!..» И постукивание и цивиканье принадлежит двум черноголовым синичкам, что держатся у моей избушки с самого лета. Не пойму, отчего их только две. Возле жилья всегда можно найти какую–нибудь поживу. Но, кроме этих синичек, кедровки и красноголового дятла желны, за всю зиму у избушки не появилось ни одной птицы. Наверное, чужаки предпочитают не нарушать установленных границ.

Вчера я сварил пшенную кашу, половину съел, а остальное пересыпал в миску и выставил на холод. Выносил еду уже в сумерках, а синички, гляди, отыскали!

Они цвиркнули и замолчали. Даже кашу перестали клевать. Может, наелись?

«Так–так–так–так!..» Удары тяжелые, но не частые, словно кто–то старательно заколачивает в крышу длинный гвоздь. Это кедровка. Прилетела, выжила синиц и принялась набивать зоб.

Нет, так дело не пойдет. Освобождаю из спальника руку и барабаню пальцами по стеклу. Кедровка притихла, но вскоре застучала снова. Хитрая птица знает, что через окно я ее не достану. Пока не скрипну дверью — не улетит. А если и улетит, то недалеко. Спрячется за ближней лиственницей, словно и нет ее. Вот когда наестся — другое дело. Начнет орать на всю тайгу, как будто она здесь самая главная.

«Фью–твить–твить! фью–твить–твить!» — веселая переливчатая песенка родилась у самого окна и тут же растаяла. Даже кедровка притихла и тайга не шумит. Плеснула вода, звякнула льдинка, и снова: «фью–твить–твить! фью–твить–твить!» Поет хозяйка студеной реки Фатумы — оляпка. С виду она похожа и на скворца и на дрозда немного, а вот хвост, как у поползня, кургузый. Сначала оляпка жила у старой вырубки. Я часто встречал ее, когда проходил мимо. Но осенью рыбаки перегородили реку железной сеткой, вода свернула в сторону и потекла по новому руслу. Целый месяц я не видел оляпку и уже забыл думать о ней, как вдруг вот так же на рассвете проснулся и услыхал ее песню.

Дело в том, что вчера я упустил под лед ковшик. Закопченный, с надломленной ручкой и отбитой эмалью. Набирал им воду из небольшой продушины. Там мелко, ведром не зачерпнешь, а он обледенел и выскользнул из рук. Проплыл чуть–чуть и остановился. Покачивается совсем рядом, а в валенках не достать. Пока бегал переобуваться в резиновые сапоги, его унесло под лед. Пришлось возвращаться за топором и рубить огромную прорубь–полынью. За ночь она взялась льдом только наполовину, а утром прилетела оляпка. Наверное, поверила, что полынья появилась здесь сама собой и не замерзнет до конца зимы.

В тот день я натаскал с обрыва камней и устроил как раз напротив окна настоящий перекат. Узкий, быстрый, даже с маленьким водопадом. Не знаю, где гуляла оляпка, пока я возился с булыжниками, но стоило мне уйти в избушку, как она промелькнула над берегом и плюхнулась в воду. Там место не так чтобы очень уж мелкое — оляпке по шею. Казалось, сама птица была ошарашена такой глубиной: какое–то время сидела в воде и не двигалась. Точно так же ведет себя отчаянный мальчишка, прыгнувший с берега в ледяную воду. Обожгло его как кипятком, воздух застрял в горле, не может шевельнуть ни рукой ни ногой, но виду не показывает. Даже пробует улыбнуться.

Оляпка чуть посидела, качнула головой и отправилась под воду. Не нырнула, как утка, и не провалилась, как камешек, а просто взяла и пошла. Вот вода ей до клюва, до глаз, наконец скрылась и темная шапочка.

Выскочила она из воды секунд через пятнадцать. Стоит на льдине, пританцовывает, а в клюве рыбка. Я бываю здесь по нескольку раз на день и никогда ни одной рыбки не замечал. Оляпка не только увидела, но еще и поймала.

Я часто наблюдаю за оляпкой и успел к ней привязаться. Такая уж она звонкоголосая и поворотливая — диву даешься. Только плохо, что все время одна. К тому же недоверчива, как ни одна птица в тайге. Чуть скрипнешь дверью — промелькнула и скрылась за излучиной. Где она прячется — не представляю. И пока я у берега, к перекату не подлетит.

Мне кажется, виноваты кочевавшие здесь когда–то оленеводы. Был у них обычай пришивать к одежде детей перышки этой птицы. Мол, если кто носит такой талисман, станет, как и оляпка, ловким, веселым и удачливым. Лишь родится сын или дочь, отец ружье в руки и на реку…

Давно это было. Люди об этом обычае забыли, а оляпка, наверное, помнит.

МОСТ.

Мост, что за нашим поселком, никаких особенных чувств у меня не вызывает. Ну, бегают по нему машины, ходят люди. Кто–то там перила сломал, кто–то с моста на лед свалился. А так ничего, мост, и ладно.

Однажды я почти месяц прожил в тайге. Сначала хорошо было. Лес, простор. Здесь тебе рыбалка, здесь и охота. Потом заскучал. Сны всякие пошли, в транзисторе батарейки сели, и вообще на люди захотелось. Я даже не все капканы после метели поднял. Проснулся пораньше, один котелок чаю в аппетит выпил, другой про запас, чтобы в дороге не так скоро пить захотелось, и домой.

Бегу на лыжах, по сторонам поглядываю. На осыпи соболь наследил, у тальников куропатки тропы набили, на старой вырубке снежные бараны копанок наделали.

И вдруг за молодым лиственничником я увидел мост. Да–да, настоящий мост! И не малый — на двух быках и метров пятнадцати длиной. Хотели в этих краях лес брать, да передумали, но мост выстроить успели. Дорога к нему кустарником заросла, подъезды водой размыло, а он стоит, ждет чего–то. На целехоньких перилах снег валиком лежит, накат вес паровоза выдержал бы, но никому до моста нет дела. Даже лиса, что прямо к мосту цепочку следов вела, не захотела им воспользоваться. Возле самого моста по откосу на лед спустилась, на другую сторону реки перешла и дальше отправилась по своим лисьим делам.

Хоть не по пути мне было, да и времени в обрез, а развернул я свои лыжи, на мост забрался, туда–сюда по нему прошелся, снег с перил сбил, прокричал что–то так громко, что кедровки шарахнулись. Пожалел я этот мост, что ли?


ДЕКАБРЬ.

В декабре день, что хвост у поползня. Здесь его начало, а совсем рядом и конец. Низкое небо затянуто белесыми тучами. Проглядывающее сквозь них солнце красным шаром катится по сопкам. Стылое, неуютное.

Ни птичьего посвиста, ни звериного поскока. Даже извечного стража — черного ворона и то не видно.

Иней от дыхания собирается на ресницах, бровях, куржаком зависает на шапке. Чуть прошел — и стоп. Ничего не видно. Приходится выпрастывать руку из теплой варежки и убирать снежные наросты. Поэтому–то северяне издавна обшивают головные уборы мехом росомахи. Он не заиндевеет и в самый лютый мороз…

Занесенные снегом Горелые озера напоминают широкие, чистые поля. Не верится, что подо льдом плавают оранжевоперые хариусы, щелкают челюстями ненасытные ручейники, поигрывают лакированными боками водяные блошки. К середине озера тянется цепочка лисьих следов. Осенью охотники ранили гагару, но достать не смогли. Серой Шейкой плавала она по все уменьшающейся полынье и, наверное, с надеждой выглядывала своего деда–спасителя. Дед не пришел, и сейчас гагара темнеет, вмерзшая в лед. Лисица учуяла поживу, подобралась, но много выгрызть не смогла. А может, кто–то помешал.

Следом за лисой к гагаре прискакал заяц. Старый беляк уже знал вкус дичи. В прошлом году он наскочил на попавшую в силки куропатку. Сначала он выгрыз у застывшей птицы набитый вкусными почками зоб, затем построгал и мяса.

Шел по тайге охотник, глянул — глазам не поверил. Лежит на снегу половина куропатки, а вокруг россыпь заячьих следов.

— Вот так чудо! — воскликнул он. — Сколько живу, » чтобы заяц охотился за куропатками, вижу впервые.

Но другим охотникам об этом не рассказывал: засмеют.

Возле гагары косой задерживаться не стал. То ли слишком уж глубоко вмерзла, то ли пахла рыбой. Обнюхал разбросанные вокруг перышки и ускакал в тальники, что тянутся вдоль вытекающего из озера ручья.

На рассвете там остановилось небольшое стадо лосей. Два крупных быка, лосиха и лосенок. Лосиха с малышом наелись горьковатых веток и теперь лежа пережевывали–жвачку. Быки стояли рядом. Тихие, смирные. Тот, что ближе к ручью, раз за разом встряхивал головой. Пришло время сбрасывать рога. Левый рог отвалился еще вчера, а вот правый держался крепко, выворачивал голову на сторону, и лось чувствовал себя неудобно. Другой бык уже растерял рога и стал донельзя похож на лосиху. Только покрупнее и потемнее.

Многие считают, что рога лосю нужны для того, чтобы–сражаться с росомахами, волками да медведями. У меня в охотничьей избушке висит красивая картинка. Разъяренный лось поддел на рога матерого волка. Другой волк, уже убитый, лежит на снегу. Третий, испуганно озираясь, удирает во все лопатки.

Заглянувший ко мне в гости старый эвен увидел картинку и давай возмущаться:

— Зачем неправду рисовать? Волк на сохатого никогда спереди не нападает. Он к нему сзади подбирается. Улучит момент, прыгнет и огромный кусок мяса из паха выхватит. Походит, походит лось, кровь из него вытечет, он и ляжет. А те волки, что перед мордой крутятся, близко не подступают. Они только отвлекают его маленько. У лося знаешь какая сила в ноге! Он что медведя, что волка насквозь пробить может. А рога лосям только осенью во время гона и нужны.

Волки — самые умные звери в тайге. Они даже «разговаривают». Увидят лося, соберутся в круг и стоят носом к носу, как будто совещаются. Потом все вдруг разбежались. Кто туда, кто сюда, а остальные в засаду. Подкрадутся к лосю и долго смотрят. Это они решают — стоит ли связываться? Если лось слабый — нападают. А если бык жирный, сильный — не тронут. Зачем рисковать без толку? Когда охота не получилась, волки сбегаются и давай друг на друга наскакивать. Прыгают, толкаются. Это они нервное напряжение так сбрасывают.

А то в декабре к оленьему стаду медведь пришел. Но оленей не тронул, только попугал и за перевал подался. Самая зима, ему бы в берлоге лапу сосать. И ягод осенью было много, жиру он набрал. Почему же шатался? Пошли мы против следа и на сопке берлогу нашли. Оказывается, волки беду сотворили. Медведица с пестуном рядышком залегли, они их и подняли. Два волка медведицу кружили, а на пестуна вся стая набросилась…

Вот видишь, они еще раньше знали, что с медведицей не сладят. Два волка ее отвлекли, а остальные пестуна в сторону отбили и разорвали…

Этот художник, наверное, сохатого в тайге и не видел. Походил только по зверинцу…

ПОЧТИ СКАЗКА.

Невенкай — речка маленькая, и все на ней маленькое. В омутах хариусы маленькие, на берегах тальники низкие, в тальниках зайцы — ну прямо гномики в белых шубках.

Всю ночь зайцы паслись в долине, а под утро убегали на Баранью сопку. Там у них уютные спальни–дневки.

Осенью ушастиков собиралось больше двух десятков, а до весны доживало совсем немного. Беда в том, что у тропы, по которой зайцы любили спускаться к реке, лиса устраивала засидки. Обычно лиса больше надеется на свои ноги. Эту же, наверное, старость или недуг заставили охотиться из засады.

Вдоль канавы да за кустиками подбиралась она к камням и затаивалась. Ждет час, ждет другой. Глядишь, отправляется заяц на жировку. Ушки на макушке, большие глаза вовсю глядят, нос воздух нюхает. Не крадется ли росомаха, не принесет ли ветром лисьего или соболиного запаха? Не летает ли над сопкой голодная сова? Прыжков пять сделает, станет столбиком и слушает.

Кажется, можно дальше бежать. И только он приблизится к камням, как навстречу лиса — словно рыжий вихрь налетит на бедного ушастика и унесет в кусты…

День–второй не появляются зайцы у камней — бедой грозят они. Но слишком уж коротка у зайцев память. Глядишь, снова их туда потянуло, как будто другой дороги нет…

Шел я однажды к дальнему зимовью и на то место, где лиса пировала, наткнулся. Осталось от зайца ухо с черным–кончиком и несколько комков шерсти.

Шагах в двадцати снова следы лисьего разбоя. Здесь даже уха не осталось.

Нет, этому нужно положить конец, решил я. И насторожил под кустом кедрового стланика капкан. Через неделю возвращаюсь. Где же тропа? Снег кругом. Всех зайцев пат–рикеевна выловила, что ли? Но нет, есть тропа. Только ведет она совсем в сторону, и как раз к тому кусту, у которого я насторожил капкан. Обогнул камни и охнул.

Вокруг куста снег выбит, сам куст помят, а под ним огромная лисица лежит. Уже и припорошить ее успело. А заячья тропа, не добежав до куста, разделяется на несколько тропинок. Они огибают лежащего зверя и снова сбегаются. Таких ручейков–тропинок я насчитал шесть. И чем ближе к лисе, тем они свежее.

И представилось мне. Ночь. Мороз такой, что слышно, как на речке пощелкивает лед. Над Бараньей сопкой висит луна. Тени от камней черные, сочные. У стланика извечный зячий враг лежит, и ушастые малыши ведут вокруг него торжественный хоровод.

СТОЛОВЫЕ И СПАЛЬНИ.

На лапках гуляющей вдоль полыньи оляпки намерзли ледышки–шарики. Бегает она по припаю и выстукивает имиг как кастаньетами: «чок–чок–чок». Но оляпке что? Полынья1 теплая, глубокая. На самое дно нырнет — льдинки и растают. А есть захочет — поймает личинку или маленькую рыбку, уже и наелась. Сытому мороз не страшен. И ночует у реки. Вода подо льдом упала, и получился маленький грот. Чем не спальня?

Под скалой желтеют кусты вейника. Здесь птичья столовая. Прилетела чечетка к скале, уронила колосочек на снег и принялась вылущивать зернышки. А чтобы не так мерзнуть, опустила крылышки, хвостик поджала, голову наклонила. Из клювика у нее тепло идет и остается под перышками. Сама из себя шалашик построила. Хоть не очень тепло, а терпеть можно.

Горностай вышел на охоту рано. Увидел распушившуюся чечетку и сразу в снег нырнул. Снег мягкий, словно пух. Минуты не прошло, а зверек уже под чечеткой. Еще миг, и… К счастью, птичка успела вылущить колосок и как раз взлетела. Горностай аж цыркнул от злости.

Но не всем птичкам так везет. Рядом с колосочком разбросаны серые перышки синички–гаички. Так что не одни птицы у зарослей вейника столуются.

Недалеко от распевающей у полыньи оляпки остановилась лиса. Стоит и смотрит обиженно. Может, из–за того, что оляпка каждый день ест рыбу, а она нет?

Следом за лисой явились три гаички. Подождали на лиственнице, когда патрикеевна насмотрится на оляпку, и полетели следом.

Вот новость! Синицы с лисой компанию водят. Понятно, когда они летают за поползнем или дятлом. Там хоть оброненных личинок подберут. А здесь?

Лиса поднялась на откос и вдруг, взвившись рыжей волной, упала на снег. Через мгновение стоит у лунки и держит в зубах полевку. Большую, серую. С одной стороны полевкина голова выглядывает, с другой торчит короткий подергивающийся хвост. Лиса ее давнула и сразу же проглотила. Лишь несколько капелек крови упало на снег. Эти–то капельки и привлекли синичек. Лиса в сторону, они тут как тут — клюют капельки. У выглядывающего из–под снега камня лиса остановилась и, по–собачьи задрав ногу, поставила мочевую точку. Моя, мол, речка, и нечего другим лисицам здесь охотиться. Синички и возле камня присели и поклевали желтого снега: у них сейчас белковое голодание.

А горностай от вейника направился к темнеющей под обрывом коряге. Нырнул под нее и скоро показался с яичком в зубах. Здесь у горностая кладовая. Он с осени устроил вдоль реки небольшие склады. Там хариуса спрятал, в другое место землеройку, здесь вот два яичка дрозда. Разгрыз, съел и, облизнувшись, ускакал по откосу.

Сразу же за скалой небольшая лощина. Сверху она заросла пышным стлаником и небольшими лиственницами, снизу — ивами. Одно деревце забралось в сочащийся из лощины родничок, и его ветки покрылись кристаллами инея. Весь снег под ним усыпан темными пятнышками. Это застывший помет мелких птичек. Видно, собирались здесь чечетки да синицы много раз. Но зачем? Еды в лощине никакой. Может, спали? Так место не самое уютное. И сквозняк вдоль речки, и ветки такие, что не спрячешься.

Только в сторону отошел, сразу же стайка чечеток на иву опустилась. Расселись, немного поцыкали и притихли. Кажется, и на самом деле устроились спать. А чечетки немного подремали и вдруг одна за другой посыпались в снег. Оказывается, родничок вырыл под берегом пещеру и устроил птичкам небольшую спаленку. Вода в ней по полу струится и все помещение согревает. Даже парок из дырочки, в которую птицы нырнули, струится. Словно гном топит свою избушку. Сидят чечетки на ивовых корнях, глаза прикрыли. Тепло, уютно.

Спокойной ночи, птички–малышки!

ГОРКА.

Еще день назад в тайге было сто дорог. По тальникам заячьи тропы и лосиные наброды, в лиственничниках беличьи поскоки и соболиные двухчетки, на реке лисьи строчки, горностаевы перескоки, извилистые канавки выдр и словно рассыпанный рядочком бисер — следы маленьких мышиных лап. Ночью поднялась метель и в один мах загладила все звериные пути–дорожки.

Случись такое у людей, сразу же нагнали бы разных машин, взяли в руки лопаты, глядишь, к обеду — снова кати куда хочешь.

Звери же не торопятся. Сейчас любой след свежий. Чуть проскочил, и пожалуйста — всякому понятно, где тебя искать. Не лучше ли затаиться да подождать, когда на это отважится кто другой? Сидят и выжидают. Есть хочется, но терпят.

А что, если помочь зверям проложить первую дорожку? Ведь бегают же по моему следу белки, соболи, зайцы и даже лоси. Никогда не думал, что оставленные узкими лыжами канавки могут приглянуться лосям. Ноги–то у них какие! До того длинные — кажется, любой снег нипочем. Шаг сделал — и три метра прошел. Так нет же, выберутся на лыжню и месят ее, словно другой дороги им нет. А олени выстраиваются на лыжне в длинную цепочку и маршируют, ступая след в след. Один раз прошли — вся лыжня в глубоких колдобинах, того гляди ногу сломаешь. Приходится сворачивать и торить новую лыжню…

Прикрываю поплотнее избушку, встаю на лыжи и спускаюсь к реке. Ветер обломал склонившиеся над нею ивы и разбросал ветки по всему руслу. Возле них уже суетится стайка куропаток: тальники давным–давно общипаны.

Куропатки заметили меня, но улетать не торопятся. Подпустили шагов на десять и, вытянув шейки, бросились наутек. С виду напуганные, но вот одна остановилась у торчащей из снега ветки и принялась торопливо обрывать почки. Склюнула и побежала дальше, только одетые в перья унты–лапки мелькают. Через мгновение у той же ветки остановилась другая куропатка…

Наконец куропатки поднялись и полетели в низовья Фатумы. Значит, сегодня будет хорошая погода. Я давно заметил, перед ненастьем птицы летят вверх по реке, а в вёдро — наоборот.

Провожаю куропаток взглядом и заворачиваю в узкий распадок. На крутых его склонах не растет ни деревца, только в самом конце темнеют две полосы ольховника. Где–то в них прячется беляк. Наверняка ему нет еще и года, но храбрости зайчишке не занимать. Все здешние зайцы на дневку поднимаются высоко в сопки, этот же то ли ленится, то ли не знает, где найти более надежное пристанище. Еще по первому снегу я случайно вспугнул его, он сделал маленький круг и минут через пятнадцать возвратился в ольховник, — круг старого зайца не пробежать и за час. Храбрым же зайчишку я считаю потому, что несколько раз на его тропинке замечал аккуратный лисий следок. Она промышляет где–то неподалеку и очень часто заглядывает в распадок. Другой из–за таких визитов давным–давно переселился бы за перевал, а этот не испугался.

Заяц любит гулять по моей лыжне, так что первую дорожку я проторил для него.

Выбираюсь из распадка и дальше иду через ивняковые заросли. Здесь владения крупного горбатого лося с необыкновенно длинной серьгой. Неделю назад он сбросил рога, и один из них лежит сейчас у меня в избушке. Я мечтаю найти другой.

В конце ивняка под крутой двугорбой сопкой белеет тополиная роща. Нижние ветки на деревьях целые, а верхние обгрызены. До них метров десять. Даже для лося это слишком высоко. Я долго недоумевал, как это могло произойти, пока однажды с сопки прямо в рощу не скатилась снежная лавина. Она обнажила весь склон и засыпала тополя чуть ли не до самых верхушек. Уже в следующую ночь над рощей разгуливали зайцы и лоси и с аппетитом поедали ароматные ветки.

Возле глубоких лосиных лежек делаю небольшую передышку и прямо на лыжне оставляю полпачки соли «Экстра». Завтра лось придет сюда, учует запах соли и полакомится.

А вот и первый звериный след. Лисица, Спустилась с перевала, обогнула тополиную рощу и направилась к реке. Мне хочется проследить кумушку, но для этого нужно выйти на открытое место, а это мне сейчас ни к чему.

Еще с полкилометра — и буду у переката. В прошлый.

раз я встретил там целое семейство выдр: маму и двух малышей. Сначала они носились взапуски по льду, потом вскарабкались на берег и устроили в снегу свалку.

Наигравшись, выдра легла на живот и покатила вниз. Не успела она выбраться из воды, следом ринулись малыши. У первого получилось нормально, а второго развернуло и бросило на камни. Он, наверное, ушибся, потому что какое–то время сидел и сердито посматривал на горку, но вскоре подхватился и начал карабкаться вверх.

Я пристроился за кустом, надеясь всласть понаблюдать за играющими зверьками, но появилась оляпка и все испортила. Обычно эта птичка держится у самой воды, а сейчас ее занесло выше деревьев. Я даже не сразу узнал ее. Налетела бесенком, свистнула «фью–твить–твить!» и бросилась наутек. Выдры, как булыжники, посыпались в воду, и через мгновение ледяная горка опустела.

Стряхиваю снег и иду вдоль обрыва. Подо мною клокочет черная и, как ни странно, просвечивающая до самого дна вода. В ней видны похожие на спящих налимов камни, пучки водорослей, прикипевшие ко дну куски льда.

Огибаю стоящую у обрыва лиственницу и попадаю на лисий след. Как раз там, где выдры устраивали потасовку, строчка лисьих следов делает петельку и обрывается. Снимаю лыжи и, стараясь не затоптать следы, подхожу к горке. Это, собственно, не горка, а застывший ручей. Вода сочилась из–под корней поваленного дерева и, стекая вниз, замерзала. В одном месте лед сильно вспучился, поэтому–то выдренок и полетел на камни.

Смотрю, куда же девалась лиса, и вдруг замечаю отпечатки ее лап у самой воды. Значит, не далее как сегодня утром она тоже скатилась с этой горки. Наверное, почуяла выдр, захотела пройтись по их следу, неосторожно ступила на лед и покатила прямо в воду. Представляю, до чего испугалась.

А может, увидела, как выдры сигают с обрыва, позавидовала им и решила попробовать сама? Выдры–то могут кататься каждый день, а ей нельзя? Что она, рыжая?

ВЧЕРА И СЕГОДНЯ.

Вчера, уставший, голодный, промороженный насквозь, я еле добрел до избушки. Не помню, как колол дрова, разжигал печку, ходил к реке за водой. Очень хотелось спать, и даже после трех кружек чаю не мог согреться.

Но утром поднялся бодрый и сразу отправился за оставленным на полпути рюкзаком. Вышел к реке и замер. Казалось, еще шаг — и окажусь в сказке. Укрытые снежными шапками пни похожи на диковинные грибы, стог сена превратился в избушку бабы–яги, а вешала для рыбы — не вешала, а ворота в снежное королевство.

И, словно приветствуя новый день, у дымящейся полыньи танцует неугомонная оляпка.

Вчера я проходил здесь, был такой же день, так же сияло солнце, искрился снег, вызванивала льдинками оляпка, но ни грибов–пней, ни сказочной избушки, ни ворот в снежное королевство я не заметил.

Наверное, вчера другим был я.

КАМЕНЬ.

На склоне сопки камень лежит. Огромный, черный, замшелый. Вокруг лиственницы, ветром покореженные, жухлые кустики черной смородины на морозе стынут, и где–то в поднебесье ворон заунывно кричит: «крун! крун!».

Посмотрел я на камень и подумал: «До чего же ты холодный и угрюмый. Как и сам Север. Будь художником, я не одинокое дерево на скале изобразил бы, а камень этот. Вот уж действительно — символ Севера».

Поднялся я выше, еще раз на камень оглянулся. И не узнал его. С солнечной стороны он светлый, теплый. Прожилки в камне розовыми и изумрудными лучиками играют. Под его защитой кустик брусники, лиственница маленькая пригрелись. Славно им тут, уютно.

Солнце, оно такое… — даже бездушный камень добрым делает.

ВСТРЕЧА С ВЕСНОЙ.

На полпути к моей охотничьей избушке лежит тополь. Весенний паводок принес его откуда–то с верховьев реки и выбросил на песчаную косу. Но дерево и не думало погибать. Оно пустило новые корни и теперь растет лежа.

Я всегда останавливаюсь здесь, потому что на дереве удобно сидеть, и еще потому, что тополиные листья и ветки похожи на яблоневые. В детстве у нас был небольшой яблоневый сад, и теперь, глядя на тополь, я вспоминаю сад, отца с матерью…

Летом никто, кроме меня, тополем не интересуется. Зимой сюда часто заворачивают лоси и зайцы. Им по вкусу горьковатая тополиная кора, и они уже обгрызли половину веток.

Однажды в конце декабря я возвращался с охоты. Два дня бродил по тайге, но ни единого перышка не добыл. Сильный мороз загнал под снег куропаток и глухарей, и они отсиживались в глубоких лунках.

Рыжая полевка нерасчетливо выскочила на мою лыжню. Пробежав метров пятнадцать, она присела отдохнуть, да так и застыла…

Я развел у тополя костер, набил снегом котелок и в ожидании чая принялся рассматривать почки, похожие на «медные» пульки. Не верилось, что за тонкой стенкой чешуек прячутся самые взаправдашние листочки, с черешками, прожилками, острыми вершинками. Как только они выживают на таком морозе?

Костер разгорелся. Тепло дотянулось до ближней ветки, и вдруг почка стала увеличиваться прямо на глазах. Может, чудится? Нет. На соседней ветке почки–пульки остались такими же, как и раньше, а на этой выросли почти вдвое. Неожиданно крайняя почка выкатила желтоватую слезинку и лопнула. Жесткие чешуйки разошлись в стороны, приоткрыв пучок бледно–зеленых листочков. Каждый из них свернут в плотную трубочку. Они топорщились и тихонько шевелились, словно никак не могли собраться с духом.

Но вот самый отчаянный развернулся. За ним под чешуйкой приподнялся второй, третий… Наверное, пламя костра показалось им щедрым весенним солнцем, и они доверчиво потянулись к нему.

Поймав отошедшую в сторону чешуйку, я размял ее между пальцами. Она была клейкой, и на руке остался зеленоватый след. Чешуйка источала тонкий пряный аромат только что распустившейся весенней листвы. Он был сильнее запаха костра.

Не веря себе, я поднял голову и оглянулся. Закостенелые от мороза лиственницы темным частоколом окружили песчаную косу. Веточки основательно обглоданных куропатками тальников больше походили на железные прутья, чем на живые растения. Холод был такой, что при дыхании склеивались ноздри, а на ресницах то и дело накипали кристаллики инея.

А здесь, у костра, одна за другой раскрывались тополиные почки и плыл пьянящий запах весны.

ЗАЯЧЬИ ДОРОЖКИ.

Летом зайцы бегают по тайге как попало, зимой по тропам. В верховьях реки Чуританджи таких троп семь. Три ведут на сопку, две к сухому ручью, одна в Медвежий распадок и последняя — по моей лыжне. Правда, случается, заяц свернет к выглядывающему из–под снега кусту или сломанной тополиной ветке и проторит новую дорожку. Но разве это тропа? Через неделю от нее не останется и намека.

Когда вдоль Чуританджи прошло оленье стадо, вся долина преобразилась. Там, где раньше лежал пушистый снег, темнеют разрытые до самой земли ямы–копанки, везде валяются ветки, клочья сухой травы. На опушке, куда все заячьи следы сходились, олени вытоптали поле, хоть в футбол играй.

Ну, думаю, теперь зайцы разгуляются. Скачи куда вздумается. Ан, нет. Дня через три выпала небольшая пороша, и вижу, зайцы своих троп бросать и не думали.

Вот здесь раньше они ныряли под наклоненную лиственницу, и сейчас их след туда тянется. В другом месте тропа делала петлю вокруг карликовой березки, теперь того куста нет и в помине, а петля осталась.

Постойте, а может, зайцы и летом по дорожкам бегают, да только.мы их разглядеть не можем?

ДОБРОТА.

У Соловьевских покосов Витька Емец нашел преогромную лиственницу. Только ручей перешел — здесь и она. Как увидел, так и понял:

— Да это та же самая, что полгода ищу. Давно в столовой просили колоду под мясо сделать, но все подходящего бревна не случалось.

На другой день выпросил он у соседа пилу «Дружба» и приехал туда. Наверное, с полчаса пилил, с четырех сторон заходил, три клина вырезал, пока свалил.

Ухнула лиственница на землю, гладким боровом легла, а середка–то открылась гнилая. Пнул в сердцах Витька лиственницу сапогом:

— Вырастет же такое. Тысячу лет прожила, а все попусту.

Пилу на плечи взвалил и возвратился к машине.

…В то лето дождей почти не было. Брусника сначала взялась богато, но к августу пожухла. Взрослые, куда ни шло, без ягод обойдутся. А вот детский сад без брусники не оставишь. Собрались родители и отправились на поиски. Искали–искали — все попусту, даже донышек не прикрыли. Уже по пути домой решили на Соловьевские покосы заглянуть. Через ручей перебрались и как раз на сваленную Емцом лиственницу вышли. Она, оказывается, не полностью на землю легла. Сучья у нее не малые, вот на них и зависла. А в просвете брусника — глаз не отвести. Налилась, крупная, сочная.

С полведра там набрали и принялись другие поваленные деревья искать. Как лежащую лиственницу увидим, так в ведрах и прибавится.

А вчера мы в детском саду елку устанавливали и к малышам заглянули. У них как раз полдник был. Сидит детвора, бруснику с сахаром ест. Вкусно! Сережа Емец, сын Витьки, рот ягодой набил, щеки соком вымазал, аж глаза от удовольствия прикрывает.

Пожелали мы малышам приятного аппетита.

Тепло в садике, уютно. За окнами мороз трещит, злой ветер гуляет. Нос высунуть страшно.

А там, у Соловьевских покосов, под снегом лиственница лежит, росточки брусничные от мороза прикрывает.

Станислав Михайлович Олефир.

Иду по тайге. Содержание.

Введение. ЯНВАРЬ. НАЛИМ. БУРУНДУК. ПОД СНЕГОМ. НОВОГОДНЯЯ ГОСТЬЯ. КУТОРА. БЕЛИЧЬЯ СПАЛЬНЯ. КЕДРОВКИНА ОДЕЖДА. ДЯТЛОВА ОСОБИНКА. ЛИСТВЕННИЦА. ЗОЛУШКА. ТАЛЬНИКОВОЕ ПОЛОТЕНЦЕ. ДРУЗЬЯ–НЕДРУГИ. ЛИСИЙ СОН. РАДУГА. ФЕВРАЛЬ. РОСОМАХА. СИНИЦЫ И ПОПОЛЗЕНЬ. ИВА. «КОПЕЕЧКА». МОЖЖЕВЕЛЬНИК. САЛКИ. БУЛЬКА. ОЛЯПКА. МАРТ ВЕСЕННИЕ ИГРЫ. ПОСЛЕ ПУРГИ. ЛЕТЯГА. НОРКА. ЛАБОН. АПРЕЛЬ. В ДОЛИНЕ ЗАНГЕЗУРА. КУКШИ, КЕДРОВКИ И ВОРОНЫ. РЫЖИЙ ХВОСТ. ВОРОН. НА СТОЛОВОЙ СОПКЕ. ГЛУХАРЬ. РЯБЧИК. ГУТТАПЕРЧЕВЫЙ СНЕГ. МАЙ. ФИЛИН. ИЗБУШКА НА ЛАКЛАНДЕ. ОЛЕНЕНОК. У СТАРОЙ ВЫРУБКИ. ЩУКА. КУРОПАТКА. УТКИ. КУЛИКИ. ВАСЬКИНЫ КЛЮЧИ. ЗУЕК И ТРЯСОГУЗКИ. ДРАЧУНЫ. ХИРУРГ. ПЛАВУНЧИКИ И ЧИРКИ. ДВА СТАРИЧКА. ПЕРЕВАЛ. ТРЯСОГУЗКИНЫ СНЫ. РОДНИЧОК. ИЮНЬ. БЕЛКА. ВОРОНЫ. СНЕЖНЫЕ БАРАНЫ. ЛИСИЦЫ И УТКА. ХАРИУС. А ЕСЛИ ЭТО ЛЮБОВЬ! ПЕРЕВОСПИТАННЫЕ ВОСПИТАТЕЛИ. ЛОСИ. ЗАЯЦ. НАСЕКОМЫЕ. КОСТЕР. ТАНЦУЮЩАЯ ТУЧКА. КУКУШКИ И ТРЯСОГУЗКИ. ПРОСТРЕЛ. ГЛУХАРИ–БРАКОНЬЕРЫ. ИЮЛЬ. ЗАПАХ ВЕСНЫ. ПЕНОЧКА. СОЛОВЕЙ–КРАСНОШЕЙКА. ВАРАКУШКА. ДРОЗД. ЧЕКАН. ЛАСТОЧКА. ЖАВОРОНОК. ТРЯСОГУЗКА. КОНЬКИ. ТАЕЖНАЯ АПТЕКА. ТИХИЕ ОХОТЫ. ОТМЕТИНЫ. ЦЫПЛЯТА И УТЯТА. АНДРЕЙКИН КУРОПАЧОНОК. ОЗЕРО БУСИНКА. ТАНЦУЮЩИЕ ХАРИУСЫ. АВГУСТ. ГАГАРА, ТУРПАНЫ, КАМЕНУШКИ. БЕЛКА. ГРИБЫ. КЕДРОВКИНЫ ЗЛХОРОНКИ. ВОЛЧАТА. ВЕРНОСТЬ. КУКША. ХАРИУС И БАБОЧКА. ЧЕРНЫШ И БЕЛОГРУДЫЙ. ОБОРОТЕНЬ. НИНА. СЕНТЯБРЬ. КВАДРАТНЫЕ ДЯТЛЫ. ПЕРЕЛЕТНЫЕ ПТИЦЫ. БРУСНИКА. СЧАСТЬЕ КЕДРОВКИ. БУРУНДУК. КУЗЬКА–ПОЛИГЛОТ. ШАПКА. ОСЕННЕЕ. ДОВЕРЧИВОСТЬ. ОКТЯБРЬ. ПОДЕНКИ И ТРЯСОГУЗКИ. ПОЛЕВКИ, КОРОЕДЫ И МУХИ. ГРУШЛНКА И СТЛАНИК. ПАМЯТЬ. ЛИСИЦА. ЛИСИЙ СЕКРЕТ. ВОРОН. ПРОГУЛКА. ВАНЬКИ–ВСТАНЬКИ. НОЯБРЬ. ТАЕЖНАЯ ТАИНКА. СНЕЖНЫЕ БАРАНЫ. «КОРОЛЬ ГОРЫ». ГОРНОСТАЙ. ГОСТИ. ЭХ, ДЕТИ! СОВА И ВЫДРА. ОЛЯПКИНА ПАМЯТЬ. МОСТ. ДЕКАБРЬ. ПОЧТИ СКАЗКА. СТОЛОВЫЕ И СПАЛЬНИ. ГОРКА. ВЧЕРА И СЕГОДНЯ. КАМЕНЬ. ВСТРЕЧА С ВЕСНОЙ. ЗАЯЧЬИ ДОРОЖКИ. ДОБРОТА.