Рыбы России. Том второй.

Рыбы России. Том второй.

Рыбы России. Том II.

КАРП.

Cyprinus carpio L. В средней России — карп, карпия (преимущественно прудовая); в южных и юго-западных губерниях — короп, мелкие — коропчата, местами — подройчик, подрыйчик; на Волге, на Дону, на Кавказе и в Туркестане — сазан; в Астрах, губ. мелкий — лапыш, у донских казаков — сазомята. В низовьях Днепра и Днестра карпы меньше 10 фунтов — шаран, шаранец, саран, саранеи, — названия, принадлежащие собственно помеси речного коропа с карасем (С. Nord-manni). В Польше — карп, в западной — стопняк, в верховьях Вислы — цвик, мелкий — крочек. Карп-карась, помесь карпии с карасем (С. Kollarii) — карпик, ставной короп, по-польски — дубиль. Тат. и кирг. — сазан, калм. — беюрга-сазан, берёг-сазан\ арм. — тетсак; у ходзенов — харткд, у китайцев — лидза, лидзе. Я буду называть карпом безразлично как речной коренной вид, так и прудовую его разность, отличая, где надо, первый под названием сазана или коропа, а последнюю под названием карпии.

Рыбы России. Том второй

Рис. 1. Карп.

По своей величине и значению для рыболовов и рыболовов-охотников карп, бесспорно, занимает первое место между всеми рыбами своего семейства, которое получило от него название. Но в промысловом отношении, несмотря на то, что в южной России и особенно в низовьях больших рек бассейна Черного, Каспийского и Аральского морей карп ловится в огромном количестве, он не имеет такого значения, как, напр., лещ, сырть, тарань и вобла, и впрок до сих пор почти нигде не заготовляется.

Название карп, собственно, не русское, а так же, как все его европейские названия, происходит от греческого слова Xαρπσξ; — плод, которое, очевидно, дано по причине необычайной плодовитости этой рыбы. Впрочем, название карп, чаще — карпия, употребительно только в средней России и относится исключительно к карпам, живущим в больших прудах и озерах; в юго-западной России оно заменяется другим — короп, а в юго-восточной, на Волге и Урале, карп известен под киргизским названием сазана.

Настоящий речной карп, или сазан, очень красив. Он покрыт необыкновенно крупною темно-желто-золотистою чешуею, которая на спине темнее, с синеватым оттенком, а на брюхе светлее; кажется, будто по золотому полю он весь усыпан гвоздиками с темными шляпками. С первого взгляда карп, особенно молодой, имеет довольно большое сходство с карасем, но он не так высок в спине (вышина тела только вдвое более толщины), толще и длиннее и сразу отличается от последнего своими 4-мя толстыми и короткими усиками на желтых, необыкновенно мясистых губах, почти таких же подвижных, как у леща; усики эти сидят попарно с каждой стороны и оканчиваются кругловатыми, плоскими головками. Рис 2 Спинной плавник очень широк, шире, чем Глоточные у других карповых, и занимает почти всю зубы карпа заднюю половину спины, цветом темно-серый. Кроме ширины, он отличается очень крепким пилообразным, зазубренным передним лучом. Такой луч имеет спинной плавник мирона-усача, но у карпа такое же строение имеет и передний луч заднепроходного плавника. Все нижние плавники серовато-фиолетового цвета, хвостовой — краснобурый; глаза золотистые. Глоточные зубы, лежащие в глотке, имеющиеся у всех карповых рыб и служащие для перетирания твердой пищи, отличаются своей массивностью; их находится с каждой стороны по пяти, расположенных в два ряда. Молодые карпы, 2—3-летнего возраста, значительно площе, шире, горбатее и светлее взрослых, почему называются местами лапышами и горбыльками. Крупные карпы имеют почти цилиндрическое туловище.

Рыбы России. Том второй

Рис. 2. Глоточные зубы карпа.

Но как в цвете, так и складе тела карп, эта далеко распространенная и даже, можно сказать, одомашненная рыба, подвержена многочисленным и сильным видоизменениям. С одной стороны, встречаются разности с очень удлиненным, почти цилиндрическим телом, с другой — бывают карпы, по форме тела подходящие к серебряному карасю. Последние, по-видимому, все чаще встречаются в прудах и вообще в небольших замкнутых бассейнах, между тем как продолговатые карпы чаще встречаются в устьях рек, в море или в больших озерах.

Сюда относится т. н. венгерский, или продолговатый, карп (Cypnnus hungaricus), который водится в Нейзидлерском озере, также в устьях Днестра и Днепра, где достигает громадной величины. У днепровских рыбаков он известен, кажется, под названием морского коропа и кроме удлиненного туловища отличается ими по более черной спине и по синеватому мясу, которое притом всегда грубее и хуже вкусом, чем у обыкновенного.

В других русских реках эта порода, т. е. разность карпа, до сих пор не была найдена.

Из вариететов замечателен также горбатый карп (Сург. gibbosus), у которого спина сразу поднимается крутой дугою и потом до начала спинного плавника тянется прямою линиею. По-видимому, этот вариетет довольно распространен в южно-русских реках и отличается рыбаками от речного сазана под названием горбыля (в Саратовской губ.) или (неправильно) коропа (в верхнем течении Сев. Донца). Эти горбатые и широкие карпы темнее цветом и сильнее обыкновенных, но, по-видимому, малочисленнее последних и встречаются главным образом в крепких местах.

Рыбы России. Том второй

Рис. 3. Венгерский (продолговатый) карп.

В средней России, особенно в Балтийском бассейне, настоящий речной карп встречается довольно редко. Здесь преобладает прудовая карпия, разведенная в конце прошлого и начале нынешнего столетия во многих прудах крупных польских и великорусских имений и оттуда, б. ч. случайно, перешедшая во второстепенные реки и там размножившаяся. Этот прудовой карп б. ч. немецкого происхождения и отличается от речного более темным и зеленоватым цветом чешуй, шириною, менее тупою мордою, с еще более резким переломом к спине, чем у продолговатого карпа, а главное — необыкновенною выносливостью, в чем значительно превосходит настоящего речного сазана, или коропа, который в непроточных прудах размножается редко. В реках Балтийского бассейна, также в Москве-реке, Упе и многих других, даже в верховьях Дона, Воронежа встречается, по-видимому, почти исключительно немецкая карпия, местами уже смешавшаяся с коренным видом и своим родоначальником — сазаном.

Истоки Дона, принадлежащие имению графов Бобринских и образующие огромный пруд, с давних времен, много десятков лет, заключают в себе особую серебряную разность карпии, достигающую очень большой величины. Чешуя на этих карпиях (по словам покойного графа А. В. вывезенных его отцом из Германии), такого же цвета, как у серебряного карася, и не так толста и крепка, как у обыкновенных карпий, тем более сазанов. Это, однако, не помесь карпа с карасем, никогда недостигающая большого роста.

В Западной Европе встречаются также особые выродки прудовых карпий, т. н. зеркальные карпы, отличающиеся необыкновенно крупною и неправильно расположенною чешуею. В воде исключения попадаются там карпии почти вовсе лишенные чешуи. Помеси карпа с карасем занимают как бы средину между двумя видами и являются в весьма разнообразных формах. Общего между этими ублюдками то, что они никогда не достигают значительной величины, имеют усики, как у карпа, но значительно меньшие или по крайней мере более тонкие, а телом гораздо шире обыкновенного, даже прудового карпа и в этом отношении подходят к продолговатому — серебряному карасю. Кроме того, жаберные крышки у этих помесей не гладкие, как у карася, а бороздчатые. Вообще, по всем признакам, это, несомненно, ублюдки от карпа и карася. Одни из них по глоточным зубам, длине усиков и всего тела более приближаются к карпу, другие — к карасю, но между ними существует множество переходов. Обе помеси имеют в России почти такое же распространение, как и карп, но в средних широтах встречаются, по-видимому, чаще, чем на юге.

Первая помесь, более близкая к карпу, — Cyprinus Nordmanni, водится, впрочем, исключительно в реках Черноморского бассейна — в Днепре, Днестре и Буге, где называется шаран, шаранец или саранец, сарайчик, местами (по Днепру) — подроек или подрыек. Иногда у шаранца усики бывают даже длиннее, чем у карпа, хотя гораздо уже, а глоточные зубы совершенно сходны с зубами Cypr. Carpio. Цвет его, однако, значительно темнее, и иногда шаранец кажется почти черным. Сколько известно, в этих местностях он держится преимущественно по заливам и заливным озерам, также в проточных ставах, происходящих от запруживания речек, и; по свидетельству рыбаков, показывается в устьях названных рек весьма редко, б. ч. в тех случаях, когда от сильных дождей прорвутся плотины на побочных реках. Вообще он более придерживается болотистых вод, хотя не избегает (?) и мелких каменистых речек (в Крыму). Мясо шаранца обыкновенно отзывается тиной, а ростом он бывает не более 10 (?) дюймов при 2½ ф. весу. По всей вероятности, под общим названием шаранца смешиваются две разные рыбы — одна помесь речного карпа или сазана с карасем, другая — мелкая разновидность или особый вид речного коропа, живущий в небольших и быстротекущих реках Черноморского бассейна.

Другие ублюдки известны под названием ставного коропа, в Литве и Польше — карпа-карася — Carpio Kollarii Неск. и еще более приближаются к карасю, как по глоточным зубам, так и по форме тела и другим признакам. Эта помесь водится в тех же местах, как и шаранец, но, кроме того, встречается во всей Западной России — Литве и Польше, даже в Курляндии, также найдена в Крыму (?). Под Саратовом, вероятно, именно эту рыбу отличают под названием горбатого карпа, который, по свидетельству тамошних рыбаков, живет в озерах, имеет белый серебристый цвет, сильно сжат с боков и вообще весьма сходен с продолговатым карасем. Точно так же сазан-горбылек р. Пензы, называющийся также карпом и никогда не бывающий более 3 фунтов, очевидно, помесь карпа с карасем. Он встречается, по-видимому, и в Свияге, где отличают стрежневого карпа (сазана) от широкого черноспинного карпика, предпочитающего заводи и позднее нерестящегося. В юго-западных губерниях Carpio Kollarii тоже встречается исключительно в ставах и озерах. Величина его почти одинакова с шаранцем.

Рыбы России. Том второй

Рис. 4. Карп-карась.

Что касается настоящего карпа — прудового и речного, то как тот, так и другой достигают иногда огромных размеров, как ни одна из других карповых рыб, и глубокой старости. Самый большой из современных нам сазанов имел 3 пуда 17 фунтов. Этот гигант, по свидетельству С. Н. Алфераки, был пойман на крючья, в 80 верстах от Таганрога, на Кривой косе. Лет 7–8 назад, т. е. в начале восьмидесятых годов, в р. Воронеже Лебедянского уезда попался в невод, по словам очевидцев, передававших об этом факте известному московскому охотнику и рыболову А. А. Беэру, громадный и вместе с тем необыкновенно уродливый сазан. Он вытянул 4 пуда 10 фунтов, но имел вид полуторааршинного обрубка почти аршинной ширины. Озерные, тем более прудовые карпии Западной Европы вряд ли могут достигать таких больших размеров, как настоящие речные и морские сазаны Юго-Восточной Европы. Наибольшие карпии, известные из заграничной литературы, не превышают 110 фунтов и происходят из Цюрихского озера в Швейцарии. Знаменитый карп (из Одера), о котором, со слов Блоха, говорится во всех иностранных сочинениях о рыбах, весил всего 70 фунтов и пойман был еще в 1711 году. Пудовые и полуторапудовые сазаны встречаются у нас во многих больших и малых реках южной России и не составляют диковинки. Волжские сазаны в общем мельче нижнеднепровских и в настоящее время редко достигают пудового веса, чему причиною усиленная ловля. Лет сто назад, по свидетельству Палласа, в Каспии встречались сазаны до 5 фунтов длиною.

Само собою разумеется, что такие огромные рыбы должны были прожить много лет. Действительно, имеются достоверные сведения о прудовых карпиях, достигших не только столетнего, но даже двухсотлетнего возраста. Карпии прудов Поншартрена имели, по свидетельству Бюффона, 150 лет, а Шарлотенбургским (близ Берлина) было более 200; последние, кажется, целы и по настоящее время. Достигают ли сазаны такой глубокой старости — подлежит сильному сомнению, но, вероятно, и у нас в некоторых прудах удельных имений около Петербурга, а также в ставах польских магнатов найдутся столетние карпии.

Рыбы России. Том второй

Рис. 5. Глоточные зубы карпа-карася.

Дело в том, что прудовые карпии попали к нам через Германию позднее, чем в другие европейские страны, не ранее 1729 года, кроме Польши, где эта рыба разводилась в прудах значительно ранее и, вероятнее всего, проникла сюда не из Западной Европы, а с низовьев Днепра и Днестра. Черное, Каспийское и Азовское моря и низовья рек этих бассейнов, несомненно, составляют родину карпа. Достоверно известно, что римляне, очень высоко ценившие эту рыбу, привозили ее из Малой Азии, вероятно с Черного моря (Дуная). В бассейне Средиземного моря карп, или сазан, был разведен уже в христианскую эру. Во Франции он появился в царствование Франциска I, в Англии — в 1504 г., в Дании (и Швеции) — около 1560, а в Восточной Пруссии будто даже только около 1769 г., что весьма сомнительно. Первые опыты разведения речных карпов в прудах, надо полагать, принадлежат еще римлянам, и из Италии карпия постепенно распространялась все далее и далее к северу в качестве прудовой рыбы, а затем из прудов попала почти во все реки Западной Европы, кроме Дуная, где карпы с низовьев постепенно распространялись кверху, до самых верховьев, как это замечается и во всех реках Черноморского и Каспийского бассейнов в Европейской России. Это постепенное расширение области распространения одновременно как прудовой карпии, так и речного сазана все еще продолжается.

В настоящее время карп водится почти во всех больших и средних реках России, за исключением рек, впадающих в Белое и Ледовитое моря. Всего реже встречается он в Балтийском бассейне: в Петербургской губ., Лифляндии и Эстляндии, сколько известно, его нет в текучих водах, и карп, называемый в Петербурге, в отличие от язя, немецким, водится исключительно в немногих прудах при царских дворцах, напр. в Гатчине, Ропше, Петергофе, Красном Селе, также в некоторых имениях Курляндской губ. В царстве Польском он изредка встречается в Висле, но тоже более принадлежит к обитателям прудов. В средней России карп еще весьма редок в верхнем течении Волги, а в верховьях последней и в озере Селигер бывает только случайно, годами, б. ч., очень мелкий; начиная с Твери, он попадается почти ежегодно, а далее встречается все в большем и большем количестве и достигает значительной величины. В Каму сазаны заходят весьма редко [1], гораздо чаще бывают в Оке и ее притоках, напр. в р. Проне, Цне и Мокше; в верхней Оке они, по свидетельству Тарачкова, живут круглый год под Орлом, не более 50 лет назад и, без сомнения, попали в реку из прудов и сажалок. В последнее время, именно с 1882 года, карпы (прудовые) появились и Москве-реке и, кажется, начинают здесь размножаться. По крайней мере, уже в 1886 году нередко ловились 2—3-фунтовые карпы на удочку, а в 1885 г. много попадалось 2—3-вершковых. По справкам, карпии попали в Москву-реку из прудов Мещанского училища по причине необыкновенно высокой воды 1882 (?) года [2]. По свидетельству Аксакова, сазаны показались в р. Свияге также в тридцатых годах сначала средней величины и крупные, а затем и множество мелких; это появление карпий Аксакову объясняли тем, что в верховьях прорвало огромный пруд (Колдомасовский), не уходивший лет сорок и в котором эта рыба водилась в большом количестве. Через несколько лет сазаны показались и в других небольших реках Симбирской и даже Пензенской губ. (в Суре, Пензе, Ардыме, Чембаре, Уче). Здесь они, конечно, мечут икру, как и в Оке; но в самой Волге, во всем верхнем ее течении, сазаны составляют большую редкость и в значительном количестве ловятся каждую весну только начиная с Самары, да и во всякое время попадаются здесь в одиночку; идут нерестовать в р. Самару и ее притоки.

В самых низовьях Волги и Урала карп является в огромном количестве, особенно перед метанием икры, так как все-таки большая часть их обитает устья названных рек и самое взморье. Кроме того, он весьма многочислен в Куре и, вероятно, заходит в другие кавказские реки, где, однако, очень невелик ростом; в маленьких речках, по Менетрие, часто встречается горбатый вариетет. Всего многочисленнее карп в реках, впадающих в моря — Черное и Азовское. В Днестре. Буге, особенно в Днепре, Дону, также Припяти, Горыни, Стыре, Десне, Сейме, Суле, Пеле, Ворскле и друг, второстепенных реках он принадлежит к самым обыкновенным рыбам; по Днепру доходит до Смоленска, а по Десне — до Брянска.

Распространение карпа в Малой Азии и Персии еще не исследовано, но он водится в огромном количестве в Аральском море, в Сыр- и Амударье; в сибирских же реках карпа нет, кроме бассейна Амура. В Северную Америку карп попал очень недавно, лет 10–20 назад. В общем, карп живет теперь почти в тех же странах, как и сом.

Что речной карп и сом — коренные жители Юго-Восточной Европы и Средней Азии, вообще стран с высокою летнею и сравнительно низкою зимнею температурою — косвенно доказывается высокою температурою, необходимою для нереста и развития икры этих рыб, а также их глубоким зимним сном. Сазан нерестится очень поздно, иногда даже позднее сома, линя и карася и, подобно этим рыбам, проявляет большую чувствительность к низкой температуре, еще с осени залегая на зимовку и переставая кормиться до окончательного вскрытия вод. Но линь и карась зарываются в ил, сазан же, подобно сому, зимует на ямах, а если закапывается, то только в прудах и озерах, и то очень редко. Поэтому сомнительно, чтобы сазан и сом могли бы когда-либо акклиматизироваться на севере России и Сибири.

В теплых странах Западной Европы с никогда не замерзающими реками и прудами зимнее оцепенение карпов бывает непродолжительно, и карпы кормятся здесь почти круглый год, а потому и растут обыкновенно быстрее, чем у нас. В России карпы с первыми осенними заморозками залегают в ямы и уже почти не принимают пищи; в редких случаях, при особенно теплой осени, они попадают (на удочку) в октябре, и то в южной России. Замечательно, что южно-русские сазаны зимуют очень часто вместе со своими постоянными спутниками и злейшими врагами — сомами. Последние залегают еще раньше на самом дне, а потому сазаны ложатся на них. В низовьях Днепра коропы становятся на зиму в глубоких ямах главных протоков; в нижней Волге сазаны ложатся под ярами и обрывами, вообще на глубоких местах реки или взморья (в последнем случае в глубоких приморских култуках), тоже сплошными массами, иногда в несколько тысяч штук. В низовья Урала собирается, по-видимому, не только большая часть сазанов, живших в реке, но и живших на взморье и в море. Судя по всему, зимующие сазаны также покрываются «слёном» (т. е. слоем затвердевшей слизи, предохраняющим от холода), как и осетровые рыбы. Зимнее скопление замечается, хотя в меньшей степени, у прудовых и озерных карпов, которые тоже на зиму выбирают или самые глубокие места пруда или озера близ истоков и притоков, или становятся в камышах и тростниках, что, по моему мнению, зависит от того, что стебли этих растений, вдобавок надломленные ветрами, до некоторой степени заменяют проруби. Иногда и в реке, по свидетельству днепровских рыбаков, карпы выбирают такие мелкие места, что вся почти сплошная масса рыбы покрывалась слоем льда и затем еще ее заваливало снежными сугробами, отчего, понятно, рыба задыхалась и пропадала. Впрочем, по мнению рыбаков, в камышах зимуют только не очень крупные коропы, т. н. юрьевские, — от 5 до 10 фунтов весом. В снежные зимы в камыши надувает столько снегу, что при оттепели лед может осесть на дно и задавить рыбу. Это явление замечено было, например, на р. Сейме в Курской губернии, а потому, во избежание этого, полезно камыши выкашивать.

Из всего оцепенения сазан выходит только с ледоходом, на юге — в марте, а в средней России — в апреле, в прудах и озерах даже в конце. Первое время он, впрочем, ничем о себе не заявляет и почти не удаляется от своих зимних становищ, но с прибылью воды подымается кверху, хотя на небольшие расстояния, а когда вода зальет луга, выходит на пойму для нереста и для жировки. В южной России икрометание находится в несомненной зависимости от водополья, и только крупные карпы нерестятся в русле, когда уже река войдет в берега, или же в поемных озерах и старицах.

Самый ранний нерест бывает на юге в последних числах апреля, но в средней России, именно в подмосковных губерниях, сазаны мечут икру во второй половине мая, а большею частию даже в начале июня. Продолжительность же всего периода нереста весьма различна и обусловливается как возрастом рыбы, так и местными условиями. Повсюду, однако, прежде всех трется самый мелкий сазан, затем средний и, наконец, самый крупный, а весь нерест продолжается около месяца, причем нерест каждой группы продолжается не более десяти дней. Наблюдения рыбоводов показали, что карпы, подобно многим другим рыбам, освобождаются от своих половых продуктов не сразу — единовременно, а в два или даже три приема, иногда через значительный промежуток времени; большая часть икры выметывается, однако, в первый раз. Некоторые особи по каким-то еще не исследованным причинам крайне опаздывают с икрометанием, а известно много случаев, что зрелая икра замечалась у карпов даже в августе. О таком случае упоминает, напр., Рузский (в Суре, под Симбирском); Шляхтин сообщает о 3() — фунтовой самке с совершенно зрелыми икринками, пойманной в Дону 5 августа (1890 г.); самый же интересный случай приводится бароном Черкасовым, который говорит о 14-фунтовой самке, пойманной 25 июля и заключавшей в себе 6 фунтов икры. Очевидно, рыба эта в этом году еще вовсе не метала икры, и более нежели вероятно, что количество икры у таких запоздавших нерестом особей значительно превосходит нормальное, что может быть объяснено обильным летним кормом [3]. У некоторых иностранных авторов встречается указание; даже на более поздний нерест. Так, напр., Карбонье наблюдал осенний нерест карпий, а Хлюдзинский говорит, не указывая источника, что в Констанском озере (в Швейцарии) 15 декабря (нов. стиля) были пойманы однажды карпы с совершенно зрелою икрою и молоками.

Весьма вероятно, что на некоторое время карпы, выжидая более благоприятных условий, могут задержать окончательное развитие половых продуктов, но, конечно, зрелость последних всего более зависит от температуры воды. По свидетельству А. А. Беэра, на одном из участков р. Воронежа в Лебедянском уезде настоящие сазаны никогда не нерестятся ранее 15 июня, прежде чем не будет заперта мельничная плотина (Добринская), притом все единовременно, большие и малые, и в течение нескольких (3–4) дней. Между тем в соседних участках реки, запруживаемых ранее, сазаны начинают метать икру с первых чисел мая, исподволь; нерест же «карпов» (вероятно, это прудовые карпии, попавшие в реку, или какая-нибудь особая разность сазана) совершается и в Добринском участке, независимо от времени запора плотины.

В низовьях Волги, Дона и Днепра нерест сазанов начинается всегда в конце апреля, почти одновременно с разливом, который на юге бывает продолжительнее, чем на севере. Сазан в Волге начинает играть одновременно с прибылью воды — «вдет на игру вместе с водой», — и нерест его продолжается по июнь. Самый же развал нереста бывает под Астраханью около Николина дня (9 мая). То же самое можно сказать и про Дон и его притоки. В Северном Донце, по Дублянскому, карп начинает метать икру в конце апреля и продолжает тереться почти до половины июня. Местные рыболовы разделяют карпов на юрьевских, Никольских и троицких; к юрьевским относятся небольшие карпы, до 10 ф. (от 3-х), ко вторым средние — до 20 ф.; самые крупные карпы, около пуда весом, нерестятся в конце мая. В Днепре, под Киевом, нерест карпа тоже бывает в самом разгаре около Николина дня. Затем уже в р. Мотыре Орловской губ. карпы мечут икру во второй половине мая, как и в верховьях Оки и Дона (Бобрики). В Москве-реке, по-видимому, карпы нерестились (в 1889 г.) между 10–15 июня; в первых числах того же месяца мечут икру карпы в прудах Николо-Угрешского монастыря. В Суре под Симбирском — в мае, иногда запаздывая до средины июня; в Ардыме (впадающ. в р. Пензу) — в июне. По-видимому, везде прудовые и озерные карпы мечут икру ранее речных, так как проточная вода согревается позднее стоячей.

В Германии главный нерест карпий совпадает с цветением пшеницы (Эренкрейц), и, вероятно, эта примета окажется верной и для России, так как цветение пшеницы обусловливается наступлением сильных жаров, быстро-нагревающих воду до надлежащей температуры. На пойме, в мелких местах, вода нагревается скорее, чем в русле, а потому ранний нерест и имеет место на займищах. В низовьях рек (напр. Волги) речные сазаны мечут икру ранее морских, так как имеют возможность раньше выбраться на разлив. Высоко вверх сазаны не подымаются, едва ли на много десятков верст, и этим объясняется необыкновенно медленное расселение их в верховьях рек и вообще в средней России. Температура воды, при которой нерестится карп, должна быть не менее 18, даже 20°R; по наблюдениям рыбоводов, вода должна иметь температуру парного молока, чем объясняется различие во времени нереста в северных и южных местностях. В холодных ключевых прудах карпия вовсе не нерестится, и икра, вероятно, всасывается организмом. Рыботорговцы, всегда отличающие сазана от карпа, держатся мнения, что речной сазан никогда не нерестится в непроточных прудах, и это весьма вероятно. Но надо также иметь в виду, что если в пруду очень мало даже не сазанов, а карпий, то они могут выпускать ее зря, не оплодотворенную; десяток-другой карпий, выпущенных в большое озеро, не дадут приплода, потому что и не могут найти друг друга в период нерестования. Кроме того, в прудах нередко встречаются яловые, бесплодные особи. О них упоминает еще Аристотель, как о самых жирных и вкусных. Их отличают по укороченному телу, толстым губам, малому брюху и по некоторым другим признакам. Известны также случаи нахождения карпов-гермафродитов, у которых на одном боку находился икряной мешок, а на другом молоки.

Не подлежит никакому сомнению, что в реках урожай молоди сазана находится в обратном отношении к высоте весенних вод. Чем больше разлив, тем дальше от русла уходят взрослые рыбы, и икра, выметанная ими, и молодь обсыхают и становятся добычею птиц. Напротив, при малой воде значительная часть карпов, особенно крупных, нерестится на ямах или на плесах, т. е. в заливах, и гораздо производительнее. Впрочем, речной, более производительный нерест бывает иногда, если вода долго не нагревается, т. е. при холодной весне.

Самцы отличаются от самок одного с ними возраста чуть не вполовину меньшим ростом и прогонностью, т. е. более тонким и удлиненным туловищем. Во время нереста их нетрудно бывает отличить по мягким неправильным бородавкам беловатого цвета, усеивающим затылок, щеки, жаберные крышки и грудные плавники. Кроме того, самцов всегда бывает вдвое или втрое более самок, что зависит от строения икринок карповых рыб.

Некоторые наблюдения показывают, что речные карпии, прежде чем начать нерест, делают иногда рекогносцировку, то есть в данной местности появляются несколько передовых особей, которые возвращаются обратно и вскоре, обыкновенно на другой же день, приводят массу рыб. Эти разведки известны, напр., на р. Воронеже, у с. Доброго, где появление лазутчиков на затопленном лугу, вскоре после запора мельничной плотины, предвещает скорый и притом валовой нерест, с большим нетерпением ожидаемый местными жителями. На нижней Волге сазаны, как сказано, идут на игру вместе с водой», часто очень мелкими местами, так что им приходится плыть боком и перепрыгивать через бугры. По таким полоям, поросшим травою, сазаны разбиваются на мелкие табуны, штук по 10–15, и гоняются за самками, которые всегда идут впереди стаи. Для нереста выбираются здесь самые мелкие разливы, так что бывают видны спинные перья.

Самый процесс икрометания происходит главным образом по утренним зарям, особенно на восходе, и к 11–12 ч. совсем прекращается. Совершается он небольшими партиями, и обыкновенно крупные икряники-самки сопровождаются 2–3, иногда 4-мя более мелкими молошниками. Самцы в это время стараются плыть бок о бок с самкой, оттесняя друг друга; шум и плеск, производимый ими в тихую погоду, бывает слышен за версту. Молоки выпускаются с необыкновенной силой, даже со свистом, что хорошо известно ловцам, бьющим сазанов сандовьями (острогой) во время нереста. По вечерам на низовьях Волги сазаны вовсе не мечут, а только бродят по разливам, отыскивая такие места, где вода перекатывается в ложбины, т. е. держатся уже в более глубокой (в 2–3 арш. глубины) и иногда быстро текущей воде. Здесь они выпрыгивают и всплескиваются, почему, надо полагать, сазаны в таких местах, подобно другим рыбам, «разбивают себе икру», по выражению рыбаков, готовясь к нересту. Очень может быть, что сазаны и выпускают иногда икру в таких протоках, и во всяком случае проточная вода им необходима. В верховьях Оки под Орлом карпии, по наблюдениям Тарачкова, даже всегда (?) нерестятся на быстрых и мелких местах, но, вероятно, это исключение из общего правила, которое можно объяснить тем, что река входит здесь в берега очень рано и быстро, прежде чем созреют половые продукты карпий. Как очень сильная рыба, карпии во время своего хода на «бой» могут преодолевать довольно значительные препятствия и свободно перескакивают через невысокие плотины, заплоты, завязки и другие преграды на своем пути. Известно, что карпии иногда выскакивают из воды на высоту двух метров, т. е. человеческого роста. Что касается прудовых, уже акклиматизировавшихся карпий, то они еще менее прихотливы, чем речные, и трутся б. ч. в камышах, хворосте и корягах, также в зарослях кувшинок и других водяных растений, к которым и прикрепляется икра. На речных же разливах икра ложится обыкновенно слоем на прошлогоднюю ветошь.

Икра карпий зеленоватого цвета и по величине не отличается от икры лещей, язей и других родственных пород. Количество икринок громадно, и карпия действительно может назваться чуть ли не самой плодовитой рыбой. Икра и молоки появляются в зачатке уже на 2-м году, но нерестятся карпии только по 3-му, даже по 4-му году, большею частью достигнув одного, даже двух фунтов. Уже 2–2½-фунтовая самка имеет до 342 000, а у 9-фунтовой было найдено 621000 икринок. Цифры эти дают, однако, не совсем верное понятие о количестве икры, так как у самок одинаковой величины оно может быть весьма различно. Несомненно, что икры бывает тем более, чем рыба сытее. В некоторых случаях вес икры может равняться почти половине веса рыбы, на что указывает Бишоф и другие немецкие авторы. Этому легко поверить, потому что 14-фунтовой сазан барона Черкасова заключал в себе 6 фунтов икры. А так как известно, что 600 000 икринок весят 1 фунт (торговый) 14 унций, то, следовательно, черкасовская сазаниха имела не менее 1700 000 икринок [4]. Отношение молоки к общему весу тела самца значительно менее и вряд ли достигает 1/6. По этой причине, а также потому, что самцы одного возраста с самками наполовину или на третью часть менее последних, икряная карпия сопровождается несколькими молошниками. Вообще следует заметить, что икра карповых рыб по своему строению резко отличается от икры лососевых и для своего оплодотворения нуждается в большом количестве молоки. Яйца лососей, форелей и сигов имеют толстую оболочку с многочисленными отверстиями; попав в воду, они не прилипают, а разбухают; образуются токи, которые притягивают живчиков, так что небольшого количества молок достаточно для оплодотворения гораздо более значительного количества (по весу) икринок. Поэтому самок у лососевых больше, чем самцов. У карповых же оболочка яйца прикрывает желток в виде клейкой слизи, токов не бывает, а потому молок требуется гораздо больше. Таким образом, число молошников- a priori должно значительно превышать число икряников.

Время, потребное для полного развития икринки в молодую рыбку, бывает весьма различно и зависит от температуры воды. При 18–20 градусах (R°) зародыш выклевывается через 10 дней, может быть, неделю; при низшей температуре он выходит из яйца через 3 недели и более, а при резкой перемене погоды и сильном охлаждении воды (градусов на 8?) совсем погибает.

Главные враги икры и молоди карпий, однако, не холода, которые бывают не каждый год. Большая часть икры на разливе обсыхает после спада воды; много только что выклюнувшихся мальков не успевает, скатиться в ямы, поемные озера, старые русла и остается на суше. Но и эти озерки, ямы и ерики к концу лета часто пересыхают, и сазанята становятся добычей водяных птиц, цапель и свиней. Щурята и мелкий окунь также производят сильные опустошения в их рядах, и к осени вряд ли может уцелеть более десятой части выведшегося малька. Я имею в виду речных, а не прудовых карпов, икра которых и молодь менее подвержены различным случайностям, даже если не ведется правильного рыбного хозяйства. Полагать надо, что едва ли сотая доля икринок развивается в молодых рыбок и из этих рыбок врэд ли через год уцелеет одна десятая, т. е. если принять, что самка с двумя самцами дает средним числом 300 000 оплодотворенных икринок, то из них выклюнется только 3000 рыбок, из которых через год остается 300, т. е. по 100 на каждого производителя. У карпов, нерестящихся на мелких разливах, вся икра и молодь пропадают без всякой пользы.

Так как большая часть молоди карпии выводится летом, позднее молоди всех речных рыб, и в конце сентября или в начале октября почти перестает кормиться и залегает на зимовку в камышах, то, понятное дело, первый год растет она сравнительно медленно. Хотя на нижней Волге уже в июле и августе попадаются сазанята-селетки в 2 вершка, а 8—9-дюймовые сазанчики, встречающиеся в мае во время разлива, должны иметь год, но встречаются также, несомненно, годовые сазанчики, имеющие уже зачатки половых продуктов, в 5, даже 4½ дюйма. В верховьях Оки, близ Орла, молодые карпии к концу осени того же года достигают длины до 1¾ вершка, считая от конца морды до конца хвоста. По словам А. А. Беэра, весной в р. Воронеже самый мелкий сазанчик имеет 3–4 вершка. Известный знаток нижневолжского рыболовства В. Е. Яковлев говорит, что с убылью воды молодь сазана скатывается в реку или в ильмени, но что в ильменях, несмотря на огромное количество растительных и животных пищевых веществ, сазанята растут много медленнее, чем в реке.

В этом странном противоречии нет ничего удивительного: любителям известно, как медленно растут в аквариумах их питомцы, несмотря на обилие пищи. Существует даже мнение, что величина рыб находится в зависимости от величины водного бассейна, ими обитаемого, и мнение это до некоторой степени справедливо, особенно относительно травоядных и всеядных видов. Рыбы растут в течение всей своей жизни, и рост их не подлежит тем законам, которым подчинен рост высших позвоночных. С первого взгляда кажется несомненным, что прирост рыб прямо пропорционален количеству пищи, но здесь упущен из виду один весьма важный фактор, обусловливающий быстроту роста при достаточной пище — это аппетит рыбы, или большая или меньшая прожорливость ее. В небольших стоячих водах, хотя бы изобилующих пищевыми веществами, не хищная рыба почти лишена моциона, пища переваривается у нее медленнее, она ест меньше и растет не особенно быстро, гораздо тише, чем в больших, тем более текучих водах, где пища добывается с некоторым трудом, ценою некоторого моциона, и где самый простор и в особенности течение способствуют моциону, быстрому пищеварению и ненасытности.

Кроме того, надо принять во внимание еще один весьма важный фактор прироста, до сих пор упускавшийся из виду, — это присутствие некоторого, конечно небольшого, количества хищной рыбы в данном бассейне. Роль хищников в экономии природы гораздо важнее, чем это обыкновенно думают, и большинство хищных рыб прямо и косвенно гораздо полезнее человеку, чем некоторые не хищные рыбы, как, напр., колюшка, голец, бычки (Gobius) и другие. Судак, налим, щука и окунь, во-первых, уничтожают всех больных и слабых рыб, и уже в этом их огромная заслуга; во-вторых, разрежая слишком густое население, увеличивают порцию пищи здоровых и сильных рыб, и, в-третьих, там, где недостатка в пище нет, они своим преследованием побуждают вялую и сытую рыбу делать моцион, больше есть и скорее расти. Рыбоводам известна польза, приносимая небольшими щуками в прудах, служащих для откармливания карпов. Они подъедают их молодь, которая «отбивает хлеб» у родителей, а взрослых карпов беспокоят и заставляют их двигаться, а следовательно, и больше есть. Нет сомнения, что и в «диких» водах хищники могут играть — и большею частью играют — роль возбудителей аппетита. А так как хищники многочисленнее и разнообразнее в больших проточных водах, то нет ничего удивительного, что они еще в большей степени, чем простор и быстрота течения, способствуют быстрейшему приросту рыбы.

Я полагаю, что в большинстве случаев хищные рыбы приносят более пользы, чем вреда, именно тем, что прямо и косвенно содействуют более быстрому росту рыб, заставляя их делать необходимый моцион и уменьшая число их конкурентов. Весьма возможны даже такие случаи, что количество рыбы, съеденной хищниками, окажется менее той цифры, на которую увеличился прирост. Поясню это примером. Положим, что какой-нибудь пруд заключает в себе 100 пудов мелкой рыбы и что через год вес ее увеличивается вдвое, т. е. до 200 пудов. Пускаем туда пять пудов мелкой щуки и допустим, что они истребят в год 50 пудов мелочи. В большинстве случаев окажется, что не хищной рыбы к концу года будет не 150 пудов, а более 200 и, кроме того, не менее 10 пудов щуки. Рыбоводам и рыболовам прежде всего следует исследовать соотношение между хищною и не хищною рыбою, держать их в равновесии и не забывать, что мелкая рыба, даже из ценных, стоит вдесятеро дешевле, чем все наши достаточно крупные хищники. Вылавливать часть мелочи поэтому невыгодно, и не вполне достигает цели разрежение населения. Необходимо изучить экономию природы и не нарушать в ней гармонии!

Прирост рыб вообще, а в частности карпов, как рыбы почти одомашненной, имеет для рыболовства и рыбного хозяйства огромный практический интерес и составляет самую важную биологическую задачу. Но задача эта настолько сложна и состоит из стольких трудноуловимых факторов, что она может быть решена только приблизительно и притом для каждого отдельного бассейна, путем опыта. Относительно карпий можно принять за правило, что первые годы своей жизни они растут сравнительно медленно, и показания некоторых авторов, что карпия при особенно благоприятных условиях достигает в год веса одного фунта, вряд ли заслуживают доверия. В общем, надо полагать, что западно-европейские карпы (бол. частью прудовые) растут сначала гораздо медленнее, чем южно-русские, бол. частью речные карпы, что объясняется обилием пищи, простором и большим моционом. Однако необходимо принять во внимание, что западноевропейский карп кормится иногда почти круглый год, тогда как наш среднерусский пребывает в зимнем оцепенении, без пищи чуть не целые пять месяцев. Прирост карпа, несомненно, зависит от большей или меньшей продолжительности зимы.

Иностранные авторы единогласно утверждают, что при обыкновенных условиях карпы первые два или три года, до своего, так сказать, совершеннолетия, растут крайне медленно. Годовалый карп весит, по их словам, всего 2 лота, по другим — даже 1 лот; двухгодовалый — 4–5 лотов, 3-х годовалый — ½-1 фунт. Следовательно, голавли, язи, даже подусты растут сначала быстрее карпа. У нас, по-видимому, речной сазан растет в реках быстрее, так как годовалые достигают величины 3–4 вершков, двухлетки, по третьему году — 4–5 вершков, а трехлетки, мечущие икру, — 5–6 и даже 7 вершков. Но затем, когда выметаны первая икра или первые молоки, карпы растут гораздо быстрее всех своих родичей: 4-летний весит уже свыше 2 ф., 5-летний — 4–8 фунтов, 6-летний — 8—10 фунтов; 7-ми летний — 14–17 фунтов. Полупудовый карп имеет 8, редко более 10 лет; в прудах около Бауцена даже пятилетние карпы достигали 20-фунтового веса. По последним наблюдениям фон дер Борне, карпы даже на второе лето (т. е. по второму году?) могут достигать 5 ф., а один достиг даже 7 ф. Рыбоводы отличают так назыв. карпов-обжор, растущих гораздо быстрее своих ровесников, и считают таких обжор лучшими производителями, так как они дают тоже очень быстро растущий приплод. Вероятно, южнорусские сазаны растут не менее быстро; по крайней мере, в р. Воронеж близ с. Доброго, где сазаны развелись с 1882 г., сазаны в 10 фунтов уже весьма обыкновенны, но попадаются и более крупные. В Москву-реку карпии попали в 1882 году и выметали здесь икру, а в 1886 году ловили уже 2–3 фунтовых. По достижении 20-фунтового веса и десятилетнего возраста карпы растут гораздо медленнее, и прирост их, вероятно, можно выразить в следующей арифметической прогрессии:

Рыбы России. Том второй

Вряд ли затем карпы по достижении 15–16 лет ежегодно увеличиваются в весе менее чем на 5 %, за исключением, впрочем, достигших 2 пудов весу, которые, вероятно, растут еще медленнее. На это указывает сравнительная редкость сазанов свыше 2 пудов.

По этому расчету 30-летний карп должен иметь около 50 ф., 40-летний — 2 пуда. Пятидесятилетний карп вряд ли может быть более 2½ пудов, а столетний едва ли достигает 3 пудов. Притом надо заметить, что эти приблизительные расчеты относятся только к самкам, которые весят по крайней мере на 1/3 или даже вдвое более, чем самцы одинакового с ними возраста. По-видимому, различие в весе между полами обнаруживается только по достижении половой зрелости, т. е. по третьему или четвертому году, и с каждым годом становится более резким. Я не думаю, чтобы молошники могли достигать пудового весу.

Причина такого быстрого роста карпа, несмотря на продолжительность его зимнего сна, — необыкновенная его прожорливость и притом всеядность. В этом отношении он превосходит мирона-усача, который и не достигает такой величины, как карп. Между этими двумя рыбами вообще замечается большая аналогия: мирон имеет почти то же самое географическое распространение, но это уже чисто речная рыба, избегающая тиховодья; он держится на самой стреже и потому оказывает на удочке еще большее сопротивление, чем карп. Как мирон, так и карп — настоящие свиньи между рыбами, не брезгающие никакими растительными и животными веществами. Но как речной сазан, так тем более прудовая карпия предпочитают растительную пищу червям, личинкам и разным насекомым. Главный корм этих рыб — весною и в начале лета — молодые побеги камыша (Typha) и некоторых других водяных растений, а также икра рано нерестящихся рыб, в прудах и лягушечья. Камыш, надо полагать, составляет одно из необходимых условий благоденствия карпов, доставляя пищу и защиту, и где его нет, там они вряд ли могут жить в большом количестве. Нежные, сочные и сладкие побеги этого растения карпы предпочитают другим и весьма охотно обсасывают, обгладывают их, пока они еще не загрубели, что бывает в средней России до конца, а в южной до начала июня. Где много карпов, там всегда по утрам можно слышать в камышах их характеристическое чавканье и чмоканье, более громкое, чем у других травоядных рыб. Мне кажется, что изобилие этого корма бывает главною причиною того, что карпия, несмотря на то, что должна быть очень голодна после продолжительного зимнего поста, местами вовсе не берет весною на удочку. Позднее карпы, особенно прудовые, кормятся слизью, покрывающей листья подводных растений, и слизняками, личинками стрекозы, даже самими стрекозами, которых весьма ловко хватают, когда они садят на листьях; в реках карпии питаются также раками, особенно линючими. Карп не брезгает даже падалью и калом, коровьим и в особенности овечьим, который составляет для него лакомство. «На полднях» и водопоях скота карпы очень любят жировать по утрам и вечером. Хотя карпы имеют отличное зрение, но при отыскивании пищи руководствуются главным образом осязанием и запахом. В очень населенных местах речные карпии имеют после каждого сильного дождя огромное количество пищи в виде навозных и больших земляных червей и полупереваренного овса из конского помета. В судоходных реках различные зерна — овес, рожь, пшеница и просо — составляют, вероятно, даже самую главную пищу сазанов. По нашим главным рекам проходит в течение 6–7 месяцев такая масса зернового хлеба, что, конечно, многие тысячи пудов выбрасываются в реку водоливами на барках. А сколько барок с хлебом ежегодно разбивается и тонет на Волге, Днепре и других реках! Значительный процент затонувшего зерна достается на долю речных обитателей.

Подобно всем другим рыбам, прудовая карпия, как и речной сазан, не брезгает своею и чужою молодью. Есть даже основание думать, что они кормятся ею до самых заморозков, даже позднею осенью. Крупные карпы местами ловят и не одну мелочь, а хватают и довольно крупную рыбу. Но, по-видимому, это случается только в самые голодные времена года — раннею весною и зимою. На нижней Волге сазанчики позднею осенью попадаются на блесну; по словам барона Черкасова, весною 1885 года в одном омуте р. Сердобы было поймано изрядное количество сазанов тоже на блесну, причем большая часть засечена за рот, т. е. попали не случайно — «самодером». Тот же автор говорит о сазане в 36 ф., пойманном в Сердобе на живца. Н. А. Дублянский также упоминает о блеснении сазанов и сазанчиков и рассказывает о пойманном поздней осенью (неводом) сазане в 15 ф., в желудке которого был найден совершенно свежий окунь в З½ вершка. Очевидно, сазаны на своих зимних становищах хватают иногда мимо плывущую рыбу.

Как было сказано выше, сазаны всюду принадлежат к числу оседлых рыб и не совершают по реке дальних странствований для отыскивания удобных мест для нереста. В. Е. Яковлев полагает, что сазаны, живущие на взморье и чернях, не подымаются вверх по реке на 200 верст и, выметав икру, всегда возвращаются обратно. Речные сазаны, по его мнению, могут уходить дальше от своих обычных притонов, но, разумеется, как и у всех других рыб, дальность путешествия зависит от степени зрелости половых продуктов, т. е. далеко вверх подымаются только те сазаны, которые нерестятся позднее, стало быть самые крупные. Выметав икру (на разливах), сазаны скрываются вниз и возвращаются на прежние места, но, по-видимому, начинают вести вполне оседлую жизнь через несколько недель, целый месяц после нереста. В Киевской губ., по крайней мере, сазаны в мае и частью в начале июня еще кочуют по всей реке и бродят по большим плесам.

Мелкий сазан, до 3-летнего возраста, постоянно живет по этим плесам и заливам, выбирая такие, которые изобилуют камышом (очеретом). Здесь он и зимует, но весною также выходит на разливы — не для нереста, а ради более обильного корма на займище и по причине сильного течения в русле реки во время водополья. Взрослый же сазан редко избирает своим местопребыванием такие плесы и заливы, хотя и выходит туда жировать. Как в открытой реке, так и в больших проточных прудах пристанищем его служат более или менее глубокие (в несколько сажен) ямы, недоступные неводу. Крупные сазаны живут всегда в больших ямах, заваленных ломом (щепой) и корягами. Горбатый вариетет сазана, известный на Волге, Сердобе и других реках под названием горбыля, а местами (по Северному Донцу) неправильно называемый коропом, всегда предпочитает подобные неприступные убежища. Вообще сазаны в реке, кроме горбылей, избегают слишком иловатых или песчаных мест и избирают своим местопребыванием ямы с глинистым дном — по той причине, что такие ямы расположены почти всегда уступами или имеют много глыб; эти уступы и глыбы заменяют недостающие коряги. Большею частью такие ямы бывают под обрывами и крутоярами, в изгибе, делаемом рекой. В озерах и прудах карп предпочитает ямам плавучие берега, а иногда держится и в камышах. В небольших реках он часто живет под мостами, где обыкновенно бывает глубоко между сваями.

Вообще сазан любит тень и в солнечные дни редко выходит на поверхность воды, подобно другим карповым рыбам. В прудах это замечается чаще, чем в реках, и здесь можно наблюдать иногда целые рады карпий, обращенных головами в одну сторону, всегда против ветра, и стоящих на четверть ниже поверхности воды. Самым верным признаком присутствия карпов в данной местности служит его выбрасывание, которое нельзя никак смешать с выпрыгиванием других рыб. Сазан выскакивает из воды весь, почти торчком, т. е. перпендикулярно, с необыкновенною силою, и при этом издает (вероятно, губами) какой-то особый звук, похожий на отрывистое кваканье лягушки. Этот прыжок достигает иногда вышины до двух аршин: очевидно, сазан проделывает эту эквилибристику с разбега, поднимаясь со дна кверху и притом только ради моциона, а не из каких-либо других целей. Очень часто он выскакивает таким образом недалеко от лодки. Назад же он падает, — как придется — боком, плашмя, на голову — и, падая, производит сильный плеск хвостом и пускает большую волну. По-видимому, сазаны начинают выбрасываться только по окончании нереста, не ранее мая, когда уже несколько отъедятся и соберутся с силами, а кончают бой в сентябре. Обыкновенно прыжки сазана в известном месте показывают, во-первых, что эта рыба имеет здесь постоянный притон, во-вторых, что она отправляется на жировку. Частое выбрасывание сазана при полном отсутствии клева предвещает перемену погоды к худшему. Среди дня они почти никогда не выпрыгивают, а только по утрам и вечерам.

В это время, а также и ночью сазан жирует, т. е. кормится. С этой целью он выходит из ям на мелкие плесы или в камыши иногда еще с вечера и возвращается в свои притоны не позднее 8–9 утра; в осеннее время, особенно при пасмурной погоде, сазан кормится почти весь день. На мелких местах сазаны бывают только ночью или ранним утром, до восхода, но их нельзя, однако, назвать такой ночной рыбой, как язь, лещ, тем более налим, так как если сазаны сыты и дело подходит к осени, то они жируют только по утрам и вечерам, оставаясь ночью на ямах.

Карпы — рыбы стайные, общительные, и хотя самые крупные живут отдельно от более мелких, но в одной и той же стайке бывают карпы различного возраста, величины и веса — от 3–4 фунтов до 15 и более. Однако они ходят не очень густо, а довольно длинными вереницами; из некоторых наблюдений можно заметить, что в ветреную погоду, когда шелест камыша и шум деревьев пугают эту чуткую и осторожную рыбу, она ходит взразнобой, т. е. в одиночку. Число особей в отдельной стае никогда не бывает так значительно, как в стае лещей, и обыкновенно равняется нескольким десяткам, редко сотням, и очень немногие ямы заключают в себе тысячи сазанов, и то большею частью в конце осени, когда они собираются на зимовку. Исключение составляют только низовья Волги, Дона и Днепра, где сазаны очень многочисленны. Мелкая несовершеннолетняя карпия, 1–2 или даже 3-летнего возраста, держится огромными стаями по заливам и затонам.

По своему уму карп занимает одно из первых мест между рыбами. Англичане даже называют его водяной лисицей. Большинство рыболовов считает его умнее леща на том простом основании, что сазана никогда ни неводом, ни на удочку нельзя поймать столько, сколько леща. Только на нижней Волге, по свидетельству Яковлева, рыбаки держатся противного мнения, потому что, по их словам, сазан слишком надеется на свою силу и часто попадает впросак, обсыхая на мели после убыли полой воды. Но они забывают, что хорошему лещу трудно плавать и на полуаршинной глубине и что ему по необходимости приходится заблаговременно скатываться в реку. Лещ умен, осторожен, но далеко не так смел и находчив, как сазан. Некоторые действия последнего положительно показывают в нем недюженные для рыбы умственные способности. Не подлежит сомнению, например, что зазубренный луч спинного плавника, а иногда таковой же заднепроходного служит сазанам, попавшим в вентерь или на крючок удильщика, для перепиливания нитки или лески. Этот факт известен всем рыболовам вентерщикам и удильщикам. Сазан, попавши в вентерь, поднимается кверху и, защепив за нитку зазубренным лучом, с силою бросается вниз и вперед и таким образом прорывает нитку; затем пробует пролезть и, если не успевает в этом, то повторяет свой маневр вторично. Обыкновенно он проделывает эти штуки, когда сделается совсем светло и взойдет солнце; ночью же никогда, почему у вентерщиков существует правило осматривать свои снасти до восхода. Даже мелкие сазанята, в 2–3 вершка, пытаются делать то же самое, и часто можно найти их прицепившимися к нитке верхнего свода вентеря или к полотну бредня. Рыболовы-удильщики тоже знают, как часто пойманный сазан, если ему не удалось с разбега оборвать леску, старается перепилить ее своим спинным лучом, но об этом будет говориться далее. Кажется, что эти жесткие лучи служат сазану и орудием защиты против хищников и человека. По крайней мере, когда приходится схватывать сазана руками, то иногда ему удается очень больно полоснуть пилою по ладони или между большим и указательным пальцами. Для того, чтобы избежать невода, сазан употребляет ту же уловку, как лещ, т. е. ложится плашмя на дно головою к неводу, выбирая неровное место, так что нижняя тетива скользит по его спине; иногда карп успевает даже подкопаться в ил под идущий невод. Сплошь и родом сазаны на юге подкапываются под частоколы и язы глубиною более аршина, преграждающие им обратный путь в реку по окончании нереста в старицах и поемных озерах, и успевают уйти из своего плена Еще чаще им удается перепрыгнуть через это препятствие, если она немного выше аршина: сазаны упираются головами в плотину, потом с силою пригибают голову к хвосту и, выпрямившись подобно пружине, перебрасываются через плетень. Точно так же перепрыгивают сазаны через невод, когда уже не имеют другого выхода; крупные с разбега иногда прошибают сеть насквозь, подобно сому и щуке. Поэтому редко удается захватить их в одну тоню очень много, кроме поздней осени, когда они вялы и, подобно большинству рыб, теряют способность выскакивать из воды. Следует заметить, что прудовые карпии далеко уступают в отношении ума, силы и находчивости речным сазанам и выпрыгивают из невода и перепиливают рыболовные лески сравнительно редко и вряд ли разрезывают нитки вентеря. По крайней мере, способность карпа перепиливать лески в Западной Европе находится под сильным сомнением, а об уходе из вентерей ничего неизвестно.

***

Как прудовая карпия, так еще в большей степени речной сазан такие сильные, крупные и вкусные рыбы, что нет ничего удивительного в том, что в значительной части Европейской России уженье их считается первоклассным и самым трудным спортом после ужения лосося и форели. Но лосось у нас редок, и его удят весьма немногие рыболовы, а форель, хотя имеет более обширное распространение, чем семга, но все-таки, сравнительно с карпом, редка, а главное, мелка. Из карповых рыб только вырезуб, несомненно, сильнее сазана одинакового веса, он, т. е. вырезуб, имеет в России весьма ограниченное распространение и притом редок; что же касается усача-мирона, то сила его сопротивления на удочку много зависит от того, что он ловится на более или менее значительном течении; поймать сазана на быстрине еще труднее, чем такой же величины мирона. Впрочем, быстрота течения и простор развивают силу всякой рыбы, и всем рыболовам известно, что озерная, тем более прудовая рыба гораздо слабее на удочке, чем речная, хотя бы последнюю ловили тоже в стоячих заводях. Разница в силе прудовой и речной рыбы выражается особенно резко у карпов: прудовая — «немецкая» — карпия оказывает чуть ли не вдвое меньшее сопротивление на удочке, чем сазан такого же веса; озерный сазан тоже далеко не так боек, как речной. Карпия, попавшая в реку, впрочем, никогда не может сравниться в силе с коренным, «диким» видом.

Специальное ужение карпов начинается у нас только с 55° с. ш. Начиная с южной части Уфимской губ., в Симбирской Пензенской, Тамбовской, южной части Рязанской и Тульской, в Черниговской и далее к западу карп принадлежит уже к числу довольно обыкновенных рыб и хорошо известен почти всем рыболовам. Севернее карпы попадаются сравнительно редко и б. ч. в прудах, где они разведены почти исключительно от привозных немецких или польских карпий, б. ч. в начале этого столетия. Несомненно, что в проточных прудах и реках средней полосы России, вернее в центральных губерниях, водятся как настоящий сазан, так и карпия и что они отчасти уже смешались между собою. Чем далее к югу, тем увеличивается количество карпов вообще и уменьшается количество карпий, т. е. особей полудикого вида. В южной России — Оренбургской, в Астраханской, в Донском, Новороссийском и в юго-западных краях — сазан или короп предпочитается всеми рыболовами-удильщиками другим рыбам.

Время уженья карпов находится в зависимости от климата и начинается тем ранее и бывает тем продолжительнее, чем он теплее. В Средней Европе (Ruhtich) карп начинает брать с марта, и клев его кончается в последних числах ноября. По словам Пуатевена, карпы во Франции ловятся на удочку до конца октября. У нас, даже на юге, клев начинается не ранее апреля и кончается редко позднее начала октября. По наблюдениям г. Буткова, в Харьковской губернии карпы начинают показываться, т. е. выходить из ям, только в первых числах апреля, когда температура воды достигнет 12° R, и начинают брать в двадцатых. В октябре же попадается на удочку, кажется, только мелкий 1½—2½ годовалый сазан (нижняя Волга).

Главный клев карпов бывает у нас летом, а весною и осенью они клюют плохо или вовсе не берут. Как кажется, весеннее ужение возможно только на небольших реках (pp. Ардым Пенз. губ., Мотыра Орловской, Воронеж в Лебедянском у., во многих реках Харьковской губ.), которые очень скоро входят в берега и где нерест карпов совершается после того, как запрут плотины. Большие же реки начинают после вскрытия разливаться очень медленно, и всякое ужение на них, начиная с первой прибыли воды до того момента, как река войдет в межень, весьма затруднительно, а иногда и вовсе невозможно. Поэтому весенний клев проголодавшихся за зиму карпов б. ч. проходит почти незамеченным, тем более что он и довольно непродолжителен. Настоящий клев начинается здесь, когда река войдет в берега и карпы займут свои постоянные места, сделаются вполне оседлыми. Это бывает, как известно, в конце весны или в начале лета, через одну, чаще через две недели после нереста: в более северных местностях в конце июня или в начале июля, а в более южных даже с середины мая. Замечательно, что, по наблюдениям харьковских рыболовов, клев карпов начинается всюду фазу, единовременно, даже в озерах. Этот клев, с большими или меньшими перерывами, продолжается все лето и в начале осени. Лучшими месяцами для лова в одних местах считается июнь, в других — июль и август. В сентябре б. ч. берет уже мелкий карп.

Интенсивность клева сазана, как и других рыб, находится в зависимости от различных условий, главным образом от погоды. Вообще перед каждой резкой переменой погоды клев ослабевает или совершенно прекращается; однако известно, что сазаны очень хорошо берут во время грозы. Продолжительные жары, как и холодное ненастье, крайне неблагоприятствуют для ужения, так как сазаны затаиваются, мало бродят и теряют аппетит. Когда вода достигнет температуры свыше 20°, карпы или забиваются в норы, под корни и плавучие берега, или подходят к ключам и ручьям; в прудах и озерах они в это время иногда стоят неподвижно в тени камышей. Во всяком случае, при высокой температуре карпы выходят жировать только по ночам, а потому и редко попадаются на удочку. Пасмурная теплая погода с небольшим дождем весьма благоприятствует ловле; при резком понижении температуры воды клев всегда прекращается. Паводок нередко заставляет сазана, избегающего быстрого течения, сбиваться в наиболее тихие омуты, и здесь в течение нескольких дней очень часто бывают весьма обильные уловы. Многие рыболовы, наконец, убеждены в влиянии фаз луны на клев карпа и говорят, что сазан лучше всего берет на «молодую» и хуже всего на ущерб. По другим, на какую перемену (фазу) поднялась вода (и начался, следовательно, нерест), на ту и клев будет самый сильный каждый месяц. Подобное поверье существует на севере относительно щук, жор которых будто бы бывает в ту фазу, на которую они терлись. Но самой верной приметой клева карпов служит выкидывание их по утрам и вечерам. Но нет правила без исключения, и случается, что сазаны беспрестанно выбрасываются, а на удочку вовсе не берут. Это всегда предвещает резкую перемену погоды и холода. В ветер и волну сазан почти не берет, быть может, потому, что насадка не остается неподвижной; однако за ветром, в затишье, образуемом крутым берегом или прибрежным лесом, лов нередко бывает весьма удачен.

Лучшее время дня для ловки карпа, бесспорно, раннее утро, особенно летом. В жаркое время карп, как было уже замечено, жирует и ночью, но так как ужение его на донную неудобно и малоупотребительно, то ночная ловля почти вовсе неизвестна и имеет случайный характер, тем более что ловить приходится в неглубоких заводях или даже на мелях. Впрочем, я полагаю, что в мае и в июне можно ловить почти всю ночь с поплавками, надевая на них черные бумажные кружочки, достаточно заметные на более светлом фоне поверхности воды. Н. Домбровский, придавая очень важное значение ночному ужению, советует ловить с фонарем, с сильным рефлектором, освещающим поплавки. Я имею основание думать, что утренний клев сазана летом на своих обычных местах, т. е. в глубоких ямах с слабым течением, может быть разделен на ранний — от рассвета до восхода и поздний — с 6 до 8 или 9 часов утра. В первом случае карпы берут приманку, возвращаясь с ночной жировки, во втором — отправляясь на утреннюю кормежку. Самые крупные сазаны берут почти исключительно ранним утром или даже на рассвете. Большинство рыболовов, кажется, не пользуется ранним клевом по многим причинам, хотя сазан до восхода берет гораздо решительнее и смелее, чем когда совсем ободняет. Продолжительным бросанием привады в известные утренние или вечерние часы можно приучить карпов посещать прикармливаемое место и в не совсем урочное время, а этих рыб очень редко ловят без предварительной прикормки. Но вечерний клев почти всегда бывает хуже утреннего, и вечерами обыкновенно вдет на удочку мелкий карп. Вообще, вечерний клев неправилен и непостоянен: в одних местах карпы берут с 2–3 часов пополудни до 6, в других — от 6 до 8. В конце лета и в начале осени, т. е. в августе и сентябре, когда вода похолодеет, сазаны нередко всего лучше ловятся на удочку с 9 часов утра до 11.

В большинстве случаев местом уженья бывает та самая яма, которая служит постоянным жительством сазанов. Впрочем, весною, когда сазан еще бродит, в проточных прудах всего лучше ловить его около устьев ручьев, где он любит держаться до нереста. Позднее, летом, обилие коряг и задевов заставляет иногда выбирать для ужения и заприваживать места поблизости от настоящего притона, которые обязательно посещаются карпами на утренней и вечерней жировке. Эти места должны быть, однако, аналогичны с постоянными притонами, т. е. иметь значительную глубину и слабое, лучше всего обратное, т. е. водоворотное, течение, глинистое или иловато-глинистое дно, идущее уступами. Такие ямы имеют обрывистый берег, находятся б. ч. под ярами и в длинном, т. е. наружном, изгибе реки. В небольших запруженных реках карпы держатся и ловятся (после запруды и окончания нереста) в мельничных омутах или у плотины, самой глубокой части пруда, иногда в русле, если его не замыло. Местопребывание карпов всегда можно узнать от пастухов и местных жителей (только не от рыбаков), которые всегда могут указать, где находятся омута с корягами, не доступные неводу. Еще лучше самому отыскать такое место, наблюдая, где сазаны чаще выкидываются. Если указанное или замеченное место удовлетворяет вышеупомянутым условиям глубины и качеству дна, то можно быть уверенным, что здесь именно и находится притон карпов. Признаком их местопребывания служат также мелкие пузыри, пускаемые карпом, когда он копается, на ходу, в иле, но подобные пузыри пускают язи, лещи и другие рыбы. Это целые букеты пузырей, образующие на поверхности кружок в 3–4 вершка диаметром.

Прежде чем перейти к общим правилам уженья карпов, считаю необходимым дать подробное описание снастей и приманок, употребляемых при уженьи карпов. Самые способы ловли их весьма неразнообразны. Собственно говоря, существует только один метод — уженье на длинное удилище с поплавком, но с крайне различными приспособлениями, прикормками и насадками сообразно местности и привычкам рыбы.

Большинство русских рыболовов при ужении карпов употребляют цельные натуральные удилища от 4 до 7 аршин длины и при некоторой сноровке, крепких лесках и крючках, иногда с помощью очень простых приспособлений ловят экземпляры в пуд и более весом. Лучшим удилищем считается хорошо завяленное и выправленное березовое, но, вероятно, 4—5-аршинный можжевельник окажется еще более надежным, хотя, к сожалению, таковой можно достать только там, где карпов не бывает. После березы следует вяз, рябина, орех (лещина) и черемуха. Удилища менее 3 аршин длины употребляются очень редко, потому что не дают возможности «вывести», утомить рыбу, подобно длинному гибкому «шестику», умеряющему порывы сильного карпа. Донная удочка не в ходу именно по этой причине, а еще потому, что ее длинную леску рыба легче может запутать или даже перерезать своим зазубренным лучом, чем короткую. В Лебедянском уезде Воронежской губернии, впрочем, ловят на короткие удильники из бересклета (Evonymus), едва ли не самого крепкого и вязкого дерева (из него точат веретена и делают гвозди для обуви). Только его очень трудно выправить. Местные жители нарочно оставляют на нем сучки, чтобы они задевали за борт лодки и сазан не мог бы фазу утащить удильник. Очень длинная удочка тоже не совсем удобна, так как при поимке крупного сазана ее очень трудно бывает удержать в руках. Только в редких случаях, когда, например, приходится ловить на отмели, фазу переходящей вглубь, бывает необходимо прибегать даже к 9-аршинным шестикам. Некоторые рыболовы иногда отрезывают кончик и наращивают (срезав наискось и обвязывая смоленой ниткой) более длинный.

Удилища английского образца, с кольцами и катушкой, только недавно стали употребляться более достаточными и любознательными рыболовами, но большинство даже достаточных упорно и неосновательно отрицает пользу катушки. Если еде и нужна катушка, то всего более для ловли карпов, так как крупные на толстую леску не берут, а тонкую рвут, как паутину. Само собою разумеется, что ловить «по-английски» можно только там, где вовсе нет корней или травы, по крайней мере на расстоянии нескольких десятков сажен. Но нет никакой надобности ловить карпов там, где они живут, а достаточно, если пригон, дом их, будет близко и место лова постоянно ими посещается. Складное удилище для ужения карпов должно быть трехколенное, длиною около 2 сажен, со стоячими кольцами, довольно жесткое и подымать гирю до 2 фунтов весу.

Лески для ловли карпов бывают трех рядов — волосяные, пеньковые, или нитяные, и шелковые. Волосяные, по-видимому, начинают выходить из употребления, потому что для ловли крупных экземпляров надо делать лески в несколько десятков волос, а на очень толстые лески эта осторожная рыба не берет. Для донного ужения, где леска лежит на дне, а не висит отвесно, как при ловле с поплавком, можно, конечно, ловить успешно и на 48-волосные и более толстые лески, особенно если они имеют поводки из 3 сплетенных жилок, волос не белого цвета, а желтого или черного и ловля производится на рассвете. По моему мнению, ловля на донную с коротка удильником, по известным причинам редко практикуемая, требует волосяной лески, растяжимость которой уравновешивает малую гибь короткого шестика. Там же, где нет или очень мало крупных карпов, т. е. свыше 10 фунтов, я полагаю, можно с успехом употреблять для ловли 12—24-волосные лески, сделанные из отборных волос солового цвета, предварительно вываренных в молоке, придающем им еще большую эластичность. Белый же волос необходимо или продержать некоторое время в вареном льняном масле (но не олифе) с небольшим количеством зеленой краски, или, еще лучше, красить его, как поводки, о чем дальше. Надо всегда иметь в виду, что хорошая и свежая волосяная леска «охотницкой работы» до некоторой степени заменяет катушку, так как, прежде чем лопнуть — до своего разрыва — должна вытянуться на 20 %.

Дороговизна хороших волосяных лесок заставляет большинство простых рыболовов предпочитать им бечевки — льняные или пеньковые. Первые крепче, но их необходимо приготовлять самому. Крепость же обыкновенных продажных бечевок (голосинника, шестерика) вовсе не соответствует их толщине. Лучше пеньковые бечевки английские; им немного уступают в качестве, но гораздо дешевле финляндские. Плетеные, само собою разумеется, и крепче, и менее крутятся, но дороже крученых. Последние перед употреблением в дело необходимо намочить, раскрутить, высушить и натереть воском.

Самые крепкие и в большинстве случаев самые удобные лески — шелковые. В последнее время большинство южных охотников-рыболовов стали ловить на лески из желтого крупного кавказского сырца, самые толстые номера которого выдерживают более пуда мертвого веса и могут служить для ловли крупных карпов без катушки [5]. Эти лески необходимо только предварительно раскрутить; весьма полезно также их просмоливать и вместе подкрашивать, опуская в жидкую масляную краску с прибавкой разных смолистых лаков. Тонкие номера кавказского шелка могут быть употребляемы и для ужения с катушкой, но с последней гораздо удобнее ловить на плетеный шелковый шнурок английского изделия. Можно, впрочем, брать только аршин 20 английского шнурка и сращивать его с простым крученым, более толстым. Некоторые предпочитают ловить на шнурок несмоленый, своего плетения. Для ужения сазанов необходимо, чтобы на катушке было намотано не менее 30, даже 50 аршин лески; некоторые даже ловят с стоаршинным шнурком. Шнурок должен быть не толще 2-го № и не тоньше 4-го, вообще выдерживать не менее 10 фунтов мертвого веса, т. е. 10-фунтовую гирю. Лучшим цветом лески считается желтовато-зеленый, под цвет водорослей; при ловле с обрывистого берега иногда полезно, чтобы леска имела тот же цвет, как дно и берег, т. е. большею частью буро-красный. Замечу кстати, что при ужении карпов надо избегать катушек с трещотками, которые очень пугают этих чутких рыб. Трещотки эти должны быть заменены глухим тормозом.

Поводок имеет очень важное значение для ужения такой осторожной и недоверчивой рыбы, как сазан, но употребляется далеко не всеми рыболовами. Большинство привязывает крючок непосредственно к леске. Главное условие хорошего поводка — тонкость и малозаметность; при крепости, немногим уступающей крепости лески, всего лучше выполняется т. н. жилками или буйволовым волосом. В сущности, это толстая шелковая нить, вытянутая из железы гусеницы шелкопряда. [6]Лучшие, т. н. семожьи, жилки выдерживают более 10 фунтов мертвого веса, даже самые тончайшие — более 2. При простой ловле приходится нередко употреблять для поводка 2 или 3 жилки, скрученные или сплетенные, но при ужении с катушкой достаточно бывает только одной хорошей жилки, на 1–3 фунта слабее шнурка лески. Чем длиннее поводок, тем лучше: некоторые употребляют поводки в 1–1½ аршина, связанные из 3–5 жилок. Хорошие жилки должны быть прозрачны, как конский волос, но так как они довольно резко выделяются на темном дне, то весьма полезно их окрашивать, смотря по обстоятельствам, в буроватый цвет (очень крепким чайным настоем), в синеватый (ализариновыми чернилами) или в зеленый цвет (зеленою анилиновою краскою). Некоторые довольствуются тем, что держат жилки сутки в масле (прованском или другом), которое дает им прозрачность, желтизну и делает их менее ломкими. За неимением жилок можно с успехом заменять их более или менее толстою струною. Намокая, этот струнный поводок делается очень эластичным и похожим на глисту. Карп берет насадку на таких поводках гораздо смелее, а иногда даже сосет их. Кроме того, сазан не может перепилить струну зазубренным лучом спинного плавника, подобно другим поводкам и лескам, в особенности волосяным.

Так как обыкновенно приходится ловить сазана на слабом течении или даже в стоячей воде, то грузило должно быть по возможности легче, не тяжелее крупной картечи. Чем далее оно находится от крючка, тем лучше, потому что (при условии лежания груза на дне) сазан тогда может и не заметить стоящую «стеной», ближе к берегу, леску. Но ради большей чувствительности поклевки грузило должно оказывать как можно менее сопротивления и потому иногда делается подвижным, т. е. сквозным, и надевается на леску прежде, чем пристегнуть поводок; для того же, чтобы грузило не могло спуститься на крючок, в начале поводка прищипывается небольшая дробинка. Лучшая форма грузила Удлиненная, в виде просверленной чечевицы. Иногда полезно бывает грузило выкрасить в зеленый цвет, что достигается раствором зеленого сургуча в спирте.

Качество крючка играет весьма важную роль, так как и некрупный карп может сломать или разогнуть плохой крючок. По этой причине провинциальные рыболовы, не имеющие возможности достать первосортные английские, предпочитают низким сортам иностранных крючки местного изделия, из косной стали, ценимые сравнительно очень дорого (около 20 к. за штуку). Крючки эти делаются особыми мастерами, довольно крупны (около 1-го №), толсты, имеют короткий стержень, иногда с нарезами вместо лопаточки, для привязки, и очень острое жало. Лучшие английские крючки превосходят, однако, самодельные и стоят гораздо дешевле. Наиболее пригодны для ужения карпов короткие крючки, напр. т. н. Virginia hooks, необычайно крепкие, но, к сожалению, с коротким жалом. Очень хороши для ловли с катушкой крючки т. н. Sneck bent, но их длинный стержень приходится отпиливать. Вообще надо иметь в виду, что крючок должен быть весь закрыт насадкой, а потому он не может быть длинен и велик. Крупнее 1-го № никогда почти не употребляются, а чаще №№ 3–5; при ужении же с катушкою достаточно 6–7 №№. Мелкий крючок при ловле без катушки неудобен тем, что крупный карп часто срывается, оставив на нем кусок губы. Вообще для ловли без катушки необходимо употреблять крючки с толстыми стержнями, которые бы не разгибались. В последнее время передовые рыболовы, следящие за усовершенствованием снастей, стали отдавать предпочтение крючкам Пэннеля, несколько сходным с крючками Лимерик, но отличающимися от последних ушком, отогнутым перпендикулярно к стержню. Это самые лучшие крючки изо всех известных по своей необыкновенной крепости и остроте, почему они исключительно идут в настоящее время для ужения лосося и форели. Делаются они всегда бронзированными и чаще с прямым жалом, не отогнутым в сторону. Впрочем, для ужения крупной рыбы в большинстве случаев выгоднее употреблять прямые крючки, как более крепкие, при одинаковом, качестве стали. Крючки Пэннеля появились в продаже (в столицах) только года два назад и стоят дороже всех прочих сортов; не менее 2 к. штука и 2 р. сотня. К сожалению, эти превосходные крючки не совсем удобны для ловли сазанов на хлебные насадки вообще — хлеб, горох, — так как имеют длинный стержень.

Чем меньше поплавок и менее заметен, тем лучше, и обыкновенные пробочные поплавки ярких цветов, продающихся в магазинах, вовсе не пригодны. Самыми лучшими поплавками для ловли сазанов считают у нас поплавки из сухого ситовника (куга, окуга). Это действительно самые легкие, чувствительные и дешевые из всех и притом всего менее возбуждающие подозрение карпов, привыкших к подобным плавающим обломкам. Приготовление таких поплавков очень просто. Берут желтую сухую ситу не толще мизинца и нарезывают ее кустами в ¾ — 1½ вершка, затем концы опускаются в кипяток, стягивают ниткой и заклеивают сургучом. Такой поплавок прикрепляется к лесе одним концом, двойною петлею, и выверяется соответственным грузилом как можно аккуратнее. Немного хуже поплавок, сделанный из коры осокоря или даже ветлы и вербы; недурны также поплавки из гусиного или лебединого пера и из иглы дикообраза.

Опишем теперь те приспособления, которые употребляют для ловли самых крупных карпов, когда не надеются на крепость лесы.

Всего лучше достигает этой цели катушка, но она дорога, несподручна и не везде применима. А потому приходится довольствоваться более простыми приспособлениями. Самое простейшее из них заключается в том, что к комлю удилища привязывается довольно длинная бечевка (2–3 сажени и более) с пучком куги на конце. Едва рыболов почувствовал, что добыча его угрожает целости снастей, он бросает удильник и следует за ним в лодке, которая должна стоять поблизости от места ловли. Как только рыба остановилась, он ловит поплавок, берет удильник и начинает водить рыбу, снова бросая все в воду. Таким образом удается ловить и без катушки карпов до пуда и более весом, но с еще большим риском, что рыба запутает леску в траве и корягах и затем оборвет ее.

Второй способ заключается в том, что, несколько отступя от комля удильника (на аршин и больше), привязывают к нему толстую и крепкую бечевку в несколько десятков сажен длиною, намотанную на клубок или очень большую рогульку-жерлицу, а еще того лучше — на большую шпульку, т. е. простую деревянную катушку. После подсечки, в крайности, бросают удилище и начинают вытравливать бечевку, как можно более задерживая ее. В Хвалынском уезде при помощи жерлицы с 20–30 саженями бечевки в последнее время стали ловить на донную и с поплавком очень много крупных карпов, причем жерлицу укрепляли на отдельной гибкой (?) хворостине. Один тульский рыболов говорил мне, что на юге Тульской губернии катушка до некоторой степени заменяется «соскакивающими» кольцами. Но он не сумел объяснить это приспособление, и из слов его я мог только понять, что кольца эти делаются разной величины; кажется двойными, и нагоняются довольно туго на цельное удилище; леска пропущена через наружные, меньшие, кольца. При сильном порыве крупной рыбы ближайшее к комлю кольцо, т. е. первое, соскакивает ко второму, которое может соскочить, в свою очередь, к третьему и т. д., и все эти снятые кольца задерживаются на последнем, прикрепленном к кончику удильника Весьма сомнительно, чтобы приспособление это достигало своей цели.

Самое лучшее средство для утомления крупной рыбы, не выпуская удилища из рук, — это гуттаперчевые трубки. Первое указание на пользу этих трубок встречается у Пуатевена, затем я применил их к донным удилищам, бывшим на первой выставке Московского общества рыболовства, почти в том же виде, как они были описаны позднее бароном Черкасовым в применении к длинным удильникам. У Пуатевена трубка прикреплялась неподвижно одним концом к носу лодки, к другому привязывалась очень длинная леска Закинув насадку, леску натягивали и раза три обертывали вокруг кончика донной удочки, воткнутой в нос лодки. Подсеченная карпия сдергивала обороты лески с удочки и начинала вытягивать трубку. В моей донной удочке (из красного камыша, с кончиком из китового уса) трубка была совершенно скрыта в отверстии, просверленном наискось в камышовой рукоятке. При ловле с поплавком на короткие лески с длинным удильником в очень крепких местах, где нельзя отпускать рыбу далеко от себя, можно, взамен поплавков, катушек и жерлиц с бечевкой, привязать к удильнику бечевку с гуттаперчевой трубкой, прикрепленной к вбитому в берег колу, но гораздо целесообразнее, если трубка будет находиться на удильнике, как это указано бароном Черкасовым.

Для ловли с гуттаперчевой трубкой необходимо очень крепкое и не слишком гибкое цельное, лучше всего березовое удилище с навязанными на нем стоячими кольцами, наподобие английских; в полуаршине от комля должны быть прикреплены два крючка для наматывания лески, которая таким образом легко может быть удлиняема и укорачиваема. Резиновая трубка (красная или черная) должна быть около четырех вершков длины и не свыше 6; толщина ее и растяжимость должны быть в соответствии с крепостью удилища и лески в особенности, но в большинстве случаев бывает достаточно полудюймовой (считая стенки); Очевидно, что трубка должна быть немного слабее лески, т. е. разрываться при меньшем весе. Простейший способ прикрепления трубки заключается в том, что в оба конца ее вставляются деревянные шишечки, прочно укрепленные на месте несколькими оборотами тесьмы или толстой нитки. К этим шишечкам привязывается леса в 2 местах — около крючков и затем отступя на аршин, смотря по тому, насколько может быть вытянута трубка; таким образом леска образует довольно длинную петлю. При сильных порывах рыбы трубка будет вытягиваться настолько, насколько позволяет эта петля. Еще лучше, если трубка будет укреплена одним концом у комля (не совсем на одной линии с крючками для наматывания лески), а другим — к леске. Таким образом, трубка может быть вытянута на расстоянии вдвое больше длины лески, находящейся между концом трубки и верхним крючком (для наматывания). По моему мнению, еще лучше, если гуттаперчевая трубка будет вся целиком скрыта в соответственном «туннеле», просверленном из центра комля наискось, с выходом на 4–5 вершков выше нижнего отверстия. Такое устройство дает возможность зажимать выходное отверстие большим пальцем и делает подсечку действительнее; после подсечки палец отнимается, и трубка беспрепятственно вытягивается. Эластичность резины сильно ослабляет подсечку, и при наружной трубке приходится подсекать очень сильно.

К числу снарядов, облегчающих ловлю крупных карпов, принадлежит также дощечка, описанная Пуатевеном. В середину дощечки (четырехугольной) пропущена палочка, один конец которой привязывается ниткой к колу, вбитому в берег или в дно, а другой — к длинной (?) донной леске, закидываемой по течению. Карп, почувствовав себя пойманным, обрывает нитку и отправляется гулять с дощечкой. Очень может быть, что в прудах, для ловли карпов в травах и лопухах, окажутся пригодными известные кружки или щучьи поставуши с некоторыми незначительными видоизменениями.

Из принадлежностей ужения нам остается только сказать несколько слов о лодке. Большинство любителей ловли сазанов отрицает ее пользу и предпочитает ловить с берега: они говорят, что сазан боится лодки, что лодка, качаясь при малейшем движении, пускает волну и пугает рыбу, что, наконец, она, если неподвижно укреплена, уменьшает вероятность на успех, так как рыба может запутать леску за шест или веревку с грузом и не дает рыболову такого простора для передвижения, как на берегу. Все это справедливо, и большею частью лодка излишня, так как карпов почти всегда ловят на крутоярах, с значительной глубиной у берега. Но карпы очень хорошо берут и около камышей, особенно если от них фазу начинается глубь; а также бывают случаи, что у берега очень мелко, а далее начинается настоящая сазанья яма. Во всех этих случаях можно ловить или с лодки, или же устраивая на мели постоянные мостки, т. н. в Пензе «гатки», а на р. Сердобе «кровати». Но этими мостками, в отсутствие их владельца, пользуются очень многие, лодка же дает возможность ловить в таких местах без непрошеных пособников, да и там, где можно ловить с берега, при обилии конкурентов, она весьма нелишняя, потому что дозволяет бросать приваду и насадку очень далеко от берега, на место, недоступное сухопутному рыболову-шаромыжнику. Самое лучшее, когда лодка отчасти скрыта в камышах или тростнике, которые притом можно подогнуть под себя, но можно становиться, уперев нос лодки в берег, а с кормы спустив веревку с камнем. Если эта веревка будет иметь на другом конце дощечку и она скоро может быть освобождена, то карп, запутавшийся за веревку, еще скорее может утомиться, чем на удилище.

Самое важное значение для ловли карпов, не меньшее, чем при ловле лещей, имеет «привада», или «принада», т. е. корм, бросаемый заблаговременно для приваживания рыбы к известному месту, чтобы она являлась сюда в известные часы, по привычке, в чаянии найти здесь лакомую пищу, какую находила здесь ранее. Только там, где рыболовов очень много и нет расчета трудиться для других, приходится довольствоваться ловлей в постоянных «притонах» и ограничиваться киданием прикормки перед началом ловли. Но настоящая привада тем хороша, что может побудить брать сазанов не там, где они живут, а на жировках или на перепутьи и в местах, более удобных для ужения.

Карпов можно, однако, приваживать не одним кормом, а доставлением им некоторых удобств для жизни. Карпам нужны, кроме глубины и глинистого или иловато-глинистого дна, безопасность от невода и слабое течение. Поэтому если дно очень ровно или не имеет коряг, то для того, чтобы карпы держались здесь, нередко приходится нарочно сваливать в воду корчи и даже целые древесные стволы с привязанными камнями; бросают же приваду и ловят в приличном отдалении от таких крепких мест. Кроме того, карпов соблазняют искусственными заводями, устраивая на чересчур быстром течении т. н. гатки, или язы, которые не следует смешивать с мостками, кроватями и седалками, цель которых — давать возможность рыболову закидывать дальше от берега Гатки — это два ряда кольев, вбиваемых перпендикулярно течению воды и заплетаемых лозою. Оба плетня находятся в расстоянии один от другого не более аршина и имеют в длину около 5 аршин. Промежуток между плетнями заполняется в уровень с поверхностью воды разным хворостом. Таким образом, ниже гатки течение будет очень слабым, иногда даже обратным. Кроме того, язы удобны тем, что дают возможность правильнее распорядиться с привадой и прикормкой и задержать рыбу на более продолжительное время. Если зерна и прочий корм бросают в хворост между плетнями, то они задерживаются здесь некоторое время и под влиянием напора на первый плетень текущей воды исподволь проскакивают через второй и ложатся на дно ниже последнего [7].

Собственно привада для карпов состоит из различных, преимущественно растительных, веществ. Всего удобнее по своей дробности зерна, но вообще надо избегать слишком однообразной привады и лучше употреблять смешанную. Большинство рыболовов не считает необходимостью, чтобы привада была одинакова или даже аналогична с насадкой, но все согласны в том, что она должна быть не так вкусна, как последняя. Всего лучше, если большая часть привады будет состоять из не очень лакомого и питательного корма с небольшой примесью более вкусного и сытного. Много бросать привады отнюдь не следует, чтобы не закормить рыбу, кроме того, она должна быть свежа, так как испортившийся корм карпы берут неохотно, а сытые не берут вовсе. Прокисшая привада привлекает только раков, которые и без того очень часто надоедают рыболовам, заставляя их напрасно подсекать, оправлять насадку, перезакидывать удочку и отпугивать этим крупную рыбу. Во избежание подобных фальшивых тревог бросают поодаль кусок испортившегося мяса или застреленную птицу: раки, предпочитая мясо растительным веществам, оставят в покое приваду и насадку. Лучше, если привада будет белого или желтого цвета, чем темного, так как такая заметна издали. Затем, так как карпы берут на слабом течении или в стоячей воде, то прикорм б. ч. бросается непосредственно в воду, а не в мешках, жестянках и других приспособлениях, необходимых на быстрине; притом же крупные рыбы их боятся и близко не подходят. Мешок до некоторой степени заменяется на течении описанной выше гаткой. Бросать приваду надо насколько возможно дальше от берега, за редкими исключениями, но во всяком случае там, где карпы держатся постоянно или на их пути, так сказать, большой дороге, которой они ходят. Ошибка на 2–3 аршина может иногда служить причиной неудачи. Главная масса прикормки должна находится около того места, где будет лежать насадка, но первое время от этого центра привады должны идти радиусами довольно длинные дорожки с зернами или другим кормом. Приваживать место следует по крайней мере за три дня до начала ловли, еще лучше за неделю, притом ежедневно и в те часы, в которые предполагают ловить, т. е. обыкновенно ранним утром. Впрочем, некоторые рыболовы считают более удобным бросать прикормку с вечера или ночью, когда думают ловить ранним утром, и после полудня, когда намереваются удить вечером. Само собой разумеется, что для постоянного успеха уженья необходимо заприваживать по крайней мере два или три места в приличном (не менее 30–50 саж.) расстоянии одно от другого и после каждого удачного лова или чересчур большой возни с одной привады переходить на другую, даже в то же утро или вечер.

Притрава и прикормка состоят почти из тех же веществ, растительных и животных, которые пригодны и для насадки. Из животных веществ для приваживания карпов годится только творог, в редких случаях старый сыр; черви и т. п. «живая» привада употребляются у нас редко, но в Англии и Германии многие приваживают карпов, бросая за сутки до 1000 и более (!) крупных дождевых червей (выползков, глист) и 100–200 штук перед самым ужением. Черви эти режутся предварительно на 2–3 части. Но я полагаю, что такого рода привада слишком сытна и дорога и достигает цели хуже различного рода зерен.

Приваду из растительных веществ можно разделить на естественную и искусственную. К первой принадлежат различные зерна и семена в натуральном их виде, ко второй — разные каши, хлеб и т. п. Худшею зерновою привадою считаются овес и рожь; затем следует ячмень и пшеница; кукуруза и более крупные семена, хотя еще лучше и удобнее, потому что не привлекают мелкой рыбы, но употребляются реже, например горох или же, только местами, именно кукуруза (в Бессарабии); бобы же (конские, русские) почти вовсе неизвестны русским рыболовам. Сухие зерна можно бросать только в крайности, и необходимо их парить, так как при этом они становятся вкуснее и приобретают особый сильный запах, привлекающий рыбу с довольно значительного расстояния, особенно на течении. Некоторые рыболовы советуют ради сохранения запаха бросать пареные зерна еще теплыми. Приготовление пареной привады требует немалой сноровки. Лучше всего предварительно мочить зерна в течение суток в воде; затем разбухшие зерна кладут в горшок, наливают немного воды, плотно закрывают крышкой и, вскипятив один раз, держат в шкафу или русской печке в течение 1–2 часов. Таким способом получается очень разбухшее зерно с цельною, нелопнувшею кожицею. Можно парить зерна еще проще: в горшок в 10 стаканов вместимостью всыпают стакан зерна — ржи, пшеницы, — наливают воды на 2/3 и закрывают раз в восемь сложенной тряпкой, затем крышкой. Когда вода вскипит, отодвигают горшок и держат на слабом огне ¾ часа, затем снимают с плиты и, открыв через час крышку, вываливают ложкой совсем упревшее зерно в холодную воду, отчего оно белеет и теряет клейкость. Можно, как было сказано, бросать приваду горячей. Некоторые прибавляют в горшок соли, которую любят все рыбы и которая предохраняет зерно от прокисания. Горох, а тем более бобы требуют более продолжительного кипячения. Самою лучшею или, по крайней мере, самою вкусною привадою для карпов в Англии считается рис и перловая крупа, но эта превосходная прикормка, очень скоро и легко приготовляемая, у нас почти неизвестна. Малоупотребительно также конопляное семя, которое только иногда (раздавленное и поджаренное) идет в качестве пахучей примеси к другим привадам, чаще заменяясь жмыхами.

Вареные рис и перловая крупа составляют уже переход к кашам. Лучшею кашею для привады считается пшенная, за нею следует полбенная и, наконец, гречневая, неудобная тем, что малозаметна. Они должны быть сварены как можно круче (о приготовлении каши для насадки будет сказано дальше) и бросаются довольно большими комочками, до грецкого ореха величиною. Но главною составною частью привады должно быть зерно, а не каша. Хлеб, белый и черный, употребляется реже каши; за границей очень хорошей приманкой для карпов считается недоваренный картофель, мелкий или нарезанный кусками. В России, кажется, он не в употреблении, но жмыхи, т. е. конопляные, а чаще льняные выжимки (колоб, дуранда, макуха), служат довольно распространенной привадой. Их бросают небольшими кусками и в малом количестве, в качестве лакомства. Иногда жмыхи растирают в порошок и варят с зерном в качестве пахучей приправы. Во Франции рыболовы кидают жмыхи или очень большими кусками, с кулак величиной, так чтобы рыба могла только отщипывать крошки, или же, напротив, мелкими, в глине. По моему мнению, лучше всего и выгоднее, даже в стоячей воде, большую часть притравы (зерно, жмыхи) бросать вместе с глиной, но только невязкой: рыба дольше задерживается на месте и не так скоро наедается. Эти глиняные шары делаются величиною с апельсин. Полезно замешивать глину на солоде, квасной гуще или барде и прибавлять отрубей и муки, особенно овсяной.

Вообще не следует бросать много притравы, и достаточно бывает 3 горстей; харьковские рыболовы считают, что двух фунтов пшеницы и фунта пшена достаточно на двукратную засыпку. Но пшеница и каша составляют чересчур лакомый корм для сазана, и киевские рыболовы правы, предпочитая им пареную рожь с небольшим количеством гороха. Закармливать и лакомить рыбу отнюдь не следует, так как она не будет брать насадку. В последнее время в Западной Европе начали делать довольно удачные опыты с различными слабительными веществами с целью возбудить аппетит чересчур наевшихся и разжиревших карпов. Именно зерна и кашу для притравы и прикормки (но не для насадки) варят на касторовом масле. Впрочем, еще de Massas упоминал о бобах, варенных в отваре кассии и александрийского листа, а ла Бланшер советовал варить бобы с небольшим количеством толченого сабура. У нас, кажется, еще не дошли до таких тонкостей, но идея заставлять брать сытую рыбу весьма остроумна и заслуживает внимания рыболовов. К этому вопросу я еще вернусь при описании уженья язей.

Насадки, употребляемые для ловли карпов, еще разнообразнее, но также б. ч. растительного происхождения. Из зерен идет распаренная рожь, ячмень (редко перловая крупа), а всего чаще пшеница; затем горох (за границей и зеленый горошек), кукуруза и бобы. Зерна для насадки отбираются самые крупные или покупаются в семенных магазинах; в этом случае их парят отдельно от привадных. Очень хорошо варить их в молоке. Пшеница и т. п. мелкие зерна требуют мелких крючков (№ 6–8), а потому служат насадкой только при ловле на удилища с катушкой; на крючок насаживаются 2–3 зерна, причем они протыкаются со «спинки». Горох и кукуруза могут быть насажены на более крупные номера крючков (№№ 4–5), тем более бобы [8]. По мнению французских рыболовных писателей, на бобы берут только крупные карпы — от 7 до 10 фунтов. Горох, кукуруза и бобы составляют неоцененную насадку, когда надоедает мелочь и раки.

Из каш для насадки почти исключительно идет пшенная каша, а так как это, бесспорно, самая лучшая и наиболее распространенная насадка, то необходимо сказать несколько слов о ее приготовлении, требующем большой тщательности. Пшено должно быть самого высокого качества; его предварительно просеивают и несколько раз промывают. Некоторые рыболовы даже перетирают пшено на ручной мельнице в муку. На стакан пшена (или муки) наливают в горшок (или лучше кастрюлю) два стакана воды и варят, пока пшено совершенно не разварится. Затем кашу растирают ложкой или пестиком, пока она не получит вид совершенно однородного теста, и, закрыв Рис. б. Скважистой дощечкой, ставят в легкую духовую печь, где она упревает в течение 2–3 часов, причем кашу несколько раз вынимают и вдавливают в кастрюльку. Упревшую кашу вынимают из последней и кладут в прохладном сухом месте, где она может храниться неделю. Некоторые варят кашу на молоке, и, кроме того, прибавляют к ней конопляного масла. Не мешает варить кашу одновременно в нескольких кастрюлях, так как часто она не задается и оказывается малопригодной для насадки. Перед уженьем это пшеничное тесто режется на кубики с игральную кость, иногда сминает в шарики с лесной орех, а хранится в деревянном ящике, где оно не так скоро сохнет, трескается и киснет, как в металлической коробке. Кубики эти насаживаются на крючок (№ 4–5) с угла и могут лежать в воде, не размокая и не разваливаясь, целые сутки.

Рыбы России. Том второй

Рис. 6. Насаживание сальника.

Немного менее распространена насадка из белого и черного хлеба, на которую карп берет обыкновенно не так охотно, как на пшенную кашу. Белый хлеб он предпочитает черному. Для большей соблазнительности хлеб сдабривают молоком, сырым желтком, медом, конопляным и льняным маслом, а за границей даже мочат в камфорном спирте; так же удачно ловят карпов на тесто с ромом. В Киевской губернии хлеб разминают с небольшим количеством сыра (швейцарского), распущенного в сметане. У нас, в Малороссии, местами ловят сазанов на галушку, в Бессарабии же и в Румынии в большом ходу мамалыга, нечто вроде драчены из кукурузы, т. е. маисовой муки. Настоящая драчена (на яйцах и молоке) также должна быть отличной насадкой. Что же касается конопляных и льняных выжимок, то хотя всякая рыба берет на них очень жадно, но они так плохо держатся на крючке и так скоро разламываются на части (особенно сухие машинные выжимки, почти не заключающие масла), что они довольно редко употребляются в качестве насадки. Впрочем, французы режут жмыхи на кубики, поджаривают эти кубики на сковороде, чтобы усилить их запах и крепость, и перекрещивают (тонкой) шелковинкой, за которую и задевают крючком. Еще менее употребительны у нас следующие насадки, довольно обыкновенные в Западной Европе: вареный в просырь мелкий (молодой) картофель, величиною до грецкого ореха; его всего лучше насаживать на якорьки (№ 5–6), продевая их при помощи иглы, вдетой в петлю снятого с лески поводка. На картофель сазаны берут очень охотно. В Германии ловят также карпов на протертый картофель, смешанный с отрубями, на куски слив, тыквы, огурцов и на вишни. У нас эти насадки вовсе не известны, но зато в Пензе, напр., удят сазанов на кедровые орехи.

Животная насадка употребляется для ловли карпов реже растительной, но несомненно, что в таких водах, где много растительных отбросов, карпы берут на живую приманку охотнее, чем на зерна, хлеб и кашу, особенно же весною и в начале лета. Самой обыкновенной насадкой служат, конечно, черви: выползки, обыкновенные земляные и красные навозные. Первые, кажется, хуже всех, и из них надо выбирать мелких, молодых (без узла) и насаживать (по одному) кренделем; лучшими считаются простые земляные, хорошо очищенные, а красные навозные, по-видимому, сазан берет не так охотно, едва ли не оттого, что они часто очень сильно пахнут. Мелких червей насаживают по нескольку штук на крючки № 4–5, за средину или за головку, стараясь, чтобы весь крючок был замаскирован. За червями следует белый червь, сальник или грабак — личинка навозных жуков, которую некоторые рыболовы считают чуть ли не лучшею насадкою. Сазан предпочитает очень мелких, не свыше дюйма длины, и притом с темно-коричневой головкой (а не рыжей) и с гладкой блестящей кожей. Их необходимо предварительно выдержать несколько дней или в пшеничных отрубях, муке или в твороге, отчего они становятся белыми и очень упругими. Насаживаются они под головку снизу, и затем жало пропускается к хвосту. У очень крупных сальников отрывают головку, вытряхивают через образовавшееся отверстие черно-зеленый слизистый комочек и оба края отверстия прокалывают крючком в 3 местах, как показано на рисунке (рис. 6, I), затем поводок натягивают, и получается как бы мешок, в который свободно проникает вода, а следовательно, очень пышная насадка. Барон Черкасов, кроме этого способа насаживания, рекомендует еще другой, весьма практичный, когда сазан берет вяло, за сгиб червя, а именно: оторвав головку сальника, всунуть крючок сгибом вперед, как в мешок, так, чтобы сгиб лежал в самом кончике червя, затем головной конец привязать двумя оборотами нитки к крючку, а все лишнее отрезать ножницами (II). Эта процедура, однако, еще хлопотливее. Местами, но не везде, карп недурно берет на раковые шейки, даже вареные, также на ракушки (Unio, Anodonta). В Англии одною из лучших насадок для ужения карпов считаются личинки пчел и ос, которые насаживают по 3–4 на крючок. Личинки эти можно заготовлять впрок, обварив кипятком, отчего они делаются твердыми, и потом держат в отрубях или, еще лучше, заливают медом. У нас ловят сазанов только на опарыши и то очень немногие, так как эта насадка требует мелких крючков и, следовательно, катушки. Опарышей насаживают (на крючок № 7) от 3 до 7 штук. Еще менее пригоден мотыль. За границей изредка ловят карпов на кузнечика и стрекозу поверху, также на зеленого капустного червя и большую синюю муху, но большею частью в траве и прудах.

Вкус и тесно связанное с ним обоняние развиты у карпа едва ли не более, чем у всех наших рыб, что ясно доказывается мясистостью его губ, рта и языка, изобилующих сосудами и нервами. А потому нет ничего удивительного в том, что в Западной Европе, а отчасти и у нас, для привлечения карпов к приваде, прикормке и насадке прибавляют разные пахучие и сдабривающие вещества, а именно растительные масла, в особенности льняное и конопляное, иногда с примесью нескольких капель анисового, мятного, лавандового и других сильно пахучих эфирных масел, которые карп чует, особенно на течении, с очень больших расстояний. С целью подзадорить аппетит рыбы прибавляют к растительной приманке мед или солят ее, о чем говорилось выше. Старинные английские писатели советуют употреблять для привлечения карпов красные суконные лоскутки, намоченные в «горном масле», но, кажется, керосин, несомненно привлекающий карасей, сазану приходится не по вкусу. Вообще влияние нефти и керосина на рыбу еще требует исследований. Несомненно, что в большинстве случаев эти вещества не только безвредны, но даже могут служить для привлечения рыбы. Немцы, придающие очень важное значение разным снадобьям, имеют очень много более или менее сложных рецептов для сдабривания насадок. Из других пахучих веществ достойна внимания камфора, которую прибавляют к насадке, б. ч. растворенной в спирте; вкус спирта, по-видимому, сам по себе нравится некоторым рыбам. Во Франции в большом употреблении между рыболовами так называемый liqueur aux carpes, очень полезный при ловле всякой бели, в особенности карпа, леща и плотвы. Этой жидкостью большею частью смачивают хлебную насадку, но иногда ее прибавляют к уже распаренному зерну. Главною составною частью этого карпового ликера служит, несомненно, богородская трава, т. е., вернее, ее экстракт; рыбе действительно очень нравится сильный запах этой травы. Ликер стоит довольно дорого (5 франков бутылка), и у нас, кажется, нигде не продается, да вряд ли в России дозволен к ввозу из-за границы. В Англии карповый ликер заменяется белым очень пахучим порошком в виде муки, который может быть превращен в очень вязкое и крепко сидящее на крючке тесто, весьма охотно хватаемое всякою белою рыбою.

Прежде чем ловить, следует как можно тщательнее исследовать место, избранное для ужения, познакомиться с помощью шеста или свинцового отмера (лота) со всеми уступами и неровностями дна, определить, где и как лежит коряга, затонувшее дерево или какая другая «цепа», и определить размеры последней. При ловле без катушки необходимо, чтобы не было никаких задевов minimum на двойную глубину, т. е. если удят на глубине 6 аршин, то на 2 сажени во все стороны от поплавка ничто не должно препятствовать ходу вываживаемой рыбы. Уженье с катушкой возможно, только когда ближайшие коряги, камыш, лопухи находятся не ближе 10 сажен от рыболова. А потому если место несомненно «сазанистое», то для вящего успеха требуется большая или меньшая расчистка его, что иногда бывает сопряжено со значительными затруднениями и некоторыми расходами. Кроме того, при выборе места для привадного ужения надо всегда соображаться с положением солнца и помнить, что крайне неудобно ловить с поплавком, когда солнце светит прямо в глаза. Следовательно, при утренней ловле «привада» не должна быть обращена на восток и юго-восток, а при вечерней — на запад. Затем, чтобы до некоторой степени замаскировать себя от глаз зоркой и осторожной рыбы, часто выплывающей наверх и выскакивающей, если нет естественной защиты в виде кустиков на берегу, необходимо делать искусственную, постоянную или даже переносную. Лучше всего втыкать на берегу аршинные прутики ивняка или устраивать низкий плетень. Прутики и плетень могут служить к тому же второй подставкой (вилкой) для удильника; другая должна быть уже в воде, в большем или меньшем удалении от берега, смотря по глубине и другим условиям ловли.

При уженьи в совершенно новых, незнакомых местах никогда не следует забывать правила, что одна и та же порода рыбы в разных водах имеет различные привычки и свой излюбленный корм, а потому нередко вовсе не берет на насадку, которая предпочитается ее собратами в той же реке на несколько десятков верст дальше. К незнакомой насадке и приваде надо еще приучить рыбу, а потому если последняя успешно ловится местными рыболовами, то благоразумнее, по крайней мере первое время, в чужой монастырь со своими уставами не ходить и от «добра добра не искать», то есть ловить сначала с тою же привадою и на обычную насадку, хотя и более совершенными снастями. Весьма полезно по временам вскрывать пойманную рыбу, так как исследование это покажет, чем рыба питается в данную минуту и какой прикорм предпочитает. Какой, сколько и как бросать прикорм — об этом уже было сказано выше.

Подходить к приваде, «седалке» своей, надо крайне осторожно. Не следует ни стучать на берегу, ни показываться во весь рост, а подходить крадучись, пригибаясь и закидывать удочку не вставая. Благоразумные рыболовы, хорошо изучившие глубину своего места, ставят поплавок на определенную высоту (если вода не прибыла), надевают насадку поодаль от берега, и, пригнувшись, закидывают куда следует. Лучше, если поплавок будет Поставлен выше, т. е. глубже, так как если грузило будет сквозное и лежать на дне, а самый поплавок будет самопогружающимся (т. е. если в нем самом или немного ниже, на леске, будет груз, заставляющий поплавок погружаться по крайней мере наполовину), то не велика беда, если он будет и лежать на поверхности, так как при скользящем грузиле видна самая слабая поклевка. Ловят на одну или на две, редко на три удочки; в последних случаях закидывают их на разное расстояние от берега, на разную глубину и нередко с различными насадками; каждая удочка должна лежать на двух развилках, так, чтобы комли были под рукой. Самая удачная ловля бывает, когда берег обрывистый и сразу идет вглубь уступами. Вся задача состоит в том, чтобы груз был на уступе, а насадка свешивалась бы вниз и несколько качалась течением. Сазаны всегда ходят такими порогами, не сразу замечают грузило и леску и берут много смелее. Вообще лучше забросить (не вставая) подальше и потом притянуть насадку к себе. Чем меньше выдается удилище, чем короче расстояние между его кончиком и поплавком, тем лучше, так как сазан менее пугается шестика, подсечка бывает сильнее и (на простом удильнике) можно водить его круче. Свободная часть лески от кончика до поплавка не должна быть длиннее 2 аршин, и при ловле без катушки лучше, если вся леска до крючка будет лишь немного длиннее удилища (не более аршина). Обыкновенно, закинув удочки, бросают на поплавки и подальше немного прикормки, перезакидывают не вставая; главное, стараются не бросать тени на воду.

Вот общие правила ловли сазанов на приваде с поплавком и длинным удильником, т. е. главного, иногда единственного уженья этих рыб. Другие способы уженья употребляются редко; только в более населенных местах привада часто заменяется прикормкой, бросаемой перед началом или во время уженья. Уженье на донную с обыкновенным коротким удильником весьма неудобно и мало распространено. Кажется, оно возможно только на отмелях и в ночное время. В Астраханской губернии, по свидетельству Витте, однако, весьма успешно ловят сазанов без поплавка на довольно длинную леску с длинным же удилищем; поклевка при этом передается непосредственно гибкому кончику. Так как леска большею своею частью лежит на дне, а не висит перпендикулярно, то рыба должна брать насадку смелее, а потому мне кажется, что в некоторых случаях, когда, например, глубина находится далеко от берега, выгоднее ловить этим способом. Как кажется, в Астраханской губ. удят больше на двойчатку, или, вернее, волосяную перекладину, привязываемую к кончику лески и оканчивающуюся крючками. Грузило привязывается на вершковом поводке к середине этой двойчатки, т. е. ниже ее.

Во Франции довольно употребителен следующий вариант ловли карпов с поплавком. Удят с лодки, укрепив ее кормой к берегу, на очень длинное удилище (до 3 сажен длины) с катушкой, со сквозным оливкообразным грузилом и поплавком, поставленным значительно выше, чем требуется глубиною. Смотав довольно большое количество шнурка с катушки, берут удилище в левую руку, уперев его комлем в живот, а правой раскачивают грузило с насадкою (б. ч. бобом) и бросают, как пращу, вдаль, сажен на 5 и далее от себя. Этот способ особенно пригоден, когда глубь находится далеко от берега и карпы близко к нему не подходят.

При уженьи карпов, как видно, груз и насадка лежат на дне; у нас иначе и не ловят. Однако у некоторых иностранных авторов встречаются советы ловить карпов на весу, так, чтобы насадка на несколько сантиметров не доходила до дна. Это странное противоречие объясняется очень просто — тем, что здесь имелось в виду уженье прудовых карпий в иловатых местах, т. е. таких, где грузило и насадка могут совсем увязнуть. Кроме того, бывают случаи, когда карпов приходится ловить не только на весу, но даже очень близко от поверхности воды и даже совсем поверху — именно в травах (лопухах), во время жаров, когда карпы ходят поверху и кормятся животною слизью, а также мелкими раковинками, часто покрывающими нижние поверхности листьев кувшинок. В Германии весьма удачно удят в таких местах на большую синюю муху, зеленого капустного червя и на красного навозного с небольшим грузилом без поплавка, закидывая таким образом, чтобы дробинка упала на лист кувшинки, а насадка свешивалась бы вниз. Тут же можно ловить карпов на кузнечика и стрекозу вовсе без грузила — поверху.

Точно так же, поверху, приходится ловить карпов в таких прудах, где они привыкли к бросаемому им хлебу. Рыба здесь сыта и со дна берет редко, но если снять поплавок и грузило и бросить предварительно несколько кусочков черного или белого хлеба, один из таких кусочков (не смятых) надеть на крючок и осторожно закинуть, то не пройдет и минуты, как насадка будет схвачена. Только таким образом мне удалось поймать довольно крупного (10-фунтового), карпа в пруде Николо-Угрешского монастыря. К сожалению, было уже поздно и поднялся ветер, карпы перестали гулять, и более поймать я не успел. Судя по всему, такие подкармливаемые карпы берут лучше всего в ясную и тихую погоду, когда всего охотнее выходят на поверхность.

Поклевка карпов чрезвычайно разнообразна и иногда бывает почти незаметна, так что ловля их требует очень чувствительного поплавка. Различия в клеве зависят от весьма многих причин: величины рыбы и принадлежности ее к тому или другому вари-етету, места ловли, течения, времени года и дня и, наконец, качества и величины насадки. Прудовые карпии берут всегда сравнительно слабо и тихо, и клев их имеет большую аналогию с клевом линя. Речные карпы, сазаны имеют уже (хотя далеко не всегда) характерную поклевку, но всего стремительнее берет вариетет сазана, называемый горбылем, а местами и «коропом». Чем крупнее рыба, тем она (если голодна) клюет вернее и сильнее. На глубоких местах карпы хватают насадку смелее, чем на мелких, на донную удочку смелее, чем на поплавочную; весной до нереста клев их хотя и верен, но вял; всего резче он в июле и августе; вялый и неверный клев бывает также, когда ободняет, т. е. солнце подымается высоко, в очень жаркие утра и перед переменой погоды, когда, наконец, рыба сыта или чересчур закормлена на приваде и много рыбы срывалось за все время лова. Наконец, не подлежит никакому сомнению, что сазаны берут мелкую насадку, в особенности зерновую, смелее и вернее, чем крупную хлебную (кашу, мятый хлеб) и червей. Хлебную насадку сытый или бывалый карп часто сосет, не шевеля поплавок, и выплевывает при малейшем шуме или колебании лески, у червей же безнаказанно объедает хвостики.

Типичная поклевка карпа следующая: поплавок сначала вдет в сторону с возрастающей быстротой и стремительно погружается в воду, так что рыболов не успевает взять удильник в руки, как рыба уже сама себя подсекла, а если ловят с катушкой, то уже успела смотать несколько аршин шнурка. Иногда эта поклевка бывает совершенно неожиданна: «в вашем представлении продолжает рисоваться неподвижный поплавок, как вдруг вы замечаете, точно какая-то яркая змейка метнулась у поплавка и скрылась в глубину». Впрочем, в некоторых случаях близость поклевки предвещается приближающимися к поплавку пузырями, пускаемыми подходящими к приваде карпами. Самые крупные сазаны берут с невероятной и даже совершенно непонятной силой, так как умудряются с разбега отшибать крючки до подсечки. Барон Черкасов тоже говорит, что сазаны не раз отрывали поводок у средины, не смотав ни одного аршина с катушки. Каким образом они ухитряются это делать? Можно только теряться в догадках, но лопающийся у средины поводок едва ли не показывает, что тут действует пресловутая пилка спинного или, пожалуй, заднепроходного плавника. Быть может, что бывалый карп прежде, чем взять насадку, ползя по дну, пропускает поводок за твердый луч и затем, стремглав схватывая насадку, резким движением тела перерезает жилку.

При слабом клеве, напротив, поклевка сазана представляет большое сходство с поклевкой линя, плотвы или даже рака. Сытый или осторожный карп слегка колышет поплавок, затем ведет его в сторону, не погружая, и останавливается; в некоторых случаях он кладет поплавок на воду, как лещ, т. е. взяв насадку в рот, поднимается выше, приподнимая и грузило. Иногда, наконец, поклевка сазана выражается в слабом вздрагивании поплавка, либо в едва заметном погружении его (как у рака), или кручении на одном месте. Это бывает, когда рыба сосет насадку, не трогаясь с места, или когда рыба, плавая по дну, задевает насадку брюхом или нижними плавниками. В этих случаях нечего Ждать более ясной поклевки, т. е. чтобы поплавок поплыл в сторону или скрылся под водою, и надо подсекать немедленно. При уженьи на горох поклевка также передается обыкновенно следующим образом: поплавок сначала дрогнет, погрузится, потом колеблется, не погружаясь, и вдруг выскакивает и ложится. Это значит, что рыба взяла своими твердыми губами насадку, размяла ее, высосала и затем выплюнула вместе с крючком.

Так как губы и рот сазана очень мясисты, то подсечка никогда не должна быть сильной и резкой; эта сильная рыба почти всегда сама себя подсекает или, по крайней мере, почувствовав укол крючка, своим стремительным движением заставляет жало крючка вонзиться очень глубоко. Поэтому подсекать надо кистью руки, а не с маху. Впрочем, при ловле на простые снасти и крупные крючки можно и даже должно приподнимать удилище кверху, но при уженьи с катушкой и на мелкие крючки достаточно легкого встряхивания кончика удильника, предоставив самому сазану засесть на крючок как следует. В общем, подсечкой медлить не следует и надо расположиться на берегу, лежа или сидя, таким образом, чтобы руки были как можно ближе к комлям удильников, но надо также принимать в соображение место лова и насадку, на которую ловят. В прудах, тихих заводях, а также при уженьи на хлеб и кашу, т. е. на крупную и мягкую насадку, не следует торопиться подсечкой, но на течении, хотя бы и Водоворотном, и при зерновой насадке медлить отнюдь не полагается. Кроме того, при уженьи сазанов, тем более при слабом, нерешительном клеве, необходимо принять за правило — подсекать перед каждым перезакидыванием. Нечего и говорить о том, что подсекать следует в сторону, противоположную направлению, принятому поплавком.

После подсечки, если рыба окажется зацепившейся, быстро вскакивают на ноги и прежде всего выкидывают свободной рукой или ногой остальные удочки на берег, чтобы не мешали. Вываживание рыбы производится непременно стоя. Небольшого карпа, до 3–4 фунтов, впрочем, более или менее, смотря по крепости лески, вытаскивают без всяких церемоний и как можно скорее, чтобы не распугать более крупную рыбу, но с более крупными приходится порядочно возиться. Главная задача рыболова, если он ловит на обыкновенные снасти, заключается в том, чтобы воспользоваться всею гибью удилища и растяжимостью лески, не дать рыбе вытянуть леску и шестик почти в прямую линию, т. е. держать удилище насколько можно выше, и постараться, не форсируя слишком, заворотить попавшуюся рыбу в сторону и заставить ее ходить на кругах, или, точнее, дугами. Слишком круто водить крупного карпа не следует, — так как если даже и выдержит снасть, то может не выдержать сазанья губа. Обыкновенно приходится держать удилище обеими руками, а если оно длинно, то даже упирать комлем в живот. Конечно, если рыба тянет вдоль, то стоять на месте нет расчета и гораздо благоразумнее следовать за ней берегом, если только она не направляется заведомо к какой-либо коряге или в траву. При уженьи с катушкой круто водить сазана, даже мелкого, нельзя и приходится спускать большее или меньшее количество шнурка, сообразно силе рыбы и крепости прилежащих мест. Удилище держат здесь всегда левой рукой выше катушки, упирая комлем в пах; правая рука находится около катушки и спускает или собирает леску, задерживает, тормозит катушку, если она чересчур быстро разматывается. Шелковая леска обыкновенно гудит при этом подобно телеграфной проволоке.

Чаще всего карп, подобно другим рыбам, зацепляет за крючок левым или правым углом рта, верхнею челюстью, около ноздрей, очень редко за нижнюю губу, гораздо реже, чем за средину верхней челюсти, — в лоб, как выражаются некоторые рыболовы. В последнем случае крупные сазаны зачастую ломают или разгибают крючок, что весьма понятно. Почувствовав подсечку или наколовшись, сазан с необыкновенною стремительностью бросается прочь; если поблизости есть коряги или вообще какая-нибудь крепь, то прежде всего он направляется туда; если же это ему не удалось, то катит на середину реки в прямом направлении, стараясь вытянуть удилище и леску в одну линию и с разбега оборвать снасть. Это самый обыкновенный его маневр и самый опасный, но раз сноровка рыболова и качество снасти выдержали это испытание и удалось заворотить сазана в бок — все шансы за успех. Видя, что силой ничего уже не поделаешь, карп начинает хитрить: он или бежит к берегу, прямо на рыболова, стараясь ослабить леску и освободиться от крючка, который, если ранка очень велика, легко из нее выпадает, или же, стоя на одном месте, к берегу хвостом, начинает крутиться и вертеться. Это делается им с той целью, чтобы леска (вернее, поводок) попала за твердый луч спинного пера (иногда заднепроходного), после чего сазану уже нетрудно если не перепилить ее, то перетереть или измочалить и вообще уменьшить ее крепость. Всем «сазанятникам» очень хорошо известно, как это делается, и многие не раз видели, как карп ложится сначала на бок и, пропустив леску куда следует, начинает крутиться на одном месте. Замечательно, что это делают только сазаны, прудовые же карпии никогда не перепиливают лесок, и ни один иностранный автор не упоминает об этой хитрости, даже говоря о речных карпиях. Очевидно, в умственных способностях, как и в силе акклиматизированный карп уступает своему дикому родичу. Маневр этот иногда удается, особенно с волосяною лескою, и карп уходит с крючком и обрывком лесы. Поэтому не следует позволять ему стоять хвостом к берегу и при остановке надо стараться завернуть ему морду, а если это не дается, то частыми и довольно резкими подергиваниями заставляют сазана тронуться с места. Вероятно, эти дерганья причиняют ему сильную боль, так как большею частью сазан не выдерживает и летит к берегу, кувыркаясь по пути и наворачивая на себя ослабнувшую леску. Вот почему надо всегда быть настороже и держать леску натянутой, а так как это вполне достигается только при том условии, чтобы леска была лишь немного длиннее (не свыше человеческого роста) удилища, то понятны неудобства коротких донных шестиков и длинных лесок. Тем более что не вполне, т. е. не до бесчувствия, утомленного сазана подтаскивать к себе на леске крайне опасно. Замечу кстати, что неутомленного сазана, идущего к берегу, если тут находится трава, коряга или корни, необходимо (особенно при ловле с катушкой и вообще на длинную леску) отпугивать от опасных мест, бросая в него камнями или комками глины. Эту бомбардировку удобнее поручать своему спутнику или товарищу.

Пойманный сазан выскакивает из воды довольно редко, когда, кажется, уже потеряет всякую надежду оборвать или перепилить леску. Сначала он ходит почти по дну, но, постепенно ослабевая, делает все меньшие и меньшие дуги и наконец всплывает на поверхность. Особенно тяжело, хотя и не бойко, ходят карпы, попавшиеся на крючок не в рот, а за бок, брюхо, за глаз и другими незаконными путями, что часто случается, когда к приваде подойдет целое стадо карпов, и они, плавая по дну, задевают насадку, шевелят поплавок и заставляют подсекать. Впрочем, даже небольшие сазаны, пойманные таким образом на обыкновенные удочки, почти всегда срываются, но при ужении с катушкою можно с успехом вытаскивать и довольно крупных рыб. Опытный рыбак по ходу рыбы после подсечки чувствует по руке, крепко ли зацепил крючок и в рот или не в рот. В последнем случае рыба идет очень тяжело, но не бойко, как-то боком и сильно упирается. Неопытному рыбаку и небольшая рыба, попавшая за бок, покажется крупною.

***

О силе карпа было уже сказано выше. Самые слабые из его разновидностей — карпики, или карпушки, т. е. помеси с карасем, затем следуют прудовые «немецкие» карпии, прудовые карпы русского происхождения, речные сазаны и, наконец, т. н. горбыли. Вероятно, продолговатые (венгерские) карпы по силе займут средину между сазанами и горбылями (иногда называемыми карпами). Даже прудовая карпия оказывает на удочке по меньшей мере в 1½ раза больше сопротивление, чем лишь одинакового веса; 4-фунтовый сазан никак не слабее 8-фунтовой щуки и такого же линя, а 4-фунтовый горбыль по силе равняется 12-фунтовой щуке. Вообще сазан вдвое или втрое сильнее всех других рыб такого же веса, за исключением усача, который немного ему уступает, вырезуба, лосося и крупной форели, которые еще сильнее. Живая сила сазана, по мнению компетентных рыболовов, в 3, даже 4 раза превосходит его вес, т. е. 12—15-фунтовый экземпляр может, при неблагоприятных условиях, конечно, оборвать леску, выдерживающую 30–40 фунтов, тоща как большинство наших рыб не в состоянии оборвать леску, которая их может удержать на весу. Сила сазана очевидна при поверхностном взгляде на его крепкое сложение. Вальковатое и гибкое туловище, огромный хвост объясняют его стремительность и снастесокрушительность. Кто наблюдал карпов в пруде, когда они гуляют поверху, тот знает силу и быстроту их движений: один взмах хвостом — и рыба скрывается из глаз; сазан же еще могучее и проворнее. Главный камень преткновения при его ловле — это та стремительность, с которою он бросается прочь от берега, б. ч. на средину, и та быстрота, с которою он вытягивает удилище и леску в одну линию, иногда прежде, чем рыболов успеет схватить шестик. Немалое значение в сопротивлении сазана играет и огромный, т. е. широкий, спинной плавник, который не позволяет завернуть рыбу в сторону, т. е. сазан потому так и упорист на поворотах, что растопыривает спинное перо. Замечательно, что очень крупные, старые сазаны неповоротливее, ленивее, пассивнее в своем сопротивлении, чем «матерые», но еще не старые. Самые бойкие и опасные для снастей — это сазаны около 10 фунтов весом. Более же крупные сравнительно вялы, двигаются медленно, без характерного стремительного разбега и обрывают лески своей тяжестью, очевидно надеясь на свою силу. Сазаны средней величины поэтому чаще успевают смотать шнурок с катушки, чем старые, и оборвать его. Крупный же сазан, не знакомый с предательскими свойствами катушки, скорее утомляется, но надо заметить, что слишком тонкая снасть не в состоянии сдвинуть с места даже совсем утомленного гиганта. Поэтому не следует особенно увлекаться тонкостью снастей даже при уженьи с катушкой.

При ловле карпов сачок почти необходим, и вытащить даже среднего карпа без помощи последнего трудно. Впрочем, некоторые опытные рыболовы ухитряются вытаскивать довольно крупных сазанов, предварительно утомив их и заставив глотнуть несколько воздуха; затем схватывают их большим и указательным пальцами правой руки за глаза, как щук, но с берега прием этот затруднительнее, чем с лодки. Так делают, например, астраханские рыболовы (Витте). Сазан, схваченный за глаза, не делает ни малейшего движения и, очевидно, впадает в обморочное состояние. Большинство удильщиков прибегает, однако, к помощи сачка или подхватки, очень редко — к багру. Подхватка для сазана несколько отличается от обыкновенного сачка. Она должна иметь более длинную и прочную рукоятку и более глубокую (в 1½ арш. длиной) сетку; некоторое предпочитают металлическому обручу развилины рукоятки, что прочнее. Подсачивают только совсем утомившегося сазана, если только он не из мелких; левой рукой, держащей удилище, ему предварительно приподнимают голову, затем наводят сзади сачок, стараясь не задеть за рыбу, и тащат ее волоком, не вынимая из воды.

Как очень живучая рыба, карп может долго оставаться без воды. Большинство рыболовов предпочитает держать их живыми или в больших плетеных корзинах, поодаль от места лова, или же просто в холщовых мешках, в которых они ведут себя очень смирно. Очень немногие гастрономы пришибают пойманных карпов ударом колотушки по лбу и затем делают надрез в жабрах, чтобы спустить кровь. Может быть, что такие пришибленные карпы и окажутся несколько вкуснее карпов неубитых, но так как их можно принести домой живыми (в мокрой траве за десятки верст), то большинство благоразумно предоставляет спускание крови поварам и кухаркам.

Промысловая ловля сазана производится главным образом весною, во время хода и нереста, местами также позднею осенью и зимою — на зимних становищах. Наибольшая масса рыбы добывается в низовьях Урала, Волги, Дона и Днепра главным образом неводами — весною и в начале лета, когда вода еще мутная и сазаны, не видя приближающейся сети, не прибегают к своим обычным уловкам. Во время нереста они даже забывают всякую осторожность, и можно целую стаю не только окружить неводом, но и подогнать потихоньку к берегу. Летом и осенью речные карпы попадают в невод в значительно меньшем количестве, так как живут в ямистых и крепких местах; даже прудовые карпии очень ловко ускользают от надвигающегося невода, залегая в углублениях дна.

Рыбы России. Том второй

Рис. 7. Садовья.

В огромном количестве добываются также сазаны острогою [9], во время нереста. Этою ловлею на всем юге России (от 50° с. ш.) занимаются десятки тысяч лиц; местами чуть не большая часть мужского населения занимается боем сазана. Бьют особыми двузубыми острогами, называемыми садовьями или сандовьями, а иногда и простыми вилами. Настоящее сандовье состоит из железного двузубца, к которому прикреплена длинная веревка, и древка, или ратовища, которое свободно вынимается из трубки. Чаще, впрочем, острога неподвижно прикреплена к палке. Ловля эта производится только на мелких местах, именно на разливах, когда самцы гоняются за самками и сазаны ходят семьями по самой поверхности. Обыкновенно приходится стоять в воде, но иногда бьют сазанов и с челноков. Опытный «садовщик» сначала всегда бьет самку, которая отличается величиною и идет впереди более мелких самцов; во время нереста удается иногда заколоть фазу двух рыб. Если не убить сначала «матку», то вся артель убегает. Кроме того, следует стараться бить рыбу против ветра или против течения, чтобы кровь не наносило на живых, и как можно горизонтальнее, т. е. в бок, а не спину. Так как вечером сазаны не «играют», а только бродят, отыскивая места для нереста, то в это время ловят их очень немногие, наиболее ловкие ловцы. Особенною ловкостью отличаются астраханские татары, которые бьют и идущую довольно глубоко рыбу, по колебанию камышинок или по волне, которую она несет перед собою.

В тех местах, где с главным или побочными руслами реки соединены естественными или искусственными ериками (т. е. узкими протоками) небольшие озера, ловля сазанов еще добычливее, но имеет то преимущество, что производится по окончании нереста, когда они возвращаются в реку. У таких ериков и стерегут появление карпов, для чего в дно ерика втыкают несколько тростинок, располагая их вершка на два одну от другой поперек ерика. Сначала, по общему мнению рыбаков, проходит только 1–3 сазана, т. н. разведчики; в это время всего более заботятся о соблюдении тишины. После соглядатаев ждут целого стада, и вскоре вслед за ними появляется множество карпов, которые внезапно опрокидывают тростники. Тогда ерики перегораживают наглухо частоколом, перед которым ставят еще редкие мочальные сети [10]— «уры», необходимые ввиду того, что эти рыбы часто подрывают частокол и уходят обратно в реку. Озеро, таким образом, делается как бы садком, из которого, конечно, уже нетрудно выловить всю рыбу. В т. н, «котцы»* (см. «Карась»), которые часто делаются в ериках, карп попадается весьма редко, что тоже доказывает его смышленость, и заходит туда только во время сильного ветра или бури, когда старается укрыться где попало…

***

Немалое количество сазанов попадает весною, во время нереста в ятеря (вентеря) [11], т. е. сетяные верши, только необходимо ставить эти снасти на ночь и осматривать до восхода, так как карпы, когда ободняет, перерезывают сверху несколько петель зазубренным лучом спинного пера и уходят. В обыкновенные ивняковые верши сазаны идут в мае и июне также довольно охотно. На р. Буге около г. Винницы для ловли сазанов устраивают на мелких местах нак называемые сплавы. С этой целью вбивается несколько кольев, на них накладывается легкий помост из хвороста и все сверху покрывается травой. В средине такого острова помещается верша. Сазаны наперебой стараются занять место на узенькой площадке перед входом в отверстие верши и, протискиваясь все вперед, залезают в вершу. Местами, кажется именно на Дону, ловят карпов и летом, обмазывая верши хлебом и тестом («Вестн. рыболовства»).

Но после нереста, в течение всего лета и половины осени, большая часть сазанов добывается удочкой, а не рыболовными снастями. В ботальные сети [12](см. «Карась») эта осторожная рыба попадается редко, хотя в последнее время и стали прибегать к таким радикальным средствам для выгона ее из ям, как бросание в воду раскаленных камней. В сильные жары местами, напр. в Тульской губ. (в верховьях Дона), когда карпы стоят в камышах, около родников, их удается изредка колоть острогою; в некоторых речках Тульской же губернии карпов летом щупают в норах, куда они забиваются. Наконец, в жары, когда карпы стоят на поверхности и спят, в Западной Европе изредка удается ловить их волосяными и очень мягкими медными силками, которые осторожно надевают (на шестик) с головы и быстро затягивают, как только петля минует жабры.

Осенняя промысловая ловля [13]начинается с заморозков, когда сазаны постепенно собираются в густые стаи и залегают на зимовку. В удобных местах они становятся плотною массою в несколько рядов, толщиною до двух и более аршин. Рыбаки заблаговременно замечают эти становища, стараются не беспокоить рыбу преждевременно и, лишь только она окончательно установилась, что бывает перед самым замерзанием реки, обметывают заповедное место двойным или тройным рядом мереж и, пробравшись в середину, подымают сильнейший шум веслами и особыми снарядами, т. н. боталами (см. «Карась»). При сильном оцепенении карпов, что бывает при больших холодах или когда рыба давно уже улеглась, даже и этот необычайный шум и гвалт собравшихся рыбаков не в состоянии расшевелить полусонных, вялых рыб. Тогда приходится прибегать к железным острогам или самодерам, о которых будет говориться при описании ловли сомов в глубоких местах, очень часто становящихся вместе с карпами, причем обыкновенно они занимают самый нижний слой, так как ложатся всегда ранее карпов. Это обстоятельство в связи с тем, что, во-первых, этим хищникам вовсе не до еды, во-вторых, что ложатся в ямах большею частью самые крупные карпы, вполне объясняет такое с первого взгляда весьма странное сообщество. Подобные зимние становища обыкновенно известны рыбакам наперечет, хотя иногда меняются, а всего многочисленнее, как было сказано, в низовьях южно-русских рек, особенно Урала, между Гурьевым и морем. Сюда собирается, по-видимому, не только большая часть сазанов, живших в реке, но и живших на взморье и в море, так что в удобных местах они собираются в невероятном множестве. Даже в Днепре, который в рыбном богатстве не может даже идти в сравнение с Уралом, и теперь, по свидетельству рыбаков, есть такие места, в которых вылавливаются сотни пудов рыбы.

Количество сазанов, добываемых на юге России, должно быть весьма значительно, но так как эта рыба большею частью потребляется на месте и только небольшая доля пойманной изготовляется впрок (малосольною и вяленою) и замораживается, то карпы до сих пор имеют второстепенное значение в рыбной торговле. Несомненно, что в одних низовьях наших южных рек добывается не менее миллиона пудов сазана.

Едва ли не большее количество сазанов, погибает без пользы или почти без пользы для человека, становясь добычей пеликанов, бакланов, цапель, чаек и других вредных птиц, не говорим об утках, уничтожающих массу икры и молоди, и о свиньях, которым достается на юге немалая часть рыбы в пересыхающих летом ериках, озерках и ямах на займищах. Совершеннолетнему сазану, правда, опасны только сомы и крупные щуки, но враги сазанят бесчисленны, и на юге давно бы следовало принять какие-нибудь меры против безусловно вредных рыбоядных птиц. Огромное количество карпов погибает зимою в озерах и прудах от спертых вредных газов, немало их обсыхает весною на поймах. Большой вред прудовым карпиям приносят окуни, поедающие их икру и мальков; в некоторых прудах, где много окуней, по моим наблюдениям, мелких карпов вовсе не бывает, хотя они нерестятся ежегодно. Щуки, напротив, до некоторой степени бывают даже полезны, о чем уже говорилось выше. Щука необходима в карповых прудах еще для уничтожения лягушек, очень вредных для карпов, так как они, кажется главным образом раннею весною, бывают причиною смерти даже крупных карпов. Самцы лягушек, именно зеленых (Rana esculenta), вскакивают на спину карпа у головы и, сидя на нем верхом задними ногами, запускают передние в глазные впадины. По другим сведениям, лягушки впиваются также зимою во время спячки карпов. В обоих случаях последствием бывает ослепление рыбы, которая затем погибает от голода. Вообще прудовые карпы едва ли не более подвержены разным случайностям и нападениям паразитов, чем речные. Они чаще страдают от глистов, а в особенности от паразитных рачков-карпоедов, называемых также рыбными вшами (Aigulus foliaceus), присасывающихся между чешуями; на жабрах карпа весьма часто также замечается весьма странный паразит из низших червей, так называемый Diplozoon paradoxus, который состоит из двух сросшихся индивидуумов. Кроме того, прудовые карпы нередко подвергаются разным накожным болезням: выпадению или размягчению чешуи, причем поверхность тела становится слизкою, полипам или мясистым наростам на голове и спине, язвинам между чешуями. Старые карпы нередко поростают мохом, т. е. грибками, и эта болезнь бывает большею частью смертельна; иногда ей подвергаются и молодые рыбы, если вода начала загнивать.

Рыбы России. Том второй

Рис. 8. Карпоед.

Карп принадлежит к числу самых вкусных и жирных пресноводных рыб. Мясо карпа, особенно прудового, несколько сладковато и весьма обильно кровью, почему более всего приближается к говядине. Ловцы считают сазана самой кровяной рыбой и изобилием крови объясняют горячительные свойства сазанины. На нижней Волге всем известно, что в жаркое время мясо сазана производит головную боль и лихорадочные припадки, особенно у приезжих людей, а в холодное время имеет усыпительное действие; по этой причине астраханские ловцы всегда ужинают сазаниной. Весною (на южной Волге) карпы имеют горьковатый вкус (в прудах же и летом), а потому ловцы, когда варят уху, сначала вынимают жабры, которые будто бы пропитываются соком травы. Печень сазана большая, темно-зеленого цвета и очень горькая, почему надо осторожно ее вынуть целиком. Из желчи карпа приготовляется очень хорошая зеленая краска. Горечь мяса, а также запах ила у прудовых карпий нетрудно уничтожить прибавлением крепкого уксуса. Французские рыболовы говорят, что если влить в рот карпу рюмку крепкого белого уксуса, то на коже образуется выпотение, которое счищается вместе с чешуей; мясо же становится крепче и не отзывается тиной. Жирный карп узнается по яркости цвета, твердости тела и брюха, на котором не должно оставаться углубления, если надавить пальцем. В Западной Европе для того, чтобы карпы скорее жирели, нередко холостят их, вырезывая яичники или молоки, а в Голландии и Англии даже откармливают карпов в погребах, помещая рыб в корзины с сырым мохом, ежедневно спрыскиваемым водою; корм состоит из хлеба, вымоченного в молоке или вине, который дают с ложки. Карпы в больших рыбацких садках также весьма охотно едят брошенный им хлеб, зерна и т. д., но зимою никакой пищи не принимают. Откармливание продолжается 3–4 недели. Мясистые сазаньи языки на юге считаются лакомством, и еще в прошедшем столетии, по свидетельству Фалька, в Астрахани их мариновали в уксусе и отправляли в Петербург.

Такая живучая рыба, как карп, может выдержать живой очень дальнюю перевозку, причем совершенно достаточно, если он будет находиться в влажной траве или сыром мху. Необыкновенная сложность органов дыхания карпа дает ему возможность очень долгое время оставаться без воды. У него насчитывают 17 400 костей, мускулов, нервов, артерий, вен и сосудов, имеющих отношение к дыханию. Как и следует ожидать, прудовые карпии значительно крепче речных сазанов и не уступают в живучести карасям. Особенно долго живут молодые карпы, что доказывается следующим опытом. Из аквариума были вынуты две карпии; когда они уснули, то через 4 часа одну положили в лоханку с водою, наполовину разбавленною спиртом, а другую — в чистую воду. Через несколько минут первая карпия совсем ожила, а другая, пролежав в воде 4–5 часов без движения, все-таки, когда ее положили в водку, ожила через пять минут и также совершенно оправилась. Вообще карпия снет не столько от недостатка воды, столько потому, что слизь, ею выделяемая, затвердевает и заклеивает жаберную крышку: рыба, следовательно, задыхается. Если же опасность заклеивания будет устранена, то карпия может быть перевезена на расстояние нескольких суток езды. Этот факт давно известен и объясняет быстрое распространение карпий в Западной Европе и северо-западной России, откуда они перешли и в помещичьи пруды средних губерний. Если в рот карпа положить кусок хлеба, смоченный в водке или уксусе, то он может прожить в сырой трав» более суток. Для этой цели лучшею травою считается глухая крапива. Можно также безопасно пересылать карпов в снегу на значительное расстояние, так как, хотя они и замерзнут, но в воде скоро выхаживаются. Лучший способ перевозки карпов обусловливается полной их неподвижностью и свободным действием жаберных крышек. С этой целью карпий укладывают в ящики рядами на спину так, чтобы голова одного находилась рядом с головой ближайшего; за жабры каждой рыбы предварительно кладется небольшой ломтик яблока, а в рот — кусок хлеба, смоченной водкой; рады перекладываются травою (крапивою) так, чтобы рыбы не могли шевелиться. Если путешествие длится несколько суток, то весьма полезно, а иногда (в жары) даже необходимо раз в день вынуть рыб из ящика, освободить их от ломтиков яблока и кусочков хлеба и пустить на несколько часов в воду. При таком уходе карпии могут быть привезены за тысячи верст по железной дороге и за многие сотни верст — по грунтовым путям.

Сазан всюду у нас принадлежит к довольно малоценным рыбам. В Москве спрос на него весьма незначителен и он предается немного дороже крупных язей, голавлей, шерешперов; карпии, лещи, щука, тем более судак ценятся здесь гораздо дороже, а потому вряд ли разведение карпов в подмосковных прудах будет особенно выгодным. Я полагаю, что выгоднее будет разводить здесь даже сравнительно медленно растущих карасей, которые, как и лещи, всегда найдут в столице верный сбыт. Надо всегда сообразоваться со вкусом потребителей и требованиями рынка, которые весьма мало изменчивы. Не следует забывать, что выгодно производить лишь то, что требуется, что имеет постоянный и обширный сбыт при сравнительно дорогой цене.

МИРОН-УСАЧ.

Barbus fluviatilis L [14]. В Белоруссии и Волынск, губ. — мирон; в Пскове (Даль) — мерен; в южной России — марена, марина; в Каспийском море — усач: в западных губерниях — барвена; русинск. — мжанка; в Польше — болен, бружана, бжана, пол-лосось (В. Petenui — бржанка); в приток. Вислы — брынка, в верховьях — парма, в верх. Днестра — мажана: в верх. Прута — маренчук; на р. Быстрице — совик, совочник.

Рыбы России. Том второй

Рис. 9. Обыкновенный усач (B. fluviatilis).

Вероятно, весьма многие вовсе не слыхали об этой рыбе. Мирон встречается только в западной и южной России и вовсе не известен ни в бассейне Волги, а тем более в северных губерниях. Правда, с давнего времени было известно, что в низовьях Волги встречается усач, но последние исследования показали, что этот усач составляет совсем особый вид и заходит туда случайно в косяках другой рыбы. Вообще род усачей, весьма многочисленный видами, принадлежит более Южной и Средней Европе, также Средней Азии; в Сибири не известно ни одного Barbus, но уже в Туркестанском крае, сколько известно в настоящее время, водятся 3–4 различных усача, и кроме того, в Каспийском море и частью в реках юго-восточного Кавказа встречается еще не менее пяти. Почти все каспийские усачи представляют, однако, довольно большое сходство с Barbus barbus и даже, может быть, и обособились от него в последние геологические эпохи, после отделения Черного моря от Каспийского. Но всех этих весьма малоизвестных, собственно уже азиатских, усачей мы оставим пока в покое и перейдем к главному, европейскому представителю этого рода.

Обыкновенный усач водится в Англии, Франции, во всей Германии и Австрии и в юго-западной части России. В реках наших, впадающих в Балтийское море, его нет вовсе, и только в Висле встречается другой вид (Barbus petenyi) [15]. Однако, судя по описанию г. Курбатова, этот усач (не более 2–3 ф.) недавно появился и в Немане. Главное местопребывание мирона — Днепр, где любимым пристанищем его служат Днепровские пороги и т. н. заборы, также Днестр, Буг и все главные притоки этих рек, особенно Горынь и Стырь. По всей вероятности, он идет тут очень далеко вверх, так как в Днепре, под Смоленском, и в Десне, у Брянска, рыбаки причисляют его к самым обыкновенным рыбам. Кроме того, усач встречается в большом количестве в реках Крымского полуострова, как, например, Салгире и Альме [16], но вообще он не любит холодной воды, так же как и очень теплой и сильно освещенной солнцем. В Дону он уже довольно редок, но доходит до Кременчуга и Павловска, а иногда замечается в Псле и даже в Сейме, хотя весьма редко, и то только ранней весной, пока река еще не вошла в берега. В Воронеже и других реках донского бассейна его кажется (?) уже нет.

Рыбы России. Том второй

Рис. 10. Глоточные зубы усача.

Усачи легко отличаются от всех других рыб своим выдающимся хоботообразным рылом и 4 длинными усами, из которых два расположены на конце верхней губы, прикрывающей нижнюю, а другие два — по углам рта. Тело у него длинное, почти цилиндрическое, сверху оливково-зеленого, снизу белого цвета; глаза маленькие, светло-бурые; спинной плавник голубоватый, и первый костяной луч его зазубрен: остальные плавники более или менее красноваты. Вообще эта рыба как в Европе, так и в России представляет, по-видимому, довольно много видоизменений: так, например, у нас днестровская марена, по замечанию проф. Кесслера, отличается от днепровской очень широкими грудными и брюшными плавниками и гораздо более светлым цветом. У последней также плавники, особенно хвостовой, очень яркого красного цвета и даже спинной имеет красноватый оттенок. Глоточные зубы, по 10 с каждой стороны, у обеих разностей одинаковы, имеют ложкообразную форму и расположены в три ряда (2. 3. 5).

Рыбы России. Том второй

Рис. 11. Крапчатый польский усач (B. Petenyi).

Марена принадлежит к довольно крупным рыбам. По свидетельству днепровских рыбаков, изредка встречаются усачи в тридцать фунтов, но обыкновенно они редко достигают величины более аршина и 10 фунтов веса. Средняя продолжительность жизни этих рыб 15–20 лет; растут они очень быстро, но делаются плодовитыми только на четвертом году [17], по мнению Бланшара, самцы достигают половой зрелости ранее самок, что весьма вероятно. Мелкие усачи живут б. ч. на мелких каменистых перекатах, часто встречаются вместе с пескарями и тогда очень похожи на последних, отличаясь только мелкою чешуею, 4 усиками и удлиненным рылом. Взрослые также предпочитают быструю, достаточно свежую и чистую воду; это отчасти составляет причину их редкости в Дону и отсутствия в Волге. В озерах и вообще в стоячих водах они никогда не встречаются. Взрослые мироны б. ч. держатся в каменистых, хотя и глубоких местах рек, всего охотнее около мостов, мельниц, свай, под пристанями, часто забиваясь в норы под берегом или залегая в небольшие, но глубокие ямки в русле реки; держится б. ч. на самом дне, где и добывает себе пищу, состоящую главным образом из червяков, раковин, изредка, несмотря на большой рот, мелких рыбок. На мелких местах они замечаются только во время разлива. Тогда усачи часто плавают у самых берегов и на поемных лугах на такой незначительной глубине, что спинное перо высовывается из воды. Сюда привлекает их обилие различных животных и растительных остатков, так как они кормятся также илом, животными извержениями, даже падалью (почему нередко встречаются у водосточных труб) и червями, которых очень искусно выкапывают из дерна своим хрящеватым хоботообразным носом. Иногда, впрочем, усачи выходят и летом на песчаные отмели, заросшие травой, чаще по утрам и в сумерки, даже ночью, гак как вообще ведут более ночной образ жизни.

Это весьма сильная, проворная и бойкая рыба, что видно по ее большим плавникам, форме тела и по той силе, с какой она вбирает и выталкивает воду при дыхании. Мироны очень быстры в своих движениях, нередко выскакивают из воды, и прыжки их иногда достигают изумительной вышины. Притом они редко ведут оседлый образ жизни, а постоянно переходят с одного места на другое и встречаются чаще поодиночке [18]или незначительными стайками, и то больше в низовьях рек.

Большие стаи замечаются только во время нереста, который, по замечанию днепровских рыбаков, бывает в начале мая, когда зацветут груша и бузина. Вообще время нереста усача, как и других рыб, вполне зависит от состояния погоды, а потому всегда вернее определяется цветением и распусканием листьев растений. Тогда усачи собираются по нескольку десятков и сотен и идут длинной вереницей далеко вверх по течению, причем впереди плывут самки, затем крупные самцы; шествие, наконец, замыкают самые молодые ½-фунтовые (годовалые!) молошники, по-видимому не достигшие полного развития. Самцов обыкновенно более, нежели самок, и иногда за одним икряником ходит по нескольку молошников, которых можно легко отличить по небольшим зернышкам на темени и спине, где они имеют вид одного непрерывного ряда. Самый нерест происходит в глубокой и быстрой воде, на каменистом или песчаном дне. Икра большею частью выметывается на камни; самки на некоторое время остаются, на местах нереста, затем переходят в самую быструю воду, даже под водопады. Икра мирона оранжевого цвета и относительно весьма крупна и малочисленна: в самке средней величины насчитывается не более 800 яичек величиною с просяное зерно; молоки самцов красноватого цвета. Для развития икры потребна температура в 8—10° R, и зародыши выходят из оболочек через 9—15 дней [19]. Молодые рыбки растут очень быстро, так что в 4 месяца достигают величины крупного пескаря. Замечательно, что икра этих рыб во многих местностях Европы считается ядовитою и не употребляется в пищу. Действие этой икры и причины ее ядовитости, впрочем, вовсе не исследованы, и мнения тут разногласят: по одним, отравление икрой усачей имеет некоторое сходство с отравлением беладонной, по другим (Бланшар), за отравлением следуют холерные припадки (рвота, понос); некоторые, наконец, как известный ихтиолог Блох, вовсе отвергают ее ядовитость.

На зиму мироны, по-видимому, снова собираются в большие стаи, залегают тесной массой в самые глубокие места реки и все время проводят в т. н. зимней спячке. По крайней мере, во Франции находили зимой усачей, укрывшихся в большом количестве под мостовыми устоями и затонувшими баржами, где они лежали так смирно, что их легко можно было ловить на голый крючок вроде упомянутого самодера (см. «Сом» и «Карп»), даже руками. В России, однако, кажется, еще никто не замечал зимнего сна усачей.

Ловля миронов не представляет никаких особенностей, и они обыкновенно попадаются в небольшом количестве вместе с другими рыбами — в невода и другие рыболовные снасти. Притом это очень бойкая и вдобавок осторожная и хитрая рыба. Главный лов ее, разумеется, производится весною во время нереста и позднею осенью, а всего более добывается ее в низовьях рек. По свидетельству Кесслера, екатеринославские рыбаки нередко вытягивают в одну тоню по несколько сот штук этой рыбы.

Белое и довольно вкусное мясо усача очень костляво и потому не имеет у нас, в юго-западной России, большой ценности и уважается, кажется, только одними (евреями), которые одни умеют хорошо приготовлять усачей с разными пряностями. Недоваренное мясо этой рыбы, по словам Радкевича, производит расстройство желудка, икра же считается положительно вредною.

В последнее время на Кавказе и в Туркестанском крае, а также на Балхаше открыто очень много новых видов усачей и близких к ним рыб. Из этих усачей только один, именно тупоносый усач, встречается иногда в устьях Волги, но главное его местопребывание — Каспий и Аральское море, откуда он входит в значительном количестве в Куру (осенью), Сыр- и Амударью. Тупоносый усач (Barbus brachycephalus Kessl [20], s. oblusirostris Kessl [21]) отличается от обыкновенного короткой, сравнительно небольшой головой, весьма небольшими и широко расставленными глазами, очень тупым носом, более удлиненным туловищем и более мелкою чешуею (на боковой линии 70–75 чешуек). Достигает он очень большой величины — 29 дюймов. Булат-май, или желтый усач (Baibus chalybatus Pall., s. Capito Nordm [22]), отличается крупною чешуею, темным (стальным) цветом верхней стороны тела и бледно-желтоватым нижней и меньшею величиною (до 40 сантим.). Встречается он в южных частях Каспия и в реках, сюда впадающих. Мурза (Barbus mystaceus [23]) тоже небольшая рыба (до фунта), но имеет мелкую чешую (94—100 чешуек на боковой линии), а главным образом характеризуется чрезвычайно мясистым и хоботообразным рылом и нижнею губою, разделенною на три лопасти. Кроме Куры и ее притоков, мурза, вернее очень близкий к нему вид (Conocephalus Kessl [24]), водится также в Туркестанском крае. На Кавказе найдены еще два или три вида усачей с крапинками на теле. Из них Barbus ciscaucasicus [25]), встречающийся в Тереке, Куме и других реках Каспия, средней величины (до 40 сантим.), рыжевато-серого цвета с темно-серыми пятнышками и крапинками (особенно резкими у молодых экземпляров) на теле и на спинном и хвостовом плавниках и с светло-красными нижними плавниками. В Куре, Араксе и их притоках живет еще более пестрый усач небольшого роста, Barbus caucasic [26], с многочисленными черно-бурыми пятнышками на боках, спинном и хвостовом плавниках, беловатым брюхом и красными или красноватыми нижними плавниками. К нему очень близко подходит гокчинский усач (В. goktschaicus [27]) из озера Гокча, с желтоватым брюхом и более пестрыми плавниками. В верхней Куре и ее притоках водится горбоносый усачтоже пестрый, но отличающийся сильно загнутым книзу рылом. В закавказских речках живут еще рыбы, очень близкие к усачам, т. н. храмули, с одной парой усиков и крупною чешуею, почему они отнесены к другому роду (Capoeta [28]). Более известен из них тицуль, или храмуля (Сароёtа fundulus [29]); у грузин — болоцители, т. е. красный хвост, до 13 вершк. длины, складом тела напоминающий голавля и водящийся в Куре, Араксе, Рионе и их притоках, особенно в р. Храм (откуда и название храмуля); в Каспии он, кажется, не встречается и любит быструю речную воду. Очень близка к нему гокчинская храмуля (когак у армян, кора-балых у татар) из оз. Гокча, отличающаяся почти только тем, что чешуя у нее не серебристая, а золотистая.

Рыбы России. Том второй

Рис. 12. Пищуль (Capoeta Slendachneri).

Рыбы России. Том второй

Рис. 13. Маринка (Sch. eurystomus).

Рыбы России. Том второй

Рис. 14. Осман (Dip. Sewertzowii).

В Туркестанском крае, кроме собственно усачей, общих с каспийскими (В. mystaceus, brachycephalus и caucasicus), водится довольно много видов т. н. маринок (Schizothorax), отличающихся от усачей очень мелкою чешуею (почти как у линя) и особыми крупными чешуйками у заднепроходного отверстия. Самые верховья рек населяют т. н. османы (Diptychus), заменяющие здесь форелей, найденных только в немногих притоках Амударьи. Османы живут на высоте до 10 000 фут. и отличаются от усачей и маринок двумя усиками (как у Capoeta), а главным образом тем, что бока и хвостовая часть тела покрыты мелкими, совершенно разрозненными редкими чешуйками; брюхо же совершенно голое, и только по бокам заднепроходного плавника находятся крупные чешуи.

***

Несмотря на то, что мирон имеет у нас довольно обширное распространение и, как одна из самых сильных и бойких рыб, пользуется большим уважением между охотниками-рыболовами днепровского бассейна, до последнего времени об уженьи его на удочку в России не имелось почти никаких сведений, кроме поверхностных указаний о том г. Радкевича. Только теперь, после заметок г. Корде и Воронина, а главным образом статей П. 3. и Борисова об уженьи мирона в Десне и Болве, можно составить себе некоторое понятие о ловле этой дорогой для охотника рыбы.

В Висле марена (Baibus petenyi) ловится, по Воронину, весьма немногими рыболовами. Вообще поляки недолюбливают удочку, а кроме того, очень быстрая, всегда мутная Висла с ее крайне изменчивыми берегами и глубиной не особенно благоприятствует уженью. Ловля производится на быстрых и относительно мелких местах, и чем более движется на дне песок и вода мутнее, тем клев чаще. Лучшим местом считается край отмели между серединою реки и глубоким местом у берега. Ловят здесь с руки (без удильника, взакидку), с полуфунтовым грузилом, причем на 6 вершков от крючка надевается маленький пробковый поплавок, с горошину величиною, чтобы подымал крючок; иначе он будет сейчас замыт песком. Крючок мелкий, как для ершей (?!), насаживается маленьким шариком сыра, лучше всего швейцарского. По причине сильного течения, тяжелого груза и осторожного клева осечки не редкость.

В верховьях Днепра, в Смоленской губернии (Корде), мирона также ловят на донную с очень тяжелым грузилом, от ¼ до ½ ф., в самых быстрых местах реки и на очень прочные снасти. Насадкою служат: 1) мелкий линючий рак или раковая шейка; 2) пшенное тесто, неудобное тем, что легко сбивается с крючка и размывается быстрым течением; 3) веретеница (вероятно, ручьевая минога и ее личинка — слепой вьюнчик) длиною до ¼ арш.; ее отыскивают в мягком иловато-глинистом дне, доставая оттуда черпаком или откапывая руками. Эта насадка считается здесь чуть ли не лучшей. Крючок продевается веретенице в рот, и жало и бородка выпускаются наружу, непременно снизу, на расстоянии ½ д. от рта [30].

В дополнение к уженью мирона в верховьях Днепра, со слов одного из бывших смоленских рыболовов, Глуховского, жившего на Днепре лет 15–20 назад, могу сообщить, что миронов ловят здесь большею частью с лодок, на тычках (шестах), втыкаемых в берег или неподалеку от него; по причине быстрого течения, иначе удержаться на месте здесь невозможно. Главною насадкою служит здесь линючий рак, реже выползок. Для привлечения миронов ловят очень часто с привадою, состоящею из жмыхов с отрубями и тестом, чтобы не так скоро размывало ее течением. Все это кладется в мешки из рединки или в кульки, которые привязываются на бечевке к довольно длинной палке или шесту, с петлею на противоположном конце, надеваемою на вбиваемый (постоянный) кол или колья. Эти колья и привада составляют неотъемлемую собственность владельца, и ими не могут пользоваться другие. Мироны очень скоро подходят к приваде и начинают толкать мешок носом, что узнается (если она на весу) по сотрясению, передаваемом палке. Некоторые верхнеднепровские рыболовы пользуются этой смелостью мирона и ловят его на так называемые «подвязи», а именно: к мешку привязывают на коротких крепких поводках 2–4 крючка с насадкой (раком). Мирон, схватив рака, сам себя подсекает и вытаскивается вместе с мешком; если же он очень велик, то приходится снимать шест с кольев и предоставить рыбе таскать его вместе с кульком до полного утомления. Как кажется, простые рыболовы ловят здесь миронов на нитяные лески, как и рыбца (сырть), только более толстые. Эти лески приготовляются (сучатся) самими рыболовами из отборных ниток домашнего прядения и в крепости будто бы мало уступают шелковым из сырца. По свидетельству того же лица, смоленские рыболовы ловили миронов до 20 ф. весом.

На нижнем Днепре, по свидетельству Домбровского, — ловят марену на каменных грядах, как и на Волыни: садятся на камень и пускают длинную донную удочку с раком вниз по течению. По Радкевичу, лучше всего удить марену на донную удочку с крючком № 1–3, но можно ловить и на поплавочную удочку и на перемет. Место должно быть прикормлено. Крючки наживляются земляными червями, кучею глистов, сальником, раковой шейкой. Подсеченная марена почти всегда будто бросается против течения, и если рыболов подсек марену, что узнается по двум сильным толчкам, то он должен сейчас же встать и быстро следовать за рыбой, не позволяя ей вытягивать леску в одну линию с удилищем и давая шнурку сматываться с катушки, если ловить с таковою, что почти необходимо.

В Десне и Болве местные рыболовы удят мирона большею частью на донную. Это объясняется тем, что донная удочка удобнее для ночной ловли крупной рыбы, так как может быть гораздо грубее и крепче. По наблюдениям П. 3., мирон живет здесь больше в ямах и под корчами, на быстрых местах, где сетью его не взять, почему он попадается в невод лишь в мутную воду. На перекатах держится преимущественно мелкий мирон, крупный же любит более спокойное (и глубокое) течение, хотя на очень тихих местах никогда не попадается; нередко он подходит к берегу на мель и берет там, где его вовсе не ожидаешь. Уженье начинается сейчас после нереста, и к половине июня настоящий лов уже кончается, хотя усач продолжает брать изредка до половины августа, а в очень хорошую и теплую погоду, по словам местных рыболовов, попадается даже в начале октября. При хорошей погоде мирон начинает брать с начала мая, но при ненастье и холодах клев запаздывает иногда до двадцатых чисел. В сильный и холодный ветер, в непогоду и муть, ловля всегда бывает неудачна; то же во время грозы. Насадкой служит сначала большой земляной червь, позднее, в июне, мирон хорошо берет на крупную клешню линючего рака. Всего лучше ловится он зорями. Автор удил миронов (не особенно крупных) на длинные цельные удилища с катушкой, но с волосяной леской (в 16–20 волос), что, конечно, не выдерживает критики: поплавка не употреблялось, так что это та же донная удочка. Крючки для мелких усачей брались № 1-й, для крупных — 3/0. Особенно сильно рвется мирон первые моменты после подсечки; в это время надо давать ему свободно сматывать шнурок, не опасаясь, что он засядет под корч, что он норовит сделать, когда начнет ослабевать. Поэтому после первых порывов надо натягивать леску как можно сильнее. Всего более надо быть осторожным, когда мирон пойдет вглубь. Это значит, что он увидел корягу и хочет подойти под нее, а потому вся задача в том, чтобы не дать ему в это время хода и отвести его от опасного места. Если мирон зайдет под корч, то надо держать леску сильно натянутой, так как часто случается, что мирон (понуждаемый болью) выходит из-под корча. Если же это не подействовало, то употреблялось следующее приспособление: к концу самого длинного удилища крепко прикручивалось кольцо из ивняка диаметром в 2½ вершка; кольцо это пропускалось через толстый конец удильника, которым ловили, и по леске подводили его до крючка. Разумеется, это возможно, только когда коряги недалеко от берега. По замечанию г. П. 3., мирон довольно капризен и нередко бывает, что на одну насадку вовсе не берет, а на другую хорошо. Он пробовал также, и успешно, заменять катушку каучуковой трубкой (см. «Карп»).

Об уженьи кавказских усачей ничего не известно. В притоках Кубани (Зеленчуке, Урупе и др.) они, как говорят, хорошо берут в лунные ночи. В Куре, под Тифлисом, усачи попадаются, кажется, чуть ли не чаще других рыб (на червей, куски баранины, бараньего сердца и др.). Здесь по причине очень быстрого течения употребляются для ловли очень тяжелые свинцовые плоские грузила (более фунта) оригинальной формы — в виде плоской выдолбленной репы; в углубление это вкладываются завернутые в бумагу крючки (5–6?), навязанные на короткие поводки; леска же (бечевка), прикрепленная к грузилу, наматывалась сверху клубком, так что весь снаряд оказывался весьма укладистым. На месте лова втыкались колья, к которым и привязывался конец бечевки [31].

По наблюдениям г. В. Борисова, в той же Десне (под Брянском) успешно ловившего миронов на складное английское удилище с катушкой и шелковым шнурком, мироны держатся здесь преимущественно в таких местах, где берег из обрывистого переходит в пологий, косой, вдаваясь в воду, и состоит из разной величины комков и комочков какой-то коричневой, похожей на железную руду массы самого неправильного излома и твердой, как камень. Впрочем, он предпочитает глубокие места, но только если они имеют быстрое течение и такое же железисто-глинистое дно. Вероятно, эта руда заменяет миронам крупные камни, которых в Десне (около Брянска) нет. На глубоких и быстрых притоках Десны с песчаным и отчасти хрящеватым дном усачи встречаются, но кажется только мелкие. В заводях и вообще тихих местах их никогда не бывает, и вообще на чисто глинистых, тем более в иловатых местах они здесь вовсе не встречаются. Лучшим доказательством постоянного пребывания миронов служит их выкидывание из воды: подобно сазанам, усачи «играют» только там, где живут постоянно.

По словам того же автора, мирон ловится на Десне еще с весны, когда вода еще не совсем вошла в межень, и пригородные и городские (брянские) рыболовы иногда очень успешно ловили его на переметы, наживляемые выползками, и, вероятно, его можно было бы удить в это время, но только с лодки. Лучший клев мирона бывает б. ч. в мае (конце), именно во время цветения пшеницы, но иногда (при дождливой весне) переходит на июль. В конце августа мирон попадается только случайно. Лучшее время дня для уженья — раннее утро, часов до 8 или 9; вечером мирон берет часов с 3 до 5–6, но хуже и б. ч. мелкий. Погода, по наблюдениям г. Борисова, не имеет особенного влияния на интенсивность клева, но в сильный ветер, дующий по течению или против него, мирон будто бы не берет вовсе. Лучшею насадкою здесь, как почти всюду, считается рак. «Линючий рак с темно-зеленой мягкой шкуркой — это миронье лакомство»; вероятно, они чуют его издалека, так как поклевка следует всегда очень скоро, и возня с пойманным распугивает остальных ненадолго. За раком следует выползок, который, впрочем, часто теребится мелкими миронами; обыкновенными же червями, насаживаемыми по нескольку штук вместе, пользуются здесь только в крайности. Прикормка (куски червей или раков) весьма полезна, а при плохом клеве даже необходима.

Уженье производилось с берега на английскую снасть с катушкой, шелковой леской № 2 длиной в 50 ярдов, без поплавка, с плоскими скользящими грузилами весом золотника в 3 каждое. Самый крупный выуженный мирон вытянул 14½ ф. Поклевка передавалась непосредственно удилищу, лежавшему на подставках; за первым толчком следовал обыкновенно другой, а затем подтяжка — и подсечка. По-видимому, после подсечки мирон чаще всего сначала летит к противоположному берегу; затем, если ему удалось выдержать этот порыв, начинает описывать дуги и, передохнув, опять стремительно направляется вглубь, повторяя эти маневры несколько раз. Иногда он подымается наверх, вероятно с целью выпрыгнуть, а потому в этом случае полезно окунывать почти все удилище в воду. Опаснее всего, когда рыба направится к берегу. Другие мироны сейчас же после подсечки залегали на дно и, несмотря на все старания, не могли быть подняты кверху. Вероятно, это делают очень крупные усачи; средние же задевали за корягу, уступ берега (или за упомянутые куски руды). При этом слышны бывают движения рыбы — как она шевелит плавниками и ворочает хвостом, — но, несмотря на все старания рыболова, не трогается с места. Вероятно, в таких случаях надо выждать, чтобы мирон сам пошел в ход, как это советуется другими рыболовами. Некоторые мироны берут насадку с разбега с такою силою, что обрывают поводок у самого крючка, почти не смотав лески с катушки. Небольшие мирончики, от 2 фунтов и менее, берут насадку так же решительно, как и крупные, и, пойманные, отличаются от крупных своею юркостью и вороватостью: они то вылетают наверх, то тянут вглубь и летят оттуда в сторону или к берегу.

Об уженьи марены на Днестре и его притоке Смотриче, а также на Березине говорит несколько слов г. Линтварев. На Днестре и Смотриче эта рыба держится постоянно на дне, сплошь усеянном большими камнями, под которыми она и имеет постоянное местожительство. Ловят здесь, как и на Березине, на очень прочные донные удочки с тяжелым передвижным грузилом и струнным поводком. Насадка на Березине — преимущественно пшенная каша, круто сваренная и нарезанная небольшими кубиками. Кроме пшенной каши, средняя по величине марена хорошо берет (на Днестре и Смотриче) на червя, крупная же предпочитает живца. Прикормкою служит (на юге) мамалыга, т. е. каша из кукурузы. Клев, по словам автора, выражается в сильной и отрывистой потяжке; крупная марена легко может вырвать удилище из рук. Подсеченный усач оказывает очень сильное сопротивление и быстротою своих движений и отчаянными прыжками значительно превосходит голавля. В каменистых местах марену иначе нельзя ловить, как с длинным (не короче 2 аршин) струнным поводком, так как после подсечки она моментально прячется под камень, и если рыбу тащить к себе, то леска непременно будет перерезана об острые края камня. Поэтому, если марена забьется под камень, ее отнюдь не стараются вытащить оттуда, а держат леску слегка на слаби и терпеливо дожидаются (иногда минут десять), пока она сама не выйдет из-под камня. Как только рыболов почувствует по натягиванию лески, что марена выплывает из-под него, то понемногу отпускает леску, стараясь, чтобы она все время была на слаби. Отпустив немного лески и тем дав рыбе возможность выплыть из своей засады, следует быстро тащить марену на берег. При этом случается, что она снова задевает за камень, и приходится прибегать к той же уловке.

Уженье усачей в Западной Европе весьма уважается любителями и едва ли не занимает второе место после лосося и форели. Особенно много ловят усачей в Лондоне, на Темзе, в которой они держатся во множестве, привлекаемые обилием пищи. Здесь многие лодочники промышляют тем, что возят на прикормленные ими (салом, мясом, шкварками, червями) места богатых рыболовов, которые выуживают тут усачей пудами. По своей силе усач не уступает, а на быстрине даже превосходит речного карпа и нашего сазана, а потому, ввиду того что ловля этой все-таки довольно распространенной рыбы находится у нас в первобытном состоянии и крупные мироны выуживаются, вероятно, очень немногими западнорусскими охотниками, употребляющими усовершенствованные снасти, я считаю необходимым сделать весьма подробное описание всех способов уженья, известных на Западе, и особенно в Англии.

Сколько известно, ужение усачей за границей производится двумя главными способами — с поплавком и на донную, взакидку, в обоих случаях непременно со дна, гак как мирон всегда держится понизу, не всплывая кверху, как и пескарь, и обязательно с прикормкой. Что касается последней, то, мне кажется, вполне следовать советам заграничных рыболовов нам, русским охотникам, нет никакой надобности, главным образом потому, что у нас вообще всякой рыбы и больше, и она, как говорится, много «простее». К тому же в Германии и особенно в Англии привадой положительно злоупотребляют до нелепости, и я не могу даже решиться, подобно барону П. Г. Черкасову, советовать, со слов Бэли, ограничиться для привады мирона только полутора тысячами больших глистов, так как, по мнению последнего, нельзя следовать словам некоторых писателей, которые говорят, что для того, чтобы с успехом удить миронов, надо 3–4 вечера подряд бросать по 2 или 3 кварты червей (кварта — несколько менее 1/10 ведра). Вряд ли кто из русских рыболовов исполнит и это скромное требование знаменитого английского писателя, так как, вероятно, всякий из них найдет, что для того, чтобы удачно поудить через день после прикормки, полторы тысячи выползков чересчур много и что этого слишком достаточно для того, чтобы накормить и даже закормить несколько десятков крупных рыб, что это немножко для нас дорого (тысяча выползков продается в Москве от 2 до 5 рублей).

Многие русские рыболовы полагают, что ловля с привадой находится в таком же отношении к уженью без нее, как, например, стрельба волков на падали относится к охоте на волков. С своей же стороны, признавая некоторую пользу привады на местах постоянного ужения, а также значение ее в том случае, когда приходится удить на незнакомую рыбе насадку, я полагаю, однако, что при знании местности, где держится известная порода рыб, в большинстве случаев достаточно прикормки, бросаемой или опускаемой на дно во время уженья, и что приваживать необходимо только на те вещества, которые редко могут попасть в воду, например сыр, шкварки и т. п., и приваду эту бросать в небольшом количестве, но как можно чаще. Не могу, однако, не заметить, что западноевропейские рыболовы не менее, если не более, злоупотребляют и прикормкой. Бэли советует бросать для прикормки в начале ловли штук 20 глистов, разрезанных на четыре части* [32]; «если минут через 10 первая порция не воздействует, следует бросить еще такую же. Если, продолжая делать так в течение часа, рыболов не добьется успеха, то пусть он нарежет червей двести и бросит их; коли минут через 20 и эта порция не подействует, то остается лишь переменить место». Мне кажется более чем неблагоразумным советовать выжидать клева почти полтора часа (иногда на месте, уже прикормленном 1500 глистами) и тратить для прикормки с лишком 300 червей. По моему мнению, если первая порция прикормки не подействовала, значит, рыбы тут нет или она еще не подошла, и чем ждать, пока она продет за несколько десятков или даже сотен сажен, привлекаемая такой массою червей, уносимых течением, не проще ли будет ловить пониже, на той же струе.

Как для привады, так и для прикормки и насадки при уженьи миронов, кроме больших земляных червей, наиболее пригодных для этих целей, за границей употребляют еще сыр, шкварки, хлеб, тесто, пареные зерна, вареный картофель, вареную говядину, мозг бычий (головной и спинной), бычью кровь, красных навозных червей, опарышей, т. е. личинки мясной мухи. Хорошею насадкою служит также икра лосося и куски миноги [33], но обе эти насадки, первая в особенности, вряд ли могут употребляться русскими рыболовами, так как лососи и усачи встречаются вместе только в кавказских реках.

Сыр — весьма распространенная приманка для усача — должен быть бел, мягок, вязок и не солон; всего пригоднее обыкновенный швейцарский сыр; но эти качества необходимы только для насадки, а для привады они не имеют такого большого значения, какое им приписывается. Если сыр слишком сух и, следовательно, ломок, его необходимо предварительно вымочить в сырой тряпке, а еще лучше в молоке. Затем его разрезывают на кубики в 3/8 — 1/2 дюйма, т. е. с обыкновенный орех, несколько закругляют углы. Сыр должен иметь консистенцию резины, и необходимо как для насадки, так и для прикормки, чтобы он был свежий, непрокисший. На сыр мирон вдет очень хорошо, но на него можно ловить с поплавком только на местах с не очень сильным течением, так как при частом перезакидывании удочки сыр скорее смывается течением и скорее слетает с крючка, чем при ловле на донную, хотя бы на быстрине. Для прикормки считается достаточным (!) полторы пинты (пинта около 1/20 ведра) сыру, нарезанного на кубики (!), и бросают его без всякой посторонней примеси часов за 30 до уженья [34]. Шкварки, или вытопки, считаются лучше сыра, особенно для насадки, по упомянутой причине, но для привады некоторыми,

X. Бэли, не одобряются на том основании, что хотя «нет ни й насадки, на которую можно было бы так быстро выудить 3–4 мирона одного за другим, как на вытопки, но они так быстро пресыщают рыбу, что она может есть их лишь в незначительном количестве». Поэтому он советует бросать шкварки по малости только во время самого уженья, постоянно меняя места. Из того, что вытопки скоро приедаются рыбе, кажется, можно только заключить, что их следует бросать для привады поменьше, и в этом скорее надо видеть некоторое удобство. Прежде чем употреблять в дело вытопки, их предварительно разбивают молотком, опускают в кастрюлю с водой и кипятят минут 20, часто размешивая; затем остуживают и отбирают лучшие, т. е. белейшие, куски для насадки На шкварки, так же как и на сыр, ловят на не очень сильном течении и преимущественно во второй половине лета. Кровь употребляется только для привады в пузыре с небольшим проколом и с привязанным камнем. Рыбаки в Германии (по Moerbe) для приваживания усача кладут в воду льняные снопы. Впрочем, еще Блох в прошлом столетии приписывал вкус и жир усачей р. Везера тому обстоятельству, что в этой реке тогда мочилось много льну. Не подлежит сомнению, что одной из лучших привад для большинства рыб может служить льняная и конопляная избоина (дуранда, выжимки, колоб), которая у нас местами (в Вятской и друг, губ.) употребляется и для насадки при ловле лещей, язей и прочей бели.

На опарыша, так же как и на красного навозного червя, мирон берет очень охотно, но, к сожалению, обе эти насадки очень неудобны, потому что их объедает мелочь. Опарыша насаживают на крючок (№ 8) обыкновенно 3–4 штуки; красных червей — тоже по 2–3 (№ 6–7); первые всего пригоднее для уженья летом, в прозрачной воде, а вторые, подобно выползкам, для ловли весною и осенью в мутной воде, а также при ночной ловле летом, когда другая, менее яркая, насадка малозаметна. Для привады опарышей можно бросать не иначе, как в глиняных шарах, причем опарыш является как бы начинкой, а глина (которая должна быть хорошо отмыта) тестом. Французы обыкновенно замешивают в глине опарышей вместе с конским калом, который сам по себе служит хорошей привадой для мирона. Красных же червей они советуют с этою целью разрезывать на куски и замешивать в глину или же (при более слабом течении) в шары из сдобного хлеба, который обваривается кипятком и обильно посыпается наскобленным сыром. Во Франции ловят (и прикармливают) усачей, особенно в конце лета, также на куски сырого теста с бараньим салом [35]и на куски говядины, сваренной с чесноком. Отличную весеннюю насадку составляет личинка мошкары, живущая в трубочках, но она очень нежна и плохо держится на быстрине. Насаживают по 2–3 личинки на крючок № 6–8. Moerbe советует употреблять как насадку пиявок, за неимением живых даже сушеных и размачиваемых в воде. Он же рекомендует для усача насадку из смеси творога, желтка и камфары, которая (т. е. смесь) завертывается в тряпочку. Riihlich предлагает еще более оригинальную и весьма остроумную (особенно для ловли в прозрачной воде) насадку, именно кусочек малинового сукна (в мизинец ширины и длины), вымоченный предварительно в каком-то пахучем составе его изобретения. Без. сомнения, главную роль в этом составе играют эфирные масла и другие сильно пахучие вещества. Усач будто стремительно хватает эту приманку, но необходимо подсекать его как можно быстрее, как и на всякую искусственную насадку.

Как и всегда, ловят на те же самые вещества, которые были употреблены для привады или прикормки, только для насадки отбирают лучшие куски или отборнейших и крупнейших червей, которые к тому же должны быть очищены, т. е. лишены содержимого внутренностей в виде черной земли. Черви очищаются или сами собой, по прошествии двух дней, или же искусственно, для чего кладут их накануне ловли (на ночь) в масло. Следует заметить, что английские рыболовы особенно рекомендуют для насадки не самых крупных глистов, а молодых самок этих червей, которые еще не имеют узла в передней трети и бывают не более 2½—3 дюймов. Прикормку во время ужения усачей, держащихся обыкновенно на быстрых и глубоких местах, необходимо приходится бросать выше места лова, и здесь сказывается удобство снарядов для опускания прикормки на дно. Лучший из них, изображенный на рис. 15, в последнее время появился в продаже и в московских магазинах, состоит из усеченноконического сосуда А, снабженного в верхней своей части известным числом небольших отверстий. К верхней части припаяно кольцо в, а к нижней на петлях крышка b с петлею d. Наполнив жестянку прикормкою, вкладывают облитый свинцом крючок е в петлю g и посредством привязанной к нему веревки, проходящей через кольцо а, опускают жестянку в воду, крышкою (б) вниз. Как только жестянка коснется дна, ослабляют веревку, которая до сих пор была натянута; крючок е, благодаря свинцовой рубашке с, выскакивает из петлиц, и когда начинают вынимать жестянку из воды, то прикормка своей тяжестью открывает крышку b и ложится на дно. За неимением такого или подобного сна-рода, приходится бросать прикормку в глиняных шарах. Очень хорошей заменой привады, т. е. предварительной прикормки, а вероятно также и прикормкой, служит взрывание дна реки железными граблями, которыми обнажаются различные личинки. Фэннэль даже прямо советует прибегать к граблям (без последующего прикармливания) в тех случаях, когда мирон упорно отказывается брать на удочку, и после этого заявления еще более странным кажется то злоупотребление привадой, о котором было говорено выше.

Рыбы России. Том второй

Рис. 15. Снаряд для прикормки.

Из всех способов уженья миронов, употребляемых за границей, самый сподручный и удобный для русских рыболовов — это уженье на донную, которое, однако, не пользуется на Западе большим уважением. Так как уженье на донную будет подробно описано далее (см. «Язь»), то я ограничусь здесь только указанием, что во Франции, где эта ловля, кажется более распространена, чем в других странах, употребляется короткий, довольно нескладный удильник — рукоятка с воткнутым в нее китовым усом, камышом или прутиком с очень крепкой шелковой (смоленой) леской аршин в 25 длины и тяжелым грузилом на 60 сантиметров от крючка. Грузило бывает круглое, в виде пули или удлиненно-овальной формы и иногда просверливается, так, что может двигаться по леске (ср. «Язь»). Для поводка употребляют 2 или 3 жилки, вместе скрученные, причем, разумеется, как и всегда, крепость поводка должна быть менее крепости лесы. Крючки предпочитаются довольно крупные — от 3-го до 1-го №. Насадкою служит обыкновенно сыр, шкварки и выползок. Ловят на донную преимущественно ночью, а днем только когда вода мутна, — с лодки, моста, плотин, редко с берега.

Рыбы России. Том второй

Рис. 16. Французская донная удочка.

Для ловли с берега во Франции употребляется большею частью приспособление вроде жерлицы, представляющее те же выгоды, так как рыба не может наколоться на крючок и, не чувствуя сопротивления, редко бросает насадку, что случается очень часто при ужении на несколько удильников. Приспособление это совершенно понятно из прилагаемого рисунка 17: когда рыба, взяв насадку, потянет за лесу, то плоская катушка а, на которую она намотана, поворачивается, ударяет шпеньком b по пружинке с бубенчиком с, прикрепленной к ножке d снаряда, и продолжает разматываться, давая рыбе возможность беспрепятственно удаляться с насадкою и при каждом обороте позванивая бубенчиком. В Англии для ловли со дна на глубоких местах употребляется удилище с катушкою, какое употребляется для ужения с поплавком; разумеется, степень гибкости верхушки удилища должна соответствовать силе течения и зависящей от нее тяжести грузила. Последнее б. ч. просверлено и бывает круглое (при легком течении) или плоское (при сильном); крючок обыкновенно привязан к леске из жилок фута в 3 длины, с дробинкою, прищипнутою в 2 футах от крючка и не дающею грузилу съезжать дальше. Эта леска пристегивается к тонкому непромокаемому снурку.

Рыбы России. Том второй

Рис. 17. Французская жерличка.

Англичане употребляют еще один способ донного ужения, производимый следующим образом: приблизительно на один фут над крючком в леску ввязывают двумя петлями небольшую палочку (в один дюйм длиною). Затем берут комок чистой мягкой глины величиною от грецкого ореха до апельсина; к глине прибавляют опарышей [36], шкварок, нарезанных червей (смотря по тому. чем хотят насаживать крючок) и осторожно приминают глину около палочки. Крючок с поводком слегка вдавливается в глину так, чтобы насадка была чуть видна (рис. 18), и шар закидывается в требуемое место, однако недалеко от берега или лодки; опустившись на дно, он понемногу размывается водою, уносящею вместе с глиною и прикормку, в ней заключающуюся. Рыба подходит к глиняному шару, начинает разрывать его, причем неизбежно встречает насадку и схватывает ее; сотрясение передается руке рыболова, держащего леску слегка натянутой; он подсекает и вместе с тем сбивает с лесы остаток глины.

Рыбы России. Том второй

Рис. 18. Уженье с глиняным шаром.

При этом способе ужения можно также пользоваться услугами поплавка. Обыкновенно оставляют между поплавком и шаром расстояние, превышающее глубину воды в данном месте на два фута; поплавок плывет по течению до тех пор, пока натянется леса между ним и шаром, так как последний водою совсем не сдвигается или сдвигается очень мало. Разумеется, при таких условиях видна малейшая поклевка.

Во Франции этот весьма практичный метод донного ужения применяется для большинства рыб, берущих со дна, и производится с некоторыми остроумными видоизменениями различными способами: с длинным удилищем с поплавком и без поплавка, с коротким донным удильником, который держится в руке, и на несколько коротких донных, в закидку. На длинные удочки ловят только на глубине не менее сажени, в упор, т. е. леска имеет отвесное или почти отвесное направление; поплавок — легкий, употребляется только на слабом течении и служит скорее для поддержания лески, чем для указания клева, который передается непосредственно удильнику; последний надо держать как можно ближе к поверхности воды. Крючок насаживается 3–4 опарышами и вдавливается в глиняный шар с грецкий орех величиною с предварительно замешанными в него 20–30 опарышами, большею частью таким образом, что вся насадка скрыта в глине. Другие французские авторы (Liersel) советуют ловить на более длинные лески (при глубине в 6–7 аршин она должна быть в 12–15 арш.) с небольшим грузом, прикрепленным в 2½ дюйма от крючка, который привязан непосредственно к леске, без поводка; грузило вдавливается в глиняный шар (с 20–30 опарышами) величиною с голубиное яйцо; шар этот закидывают осторожно подальше от берега или лодки таким образом, чтобы кончик удилища почти касался воды. Через 8—10 минут глина смывается и заменяется новой.

На донну юс руки ловят только с лодки. Для этой цели употребляются короткие удильники из китового уса, вершков 7, вставленного в пробковую, реже деревянную рукоятку в четверть длиною; иногда к рукоятке приделывается кольцо дюйма в два диаметром, в которое просовывается палец; делается это ради того, чтобы крупная рыба не могла вырвать удочку из рук. Леска тоже 12–15 арш.; на крючок насаживают 8—10 опарышей, задевая их за головки; грузило (тоже легкое) находится на расстоянии 4 дюймов от крючка и держит глиняный шар величиною с небольшое куриное яйцо. Донные с колокольчиком (рис. 16) имеют очень длинные лески, до 30 и более аршин; грузило употребляется редко, а вместо него на небольшом расстоянии от крючка находится небольшой кубик из пробки, который и служит для поддержки глиняного шара (с опарышами) величиною с куриное яйцо или более. Леску собирают в кольца, закидывают обыкновенным порядком, рассчитав потребную силу размаха, а удильник втыкают железным острием в берег или в дно лодки. Обыкновенно ловят на 2–3 такие удочки зараз. Клев и время подсечки узнаются по звону бубенчика или колокольчика. Если рыба, разбив шар, не взяла насадку или если шар распустится раньше, чем рыба взяла его, пробка всплывает кверху и поднимает крючок. Грузило может быть заменено куском пробки и при ловле с руки на длинную и короткую удочки, но в этом, конечно, нет такой надобности, как в данном случае. Moriceau советует ловить на два крючка, так, чтобы один был над, а другой под пробочкой. Во всех случаях стараются закидывать в одно и то же место, что не требует пояснения; туда же бросают иногда и прикормку в глиняных же шарах, но гораздо больших размеров (в 2 кулака), причем иногда к глине примешивают сухой конский помет, служащий тоже приманкой для рыбы. Ловят преимущественно вечером или даже ночью. Обращаем внимание русских любителей данного уженья на эти способы, в которых так остроумно соединены насадка с прикормкой-грузилом. Нет никакого сомнения в том, что они легко могут быть применены и у нас для ловли язей, лещей и других рыб и много совершеннее, чем наши. Опарыши могут быть с успехом заменены мотылем или кусками червей.

Что касается обыкновенного ужения миронов с поплавком на подвижную насадку, то оно представляет очень много неудобств, зависящих от того, что усачей обыкновенно приходится ловить в глубокой и довольно быстрой воде и непременно таким образом, чтобы насадка касалась дна. Поэтому в последнее время в Англии, а также и в других странах Западной Европы настоящие рыболовы-спортсмены прибегают к обыкновенному способу ужения миронов довольно редко и, если только позволяет местность, ловят их, а также и многих других рыб т. н. нотингэмским способом, главные преимущества которого заключаются в том, что он дает возможность, так сказать, обуживать значительно большее пространство и позволяет с берега закидывать в такие места, которые нельзя достать никаким удилищем; единственный его недостаток, если не считать того, что он труднее других, требует более дорогих снастей и довольно острого зрения, в том, что он применим только в местах с очень ровной глубиной на большом протяжении и с довольно сильным течением.

Сущность нотингэмского уженья заключается в том, что поплавок и насадка отпускаются на расстояние десяти и более сажен от рыболова. В общем, оно напоминает москворецкое ужение «на вытяжку» или «в проводку», а в первообразе своем уже давно применяется рыбаками р. Мологи, которые ловят на быстрых местах с ровной глубиной на очень длинную леску с поплавком; леска эта намотана на кисть руки и постепенно сматывается, так что поплавок может проплыть очень большое пространство. В нотингэмском же способе леска наматывается на катушку, прикрепленную к довольно длинному удилищу с кольцами, притом на катушку особого устройства, так как обыкновенная мало пригодна для этой цели и может быть употребляема только за неимением первой.

Главное отличие нотингэмской катушки от обыкновенной заключается именно только в том, что она до такой степени неустойчива по своей оси, что малейшее усилие приводит ее в быстрое вращение, так что леска сматывается с нее силою течения, увлекающего поплавок. Эта легкость вращения обусловливается прежде всего тем, что она имеет две рукоятки совершенно одинаковых размеров, затем ее большой величиной и толщиной средней части; делается она обыкновенно деревянною и, как видно из прилагаемого рисунка, имеет вид шпульки, вращающейся на медной оси, крепко утвержденной в вертикальной медной стойке, которая, в свою очередь, прикреплена к медной планке, вставляемой между двумя кольцами — подвижным и неподвижным, находящимся на толстом колене удилища. Последнее должно быть не особенно длинно, по возможности легко и упруго, но не слишком гибко, вообще высокого качества и обязательно со стоячими, хотя и небольшими, кольцами, что не требует объяснения.

На катушку наматывается от 60 до 100 аршин тонкого (с толстую суровую нитку) шелкового шнурка (смотря по величине катушки и его толщине), плетеного или особым способом крученного. При этом лучше, если он не будет пропитан непромокаемым составом, т. е. не просмолен, так как в таком случае он легче будет сматываться; в сырую погоду такой шнурок, однако, намокает и липнет к удилищу, почему последние 20–30 аршин обыкновенно пропитываются прованским маслом.

Рыбы России. Том второй

Рис. 19. Нотингэмская катушка.

Рыбы России. Том второй

Рис. 20. Соединение петель.

Собственно леска или подлесок большею частью делается из отборных, но тонких жилок, имеет в длину от 3 футов до 3 аршин и более, смотря по глубине воды, и должна быть слабее шнурка. На леску надевается не очень легкий, но чувствительный (т. е. удлиненной формы; пробочный поплавок; к ней пристегивается еще более тонкий поводок [37], от 6 до 10 вершков длины, с крючком без лопаточки № 3–9, сообразно насадке (выползок, сыр, шкварки, опарыш). Некоторые английские авторы, напр. Bailey, советуют не привязывать крючок к поводку, а пристегивать поводок обыкновенным способом (рис. 20) к шелковой петельке, привязанной к крючку. Этот способ соединения поводка с крючком рекомендуется во избежание надламывания поводка над самою завязкою во время насаживания крючка или вытаскивания последнего изо рта рыбы. Принимая, однако, во внимание, что в этом случае образуется значительное утолщение над крючком и что слегка поврежденный поводок может быть в минуту заменен новым, мне кажется, что совету Бэли лучше не следовать. Вообще трудно понять как безумную расточительность в прикормке, так и эту скаредность в таких малоценных вещах (особенно в Англии), как крючок с поводком. Груз большею частью прикрепляется к леске и состоит из нескольких дробин различной величины, так что первая, и самая меньшая, находится в расстоянии одного фута (редко на четверть аршина) от крючка; вторая, покрупнее, прищипывается на несколько вершков (до фута) выше и т. д., не более 5–6. Впрочем, на очень быстром течении допускается одно или, лучше, несколько просверленных грузил (очень удлиненно-овальной формы), которые задерживаются дробинкой, насаженной на леску. Вообще грузила должны быть настолько тяжелы, чтобы крючок дошел до дна не позже, как когда поплавок отплывает на аршин от того места, где была брошена насадка.

Уженье нотингэмским способом производится как с берега, так и с лодки. В обоих случаях, как сказано выше, оно требует довольно значительной, а самое главное, ровной глубины на большом протяжении; впрочем, многие рыболовы предпочитают, чтобы дно было совершенно ровно на протяжении 10–30 шагов, а затем слегка повышалось. Очевидно, что не всякое место пригодно для этого уженья и что почти необходимо предварительно измерить глубину заранее лотом. В крайнем случае, когда такое измерение почему-либо неудобно или же опасаются распугать стоящую на месте уженья рыбу, поступают так же, как и москворецкие рыболовы при уженьи «на вытяжку». Насадив на крючок насадку, на которую хотят удить, поплавок ставят на ту глубину, которую считают вероятною, и удочку закидывают (см. далее); если поплавок плывет совершенно свободно, нигде не задевая, его поднимают; если же его затягивает под воду, то это значит, что грузило тащится по дну и поплавок надо опустить. Таким способом пробуют до тех пор, пока ход поплавка не покажет, что только один крючок касается дна. Прежде всего бросают в то же место (или немного выше, если течение очень сильно), в которое будут закидывать удочку, некоторое количество прикормки в глиняных шарах, причем, как всегда, последняя должна соответствовать употребляемой насадке. Если дно на некотором расстоянии слегка повышается, то прикормка, увлекаемая течением, неизбежно останавливается на этом подъеме и привлекает значительное количество рыбы. Часть этой рыбы поднимается по течению навстречу прикормке, другая же остается на подъеме и на нем же берет насадку.

При уженьи с лодки по нотингэмскому способу нет надобности в длинном удилище и в дальнем забрасывании насадки, так что закидывание удочки не представляет никаких трудностей. Здесь необходимо только заметить, что лодку выгоднее ставить не поперек течения, как это всегда делается, а наискось или даже на очень быстром течении вдоль реки, так как при этом у лодки не образуется более или менее значительного водоворота, в котором поплавок, конечно, не может иметь правильного поступательного движения. При уженьи с берега закидывание удочки требует сноровки и практики, так как для большего успеха необходимо закидывать далеко от берега; в этом дальнем закидывании и заключается главное преимущество нотингэмского уженья. Достигается оно двумя различными способами. Первый из них (применяемый также при уженьи с обыкновенной катушкой) употребляется, когда удят с легким поплавком и грузилом, и состоит в том, что рыболов, взяв удилище правою рукою выше или ниже катушки, смотря по надобности (см. далее), левою сматывает с катушки большее или меньшее количество шнурка и, собрав его петлями, придерживает эти петли пальцем правой руки; затем, дав леске достаточную для удобного закидывания длину, т. е. немного меньшую против длины удилища, берет шнурок между первым и вторым пальцами и оттягивает его в сторону, как показано на рисунке 21. Леска раскачивается по направлению к тому месту, куда должен быть закинут крючок; когда она получит надлежащий размах, выпускают шнурок из левой руки и приподнимают палец правой, который придерживает остальную часть смотанного шнурка. Шнурок, увлекаемый тяжестью насадки, грузила и поплавка, сбегает сквозь кольца удилища, и насадка, ничем не задерживаемая в своем полете, может быть при некоторой ловкости закинута на расстояние 5–7 сажен от берега, почти немыслимое для обыкновенной удочки без катушки, например при уженьи нахлыстом или ловле лещей с тяжелым грузилом и лежачим поплавком (см. «Лещ»).

Рыбы России. Том второй

Рис. 21. Забрасывание лески.

При уженьи с нотингэмской катушкой, которая приводится в быстрое вращение при малейшем усилии, можно, конечно, закинуть крючок дальше, чем при уженьи с обыкновенной катушкой, так как даже очень легкая леска при своем падении в воду в состоянии смотать с этой катушки несколько лишних аршин шнурка. По всей вероятности, при нотингэмском уженьи с берега можно употреблять и другой, несколько видоизмененный способ закидывания легкой лески, употребляемый мною при уженьи щук (см. «Щука»), но с тяжелым грузом, насадкою и поплавком и с обыкновенною катушкою, даже с трещоткою, которая, конечно, представляет значительное сопротивление. Предварительные манипуляции со шнурком те же, но насадка забрасывается вдаль сильным размахом самого удилища. А так как последнее необходимо держать в одной (правой) руке (левая оттягивает шнурок вбок, как показано на рисунке), то такое закидывание возможно только при легком удилище или при значительной физической силе.

Гораздо легче закидывание при нотингэмском уженьи, когда поплавок, грузило и насадка достаточно тяжелы для того, чтобы привести катушку в движение. В этом случае поступают следующим образом. Леску укорачивают, насколько это нужно, наматывая ее на катушку; правою рукою обхватывают удилище несколько выше катушки, под шнурком, так, чтобы он был совершенно свободен, а указательным пальцем левой руки слегка придерживают катушку, чтобы она не могла вертеться преждевременно. Затем леску раскачивают как сказано выше, в известный момент снимают палец от катушки, и шнурок, увлекаемый тяжестью лески, быстро сматывается. Это вращательное движение катушки может сделаться настолько быстрым, что шнурок не будет успевать сбегать сквозь кольца и может наматываться на катушку в обратном направлении. Чтобы избежать такой путаницы, в ту минуту, когда насадка коснется воды, пальцем (левой руки) снова слегка прикасаются к краю катушки и как бы тормозят ее. Когда удилище так легко, что его можно держать в одной руке ниже катушки, то закидывают правой рукой, придерживая катушку большим пальцем той же руки. В этом случае, без сомнения, удобно может применяться и способ закидывания размахом удилища, о котором было говорено выше, но, конечно, и при легком удильнике легче закидывать двумя руками.

Все сказанное относится к уженью на глубине, не превышающей длину удилища. Между тем очень часто, а миронов в особенности, приходится. ловить в очень глубокой воде. При уженьи с лодки это обстоятельство не представляет большого неудобства, так как можно бросать насадку рукою, но при ловле с берега, понятное дело, в этом случае поплавок сильно затрудняет закидывание лесы даже на небольшое расстояние от рыболова. Поэтому здесь необходимо прибегать к помощи т. н. скользящего поплавка, который, спускаясь по леске до первого грузила, давал бы возможность укоротить леску, насколько это требуется для того, чтобы с удобством раскачать леску. Всякому рыболову известно, что забрасывать удочку тем труднее, чем значительнее расстояние между поплавком и крючком. Очевидно, что для нотингэмского уженья при таком сосредоточении тяжести на конце лески закидывание лески вдаль значительно облегчается, и употребление скользящего поплавка, с некоторыми незначительными видоизменениями, можно рекомендовать и при ловле обыкновенной удочкой без катушки (например, лещей и щук) на значительной глубине и далеко от берега или лодки [38]. Скользящий поплавок для нотингэмского ужения отличается от обыкновенного поплавка главным образом тем, что вместо перьяного колечка, удерживающего поплавок на леске, он имеет вторую проволочную петельку очень небольшого диаметра, но так, чтобы леска могла скользить сквозь нее без малейшей задержки; для того же, чтобы уменьшить трение лески о поверхность поплавка, лучше (но не необходимо) продавать ему несколько изогнутую форму, как это представлено на рисунке 22. Понятное дело, поплавок должен подниматься по леске только на известную высоту, соответствующую глубине воды. При уженьи на удочку без катушки можно было бы в этом месте лесы надеть небольшой кусочек пробки или привязать отломок спички и нет надобности в том, чтобы поплавок имел очень узкую верхнюю проволочную петельку; но так как при уженьи с катушкой пробочка или палочка, как бы малы они ни были, будут задевать за кольца удилища и тем делать весьма затруднительным укорачивание лески и ее забрасывание, то в надлежащем месте лесы ввязывается посредством двух петель кусочек резины, какая употребляется в подвязках. Резина эта настолько тонка и упруга, что совершенно беспрепятственно проходит сквозь кольца удилища, останавливаясь, однако, на верхней петельке поплавка и не дозволяя ему опускаться глубже, чем следует.

Рыбы России. Том второй

Рис. 22. Скользящий поплавок.

Поплавок для нотингэмского уженья должен быть довольно велик, так как удить этим способом можно только на довольно сильном течении. Из личного опыта (при ловле язей и др. рыбы) я убедился, что нотингэмский способ имеет преимущество перед обыкновенным уженьем «в проводку» лишь тогда, когда последнее совершенно невозможно (см. далее — «Язь») по причине быстрого течения и значительной глубины.

Тем или другим способом закинута удочка, поплавок, увлекаемый течением, плывет и сматывает шнурок с катушки. Удилище при этом держат несколько иначе, чем при забрасывании, а именно: левая рука обхватывает удилище с его нижней стороны выше катушки, оставляя большой палец свободным, поверх шнурка; правая же держит удилище ниже катушки (дальше или ближе от нее, смотря по надобности), так, что большой палец остается свободным и находится с левой стороны. Когда удилище так легко, что его можно держать в одной правой руке ниже катушки, то положение руки не изменяют, т. е. большой палец держат у левого края катушки, наготове задержать или вовсе остановить движение катушки. Если сила течения недостаточна для того, чтобы привести последнюю в движение, что бывает, впрочем, редко, то вытравливанию шнурка помогают большим пальцем руки, которая, слегка скользя по катушке, вращает ее настолько быстро, насколько это требуется для того, чтобы поплавок плыл совершенно равномерно. Особенно важно не задерживать ход поплавка при уженьи с берега, так как, если поплавок плывет медленнее, чем следует, его постепенно прибьет к берегу, причем он неминуемо попадает в более мелкую воду; а раз уженье производится с лескою, очень сильно волочащейся по дну, шансы на успешный лов становятся весьма сомнительными. Очевидно, при некоторой сноровке можно таким образом отпускать поплавок на далекое расстояние (особенно при уженьи с лодки) и с обыкновенной катушкой, но обязательно со стоячими кольцами. При этом удилище надо держать в левой руке, а правою вертеть рукоятку, равномерно сматывая шнурок с нее. Можно, впрочем, повернуть удильник кольцами и катушкою вниз, и тогда рукоятка катушки будет приходиться слева и может быть приведена в движение левою рукою. Но уженье с катушкой, обращенной вниз, представляет то неудобство, что тогда кольца обращены вниз и всякое усилие рыбы, натягивающей шнурок, ложится на них гораздо более, чем на самое удилище. Шнурок вместо того, чтобы представлять равномерно изогнутую линию, подобно удилищу, представляет ломаную линию и, проходя сквозь кольца, испытывает значительное трение; кроме того, кольца оттягиваются от удилища, завязка их ослабляется, и они начинают шататься. Поэтому, если иногда и приходится почему-либо держать удилище кольцами вниз, то вытаскивать рыбу должно непременно повернув кольца кверху.

Главные условия успеха уженья при нотингэмском способе заключаются в равномерности движения поплавка, в том, чтобы он шел немного позади насадки, которая не должна задевать за дно, как и при отвесном положении лески, а плыть над ним, почти касаясь его. Таким образом, ход поплавка надо слегка задерживать и непременно всегда держать леску между ним и кончиком удилища немного натянутою. Отсюда само собою следует, что ветер, дующий по течению, подгоняя поплавок, неблагоприятен для нотингэмского уженья и, наоборот, легкий ветер, дующий против воды, задерживая несколько ход поплавка, регулирует правильный ход насадки. Кроме того, необходимо, как уже сказано, чтобы крючок шел в той же струе, которая несет прикормку, вымываемую течением из глиняных шаров.

Как далеко следует отпускать поплавок «путешествовать»? Это расстояние зависит не столько от длины шнурка, сколько от большей или меньшей остроты зрения, почему, само собой разумеется, верхняя, надводная, часть поплавка должна быть возможно более заметной для глаза. Когда» поплавок пройдет определенное пространство, катушку останавливают нажимом большого пальца левой руки или правой, смотря по тому, держится ли удилище двумя руками или одною, подсекают резким движением удилища вверх, наматывают шнурок и опять закидывают. Подсекают, несмотря на то, что не было поклевки, потому что при остановке поплавка насадка, слегка приподнимаемая нижним течением, этим движением привлекает близстоящую рыбу, которая хватает ее особенно охотно в это мгновение, как бы опасаясь, чтобы она не всплыла на поверхность. Опытные рыболовы подметили это и приняли за правило всегда подсекать, прежде чем наматывать шнурок; очень многие из них при уженьи с лодки находят полезным задержать на секунду поплавок раза два или три на протяжении всего проходимого им пространства. Подсеченной рыбе дают, конечно, смотря по ее усилиям, смотать большее или меньшее количество оставшегося шнурка (почему и неблагоразумно спускать его без остатка), причем катушку сильнее или слабее тормозят большим пальцем левой руки, даже и в тех случаях, когда держали удилище в одной правой руке. Утомив рыбу, осторожно наматывают шнурок и, подведя ее к лодке или берегу, подсачивают. Одним словом, самый процесс ловли, начиная с подсечки, не отличается от уженья с обыкновенной катушкой.

Как видно из описания, это, бесспорно, лучший способ уженья с поплавком в глубоких местах с сильным течением, и остается только пожелать, чтобы он пользовался у нас таким же распространением, каким пользуется за границей, особенно в Англии. Для ловли крупной рыбы, берущей со дна, он незаменим, так как насадка на донных удочках, остающаяся неподвижной, всегда возбуждает подозрение в осторожной рыбе, которая поэтому и ловится на них преимущественно ночью, между тем как нотингэмский способ дает возможность ловить ее днем, даже в летнее, самое глухое, время и в полдни. А вряд ли кто станет отрицать, что дневное уженье крупной рыбы гораздо удобнее и приятнее ночного.

Что касается вообще ужения и клева усача, то остается сделать еще некоторые замечания. Ловить его следует преимущественно в глубоких и быстрых местах — у мостов, свай, в устьях небольших рек. Только после дождей мироны подходят близко к берегам и отыскивают тут червей, вымытых водою, почему и ловить их следует тут же. Клев их начинается с весны и продолжается до осени (в Западной Европе до ноября), но перед ненастьем, во время хода вверх, а также во время нереста они не берут никакой насадки; но, выметав икру, они ловятся всего лучше. Рыба эта ведет сумеречный и частью даже ночной образ жизни, почему всего лучше ловить ее с поплавком рано утром или под вечер, особенно в ясную погоду, а на донную — даже почти исключительно ночью. Особенно хорошо берет усач в дождь, после дождя и вообще в мутную воду, а также незадолго перед наступлением ненастья, если перед этим долго стояла хорошая погода, именно как только барометр начнет падать; чем дольше не было дождя, тем лучше. Если место не прикормлено заранее, необходимо как можно чаще менять места: лучше, выудив одну крупную рыбу, переходить немедленно на другое и возвращаться на прежнее через час. При уженьи без катушки почти необходимо употреблять более крупные крючки с толстым укороченным стержнем, так как обыкновенные крючки крупные усачи часто ломают. Всего вернее, сразу, берут они на червя, говядину и сыр. Во всяком случае необходимо, чтобы весь крючок был закрыт насадкой.

Клев мирона очень резкий и сильный, и он обыкновенно сразу утаскивает поплавок. При ловле на донную время подсечки узнается по сильной потяжке, следующей после 2, редко 3 более или менее сильных толчков; чем крупнее усач, тем эти толчки менее ясно отделены, переходя иногда в один резкий. Мелкий при большой насадке этими толчками и ограничивается. Подсечка должна быть очень сильная, чтобы крючок вонзился как следует в его толстую и жесткую губу. Почувствовав себя пойманным, мирон обыкновенно стремглав бросается против течения. И это самый опасный момент, так как он может с разбега оборвать леску, если удят без катушки. Иногда усач становится вниз головой, упираясь ею в дно, и стоит в этом положении минуты две, так что никак не сдвинешь его, затем внезапно бросается. Большие плавники и необыкновенная сила делают крупного усача очень трудною и редкою добычею: он представляет на быстром течении еще большее сопротивление, чем сазан одинакового веса, и еще труднее последнего заворачивается в сторону и дает водить себя на правильных кругах, так что с ним приходится иногда возиться по получасу. Вот почему при уженьи на обыкновенные удочки выгоднее употреблять самые крупные снасти и не особенно церемониться (в пределах благоразумия, конечно), так как рыба эта утомляется очень не скоро, а губы у нее очень крепкие. Раз усач подсечен как следует, нечего опасаться, что он сорвется. Заметим еще, что ни у одной рыбы не замечается таких частых случаев т. н. фальшивого клева и ни одна не попадается так часто за брюхо и другие части тела, как усач. Объясняется это тем, что он держится на самом дне, подобно пескарю, ползая, задевает брюхом насадку и, слегка зацепив за крючок, погружает поплавок или качает кончик удилища; следует подсечка, и усач оказывает, как и следует ожидать, еще большее сопротивление, чем попавшийся за губу. Вероятно, большая часть срывающихся миронов бывает подсечена именно таким образом. При уженьи на донную с глиняным шаром, в котором заключается прикормка, фальшивый клев замечается сплошь и рядом.

Усач очень живуч и, будучи вынут из воды, может прожить без воды, в сырой траве, до пяти часов. Мелкие усачи составляют отличную насадку для сомов.

КАРАСЬ.

Всюду — карась. Обыкновенный карась (Carassius vulgaris [39]) — круглый; золотой, желтый, красный карась; серебряный карась (С. giье1iо [40]) — продолговатый, белый, серебряный, местами — черный, озерной, речной карась. В Польше — карась; в верховьях Вислы — опачняк; финск. — коури, руутана; эст. — карус-кала, коккер; у ижоров — карусси; латыш. — карузе, куре; черем. — корак, карака; вот. — карась; чувашек. — хурапол; башк., тат. — табан, иногда — губан-балык; тат. также — карака, у оренбургск. тат. — керене; зыр. — гюч; калм. — киту, кете-балык; у татар на Чулыме — пазирр; у телеутов — езу-балык; у самоедов на Мангазее — джус; на Нарыме и Кети — подо; у тавгинцев — лето-халле; бурят. — дзодай; тунг. — довачан; на Амуре — коленты; у ходзенов на Уссури — кайча (?); у гольдиев — абуаха; мандус. — джигоаса; гиляк — леренк.

Рыбы России. Том второй

Рис. 23. Золотой карась.

Карась принадлежит к числу весьма распространенных рыб. Только в Испании он разведен искусственно, а во Франции почти вовсе не встречается, так как водился в небольшом количестве в Эльзасе и Лотарингии. У нас, в России, он распространен до Архангельска, а в Финляндии до 64° — 65° с. ш.; его нет только, кажется, в Крыму и в Закавказье, по крайней мере, он там не был еще никем найден. На востоке карась идет очень далеко в Сибирь и, по-видимому, не встречается там только на Крайнем Севере и Востоке (в Камчатке). В Туркестанском крае, где карп весьма обыкновенен, карась найден только в арыках Амударьи. Вообще эта рыба принадлежит исключительно болотистым, низменным озерам, в горных озерах и вообще в горных местностях карась составляет довольно редкое явление. [41]

Наружность карася очень хорошо всем известна, и потому нет надобности описывать ее во всех подробностях. Карась легко отличается от всех других наших пресноводных рыб своим более или менее круглым туловищем, сильно сплющенным с боков, хотя он все-таки значительно толще леща. Слово «карась», как известно, придается иногда в нарицательном смысле — и толстого, неуклюжего человека как раз назовут этим прозвищем. Своим высоким, сжатым телом и отсутствием усов карась легко отличается от ближайшего своего родственника — карпа, также как числом и положением глоточных зубов, которых у него по 4 с каждой стороны и в одном ряду.

Впрочем, караси, по примеру карпов и вообще всех рыб, которые по своей организации могут жить при самых разнообразнейших условиях, имеют множество разновидностей, весьма отличных не только по цвету и величине, но и в самой форме. Но все эти многочисленные вариететы могут быть отнесены к двум видам, или, пожалуй, породам, — круглому, или обыкновенному золотистому, карасю, и продолговатому, или серебряному. Первый принимается обыкновенно за типическую форму, а второй — за вид, обособившийся и происшедший от круглого карася. Некоторые зоологи, а также рыбаки и рыботорговцы, считают даже продолговатого карася круглым карасем, выродившимся вследствие недостатка простора и корма, но это мнение не совсем справедливо. Теснота обиталища и недостаток пищи действительно оказывают сильное влияние на развитие карасей, но более, кажется, на рост их, нежели на форму тела. Это доказывается тем, что продолговатые караси встречаются вместе с круглыми и иногда не только не уступают в величине, но даже бывают крупнее их. В этом случае, конечно, весьма часто встречаются и помеси между обоими карасями, но помеси, как мы Глоточные зубы увидим и даже отчасти видели, бывают и карася между весьма разнородными рыбами.

Рыбы России. Том второй

Рис. 24. Глоточные зубы карася.

Главные различия между круглым и продолговатым карасем видны из самых названий их. Первый гораздо шире (вышина его составляет 2/5 длины всего тела), спина у него поднимается от затылка крутою дугою; обыкновенно он бывает более или менее темно-золотистого, иногда красновато-золотистого цвета. Продолговатый карась имеет более удлиненное туловище, спина у него образует гораздо менее выпуклую дугу, так что вышина его составляет около % всей длины тела; чешуя на нем серебряная, но иногда принимает черноватый оттенок; хвост более вырезан. Местопребывание как тех, так и других карасей почти одинаково: как круглый, так и серебряный караси живут исключительно в стоячих водах, также в тихих заливах и старицах рек, но последний, впрочем, чаще первого встречается в проточной воде, особенно в реках, почему иногда и называется озерным или речным карасем. Следует заметить, что серебряный карась у нас относительно формы тела подлежит гораздо большим изменениям, нежели круглый, и у него не только тело бывает удлинено в различной степени, но изменяется иногда и форма головы, отчего он получает как бы совсем другой вид. Между разностями продолговатого карася особенно замечателен т. н. степной карась, или подройка, подрыйка, который многими рыбаками юго-западных губерний принимается за особый вид. Эти караси отличаются весьма небольшою величиною, зависящей, вероятно, от того, что они живут в небольших озерах и притом в относительно большом количестве, так что чувствуют заметный недостаток в пище. Таких крошечных карасиков, не более 6 дюймов, я встречал в Пермской и Ярославской губ., тоже в небольших озерах й прудах, даже в ямах, вообще в таких местах, где. по неудобству ловли сетями или по причине отдаленности от жилья, обилия крупных карасей и других более ценных рыб на них не обращают внимания. Иногда эта малорослость замечается и между золотыми карасями, а случается, что в таких неблагоприятных условиях находятся и оба вида вместе. По свидетельству Кесслера, у степного карася голова заметно острее, спинной плавник ниже и у основания хвостового с каждой стороны лежит по темному поперечному пятну, которое довольно редко встречается у обыкновенных серебряных карасей и никогда не бывает так заметно.

Рыбы России. Том второй

Ри с. 25. Серебряный карась.

Оба вида карасей — круглый и серебряный — встречаются почти во всех местностях России, но, на основании моих наблюдений в Пермской губ. и принимая в соображение наблюдения проф. Кесслера, надо полагать, что первый многочисленнее и достигает наибольшего роста в северо-восточных губерниях, между тем как серебряный карась чаще встречается и гораздо крупнее круглого на западе и северо-западе России. В настоящее время оба карася разводятся повсеместно, и довольно трудно определить коренное местопребывание обоих видов. Однако, так как в Западной Европе караси появились в позднейшие времена, даже очень недавно, мы не будем далеки от истины, если примем за родину его озера ледникового периода Северо-Восточной Европы и Западной Сибири. Если бы мы могли сделать историческое исследование первоначального распространения обоих видов, то можно было бы с большею достоверностью указать, какой именно вид произошел от другого. Очень может быть, что тогда мы придем к совершенно другому заключению — именно, что круглый карась произошел от продолговатого — речного или что оба вида имеют родичем вымершего третьего, еще более речного, вида и что первый находится ко второму (или третьему) виду в таком же отношении, как карпия к сазану.

Перехожу к образу жизни. Так как в этом оба вида представляют небольшую разницу, которая заключается главным образом в том, что серебряный карась чаще встречается в проточной воде, чем золотой, то мы не будем говорить о каждом отдельно.

Изо всех наших рыб карась, бесспорно, самая неприхотливая и невзыскательная. Это обстоятельство придает ему довольно большое промышленное значение в местностях, изобилующих стоячими водами, которые составляют главное местопребывание этого вида. Карась живет в более или менее значительном количестве не только во всех озерах, прудах, но часто попадается и в полуподземных озерах, почти совершенно затянутых трясиной, и в небольших ямах, где совершенно немыслима жизнь какой-либо другой рыбы. Можно даже положительно сказать, что чем хуже свойства воды обитаемого ими бассейна, чем иловатее пруд или озеро, тем караси многочисленнее и быстрее развиваются. Тина — их стихия. Здесь добывают они пищу, состоящую исключительно из органических остатков и частиц, также мелких червяков, а на зиму совершенно зарываются в этот ил и остаются живы даже тогда, когда в жестокие бесснежные зимы мелкие стоячие воды вымерзают до самого дна. Бывали примеры, что карасей выкапывали живыми из ила совершенно высохшего пруда, с глубины аршина («Подземная рыба». «Казан, вестник», 1886, № 19). Золотые караси вообще значительно выносливее серебряных. Отсюда понятно, почему в настоящее время редко встретишь хотя бы самый незначительный пруд или озерко, в которых бы не было разведенных или случайно попавших карасей. Последние, как известно, после половодья часто замечаются в самых небольших бокалдинах на заливных лугах. Иногда караси появляются внезапно в совершенно обособленных бассейнах, но это обстоятельство может быть легко объяснено тем, что карасья икра, прилипая к перьям водяных птиц, легко заносится даже на довольно значительную высоту и не только развивается здесь в молодых рыбок, но эти последние, найдя себе изобильную пищу, через несколько лет размножаются в такой степени, что озеро или пруд, до сего времени казавшиеся безрыбными, через пять лет кишат карасями.

Вообще карась может водиться во всякой воде, и если иногда и бывает редок в реках и некоторых озерах, то это, конечно, всего более зависит от того, что он при первом удобном случае старается уйти в более спокойные и тинистые воды. Толстое, неуклюжее тело его не может справиться и с довольно медленным течением, а при песчаном или каменистом дне ему негде добывать себе пищу и негде укрываться от хищных рыб, которые, конечно, пользуются его неповоротливостью и в скором времени вконец истребляют как его, так и его икру и молодь. Доказательством того, что карась вовсе не боится холодной воды, может служить то, что он нередко, особенно в уральских горах, встречается и в родниковых ямах — обстоятельство, замеченное еще покойным Аксаковым. Во всяком случае, понятно, почему караси всего многочисленнее и крупнее в замкнутых и тинистых, почти заросших озерах и прудах, где нет, да и не может быть, никаких других рыб.

В небольших бассейнах, особенно вблизи от жилья, караси редко достигают более 2–3 ф. веса, но при благоприятных условиях, особенно на севере, они имеют несравненно большие размеры, и тоща уже растут исключительно в толщину или вышину. Наибольшей славой в этом отношении, как известно, пользуется Чухломское озеро в Костромской губ., где встречаются гигантские караси, в 10–12 фунтов. Такие же караси встречаются изредка даже в Сенежском озере (Клинск. у. Московск. губ.) и в некоторых озерах Киевской губернии (Домбровский).

Очень крупные караси попадаются также в озере Осанове и Федовском в Вышневолоцком у. (Тверск. губ.). Громадной величины достигают также караси многих Зауральских озер в Пермской и Оренбургской губ.: в Катасминском озере Богословского округа (Верхотурск. у.) изредка ловятся караси неслыханной величины — 14, даже 15 ф. Это, вероятно, крайний предел роста этой рыбы, тем более что она сравнительно с другими рыбами растет довольно медленно. Обыкновенно рыбаки говорят, что карась к осени вырастает не более как в «старый грош», а делается способным к размножению на третьем году и в весьма редких случаях достигает веса одного фунта ранее четырех, даже пяти лет. Большая часть трехгодовалых икряных карасей, как известно, обыкновенно бывает значительно менее полуфунта. Нормальная величина двухгодовалого карася вершок, но при особенно изобильной пище, например если бросать карасям корм, караси будто бы на втором году (вероятно, в 2 года) достигают ¾ фунта (Радкевич). В Чистых прудах (в Москве), которые чистились в 1882 году, в 1887 ловили уже карасей по фунту и более.

Без всякого сомнения, рост карася, как и всякой другой рыбы, зависит главным образом от количества пищи, а так как он питается исключительно растительными веществами, то понятно, почему в бассейнах с песчаным дном, лишенных водяных трав, он растет весьма медленно. При чрезмерном количестве карасей прирост их также уменьшается, но иногда замедление в росте происходит от совершенно других причин. Вероятно, весьма многим случалось видеть карасей, как бы покрытых кровавыми пятнами. При внимательном исследовании окажется, что пятна эти производятся небольшими круглыми рачками, которые имеют, однако, довольно отдаленное сходство с последними. Эти паразитные рачки называются карпоедами (Argulus), (см. «Карп»), так как едва ли не чаще попадаются на карпах, встречаются иногда во множестве в стоячих водах и впиваются в покровы этих рыб в таком количестве, что иногда служат причиною их смерти. В некоторых случаях внезапный мор карасей зависит исключительно от необычайного количества карпоедов. Стоит только взять живого карася и пустить вместе с ним в какую-нибудь посуду штук 10–20 Argulus, как последние живо нальнут на него в одну минуту, «словно собаки», отгрызают хвост и перья, рыба теряет равновесие, всплывает и делается окончательною добычею этих хищников, так что на полумертвых карасях можно найти более 100 впившихся карпоедов, которые после смерти немедленно покидают свою жертву. Нередко причиной замедления роста карасей бывают также ленточные глисты; иногда во внутренностях можно найти несколько штук их, но эти внутренностные паразиты все-таки встречаются у карасей реже, нежели у многих других рыб. Такие глистоватые, иногда и крупные, караси очень часто бывают вовсе лишены икры. Молодые карасики в огромном количестве истребляются многими водяными насекомыми, в особенности плавунцами и водяными скорпионами.

Вообще карась, по исключительности своего местопребывания, много страдает и от насекомых и прочей «гадины», которая беспрепятственно размножается в стоячих водах, особенно иловатых и заросших травою. Икру и только что выклюнувшуюся молодь его истребляют во множестве зеленые лягушки, даже тритоны, иначе уколы, или водяные ящерицы, которые, так же как и первые, очень часто обитают вместе с карасями. Это всего лучше можно наблюдать в аквариях, но зато здесь же часто случается видеть, как взрослые караси беспощадно отрывают жабры у молодых тритонов. Самые же главные истребители икры и мальков карасей, бесспорно, плавунцы — большие водяные жуки; прочие водяные насекомые, как, напр., водяные клопы и др., далеко не приносят им такого значительного вреда. Плавунцы нередко поедают или портят уже довольно больших карасиков, преследуют даже совершенно взрослых, и недаром рыбаки считают их самыми злейшими врагами этой рыбы, которая не отличается проворством и часто не успевает спастись от них бегством. Взглянув на толстое, неуклюжее тело карася, желудок которого почти во всякое время года битком набит зеленой грязью, станет понятной его вялость и неповоротливость, обусловливаемая отчасти и растительной пищей: карась не нуждается в быстроте движений, так как корм у него, как говорится, под носом. Зарывшись наполовину в няшу, иногда выставив оттуда один хвост, копается он в вязком иле и в этом положении чаще других рыб подвергается нападению различных водяных насекомых, паразитных рачков, а также хищных рыб. Только по вечерам и ночам, в ясный жаркий день, иногда в полдень карась выходит отсюда к берегам и лакомится молодыми стеблями водяных растений, особенно побегами камыша. В эту пору часто слышится его чавканье и чмоканье, по которому нетрудно отличить карася от других рыб, и только в это время попадается он в сети. На зиму, в ноябре и декабре, по недостатку воздуха, частию пищи, караси забираются в тинистые глубокие ямы, а в мелких, промерзающих озерах даже и вовсе зарываются в тину и выдерживают невзгоду, все глубже и глубже зарываясь в нее; но, конечно, в жестокие бесснежные зимы, в очень мелких стоячих водах и эта выносливая рыба делается жертвою мороза и совершенно закоченевает. Совершенно замерзший карась может снова ожить спустя несколько часов. В сыром мху карась проживает до 3 суток. Это самые прочные живцы для всякой хищной рыбы, но употребляются они сравнительно редко, так как окуни и, в особенности, щуки берут на них гораздо не так охотно, как на других рыб.

В глубоких тинистых ямах, более или менее зарывшись в ил, караси проводят всю зиму и начало весны и, только когда пруд или озеро совершенно очистятся от льда, начинают показываться у камышистых берегов. Собственно говоря, главный выход их начинается незадолго до нереста, когда вода уже значительно потеплеет, помутнеет, когда подымутся со дна водяные травы и зацветет шиповник.

Смотря по климату, погоде, также местоположению озера, игра карася начинается раньше или позже, но, обыкновенно он мечет икру почти после всех рыб (кроме линя и карпа. На юге — в начале мая, в средней России — в средине или в конце мая, а на севере даже в июне. Замечено также, что в заросших озерах, покрытых плавучей трясиной, караси всегда нерестятся позже, нежели в открытых озерах. Это обстоятельство зависит от той простой причины, что эти трясины (на северо-востоке называемые иногда лавдами) часто оттаивают только в июне и вода в таких полуподземных бассейнах очень долго не принимает надлежащей температуры. Для нереста карася, вернее для развития икры, необходимо, чтобы вода была не холоднее 13°, даже 14° R, и потому навряд ли икра его может успешно развиваться в ключевых ямах, где тем не менее он встречается иногда в довольно значительном количестве.

К этому времени карась собирается в густые, иногда весьма многочисленные, стаи и идет в береговые камыши и ситовники (тростники), где и производится самый процесс метания икры. Осоки он не любит, но часто, особенно на севере, где камыши и тростники составляют большую редкость, он играет во мху и на него же выпускает свою мелкую желтоватую икру, икринки которой, имеющие величину макового зерна, считаются десятками тысяч; они во множестве прилепляются к подводным растениям или же плавают кучками в виде клочьев шерсти на поверхности, где и делаются добычей водяных птиц. Вообще икра карасей, да и большей части карповых рыб, имеет одинаковый удельный вес с водой и может плавать на всякой глубине.

Самый нерест карасей весьма непродолжителен и много-много если продолжается два утра, причем прежде всего выметывают икру самые крупные — обыкновенно одно утро, и заканчивается к полдням. Поэтому карась вдет весьма дружно, и если следить за ним, то игра его замечается и наблюдается легче, чем у большинства других рыб. Обыкновенно икряники — самки — находятся на дне, где и трутся, наверху же вертятся и выпрыгивают самцы, которые в конце концов оборачиваются кверху брюхом или боком и начинают один за другим изливать молоки на икру, выпускаемую одновременно самками/ Пена и муть стоит тогда над собравшеюся стаею рыбы, в утренней тишине далеко слышно ее шлепанье и характерное чмоканье, шелестят верхушки колеблющегося камыша, всюду плавает мох; кишмя кишат караси, и весло рыбака так и торкается об них. Весьма замечательно, что во многих местностях карась нерестится в несколько приемов, отделенных один от другого довольно большими промежутками. В Пермской губернии, за Уральским хребтом, все рыбаки вполне убеждены, что карась играет «каждый новый месяц», начиная от мая до августа, т. е. 3–4 раза. Я сам наблюдал его вторичный нерест в конце июня, но не могу, однако, сказать, зависит ли это от того, что караси различных возрастов нерестятся в различное время, или от того, что каждый карась выпускает икру не сразу, а в несколько — именно два или три — приемов. Последнее в настоящее время я считаю более вероятным.

В этот период, или, вернее, периоды, нереста производится ловля карасей сетями и прочими рыболовными снарядами [42]. На Зауральских озерах, да и во многих других местностях, всего более добывают их т. н. стеновыми мережами. Эти мережи ставят обыкновенно около камышей в известных, по опыту, местностях, при удачном выборе места и времени в них запутывается такое количество рыбы, что сеть буквально тонет на дно. Бывают случаи, что из каждой мережи в одно утро вытаскивают до десяти пудов отборной рыбы (смотря по величине ячей наружных рядов).

Кроме того, карась ловится в большом количестве, но уже во всякое время года, за исключением зимы, в «морды». Морда, нероть, или верша, — есть не что иное, как плетенный из ивовых прутьев круглый, продолговатый кувшин или бочонок; внутри широкого отверстия вплетается из прутьев же горло в виде воронки, для того чтобы рыбе можно было свободно проходить в морду, но никак нельзя было выйти. В Германии нередко в подобные снасти кладут какую-нибудь приманку (хлеб и т. п.). Можно ловить карасей даже в бельевую корзину, закрытую плотной крышкой или рогожей — с отверстием около 2 вершков диаметром. В такую корзину кладут кулек с творогом, затем опускают ее с камнем в воду, б. ч. на ночь.

Очень много карасей попадает осенью, особенно в котцы, на юге России называемые котами. Это целый лабиринт из сосновых драночек, ивняковых прутьев или камыша, где попавшаяся рыба не может ни повернуться, ни пройти через промежутки между палочками. В большом употреблении также ловля карасей в ботальные мережи, которые, так же как и стеновые, состоят из 2 или 3 рядов; главное отличие их заключается в том, что рыба загоняется при помощи шеста с полым наконечником (см. «Линь») — орудия, называемого на Зауральских озерах боталом, ботвой на юге и мшагой на Чудском озере. Ловля неводами и бредниками возможна только в не очень травянистых и иловатых прудах и озерах и употребляется б. ч. позднею осенью и зимою, когда подмерзлая трава сядет на дно и не будет уже мешать вытаскиванию сети. Впрочем, в Зауралье приноравливаются ловить неводом и в очень «няшистых» озерах, укорачивая верхнюю тетиву таким образом, чтобы нижняя волоклась несколько сзади ее и не загребала ил. В других местах с тою же целью вплетают в нижний подбор невода пучки соломы, которые не позволяют неводу погружаться в ил.

По вялости клева сопротивлению, оказываемым пойманным карасем, уженье этой рыбы не особенно интересно и для речных охотников еще скучнее, чем уженье линя. Последние редко попадаются на удочку менее фунта весом, тогда как мало таких прудов и озер, где бы часто попадались фунтовые караси. Но так как есть много мест, где поневоле приходится ловить только карасей, и так как есть даже большие любители их ловли (вернее, жаренных в масле карасей), то считаю необходимым сказать несколько слов об уженьи этой рыбы, к которому сам прибегал только в крайних случаях, когда не было никакой другой. По моему мнению, рыба должна цениться охотником не по качеству и вкусу мяса, а только по степени трудности ловли и величине сопротивления, ею оказываемого.

Кроме того, карась, по отношению к клеву, принадлежит к самым непостоянным рыбам: сегодня он берет отлично, завтра совершенно не клюет, и трудно объяснить почему. Дней с хорошим клевом карася в году очень мало, меньше, чем у других рыб. Там, где караси малочисленны или, кроме них, живут и другие рыбы — лини, гольцы или верховки, — они иногда вовсе не берут, разве случайно, после нереста. Лучший клев карася, и притом более постоянный, замечается только в чисто карасьих прудах, где нет никакой другой рыбы, кроме разве верховки — почти неизменной спутницы карася в стоячих водах средней и южной России, начиная с межевых и «кирпичных» ям. Если карасей в таких местах не ловят бреднями, то они разводятся в таком большом количестве, что пищи им уже не хватает, и они поэтому бывают очень голодны и берут чуть не ежедневно с весны до поздней осени. Но таких мест очень мало, и притом здесь караси очень мелки, около 2 вершков, так что ловля их не доставляет особенного удовольствия.

Самое лучшее время года для уженья карася — это июньские и июльские дни, после того, как он выметал икру. Местами, кажется, в более чистых, т. е. незарастающих, малокормных и более мелких, скоро прогревающихся прудах караси недурно берут и в мае. В августе клев их ослабевает или вовсе прекращается, хотя есть пруды, в которых они сносно берут и в теплые сентябрьские дни. Но с наступлением утренников караси начинают зарываться в ил и уже не идут ни на какую, даже самую лакомую, приманку. Впрочем, окончательно залегает карась незадолго до замерзания пруда, позднее линя и карпа, которые гораздо чувствительнее его к холоду, что и объясняет их меньшее распространение на север.

Карась постоянно держится в траве и редко выходит из нее на совершенно чистые места, особенно там, где встречаются щуки и другие хищники, а потому ловят его большею частью с берега и редко бывает надобность в лодке. Всего лучше заблаговременно расчистить небольшое местечко, в одну-две квадратные сажени, среди зарослей водяных растений — кувшинок, горошницы (Potamogeton), водяных елочек и других. Эту расчистку лучше всего производить при помощи длинных железных грабель. Глубина в этом месте должна быть не менее аршина, еще лучше, если она будет в два: крупные караси подходят близко к мелким берегам только ночью или когда стемнеет. Некоторые рыболовы советуют посыпать расчищенное место песком, но я считаю это излишним, потому что песок может быть полезен лишь в том случае, когда приходится ловить со дна на насадку темного цвета, которая поэтому на черном иле почти незаметна. Карасей же почти всегда удят на весу.

Лучшим временем дня для уженья считается раннее утро, до 9—10 ч. утра (летом); под вечер карась тоже берет очень хорошо, хотя и хуже, чем утром. Местами, а может быть всюду, в жаркие дни, когда караси гуляют на солнце, лучший клев их бывает около полудня. Впрочем, в это время они берут почти поверху, о чем далее. Есть, наконец, пруды, где карась лучше всего берет ночью. Крупный (т. е. более фунта) везде попадается на удочку только ранним утром или поздним вечером.

Для ловли употребляются самые простые снасти: легкие удилища длиной от 4 до 6 аршин, без катушки, совершенно излишней и даже вредной; леска волосяная в 4–6, редко 8 волос — только в травянистых местах и там, где попадаются 3-фунтовые караси; шелковые лески хуже, потому что в прудах вообще, в карасьих в особенности они очень скоро гниют, даже если они просмолены, т. е. покрыты непромокаемым составом. Мелкие водоросли, может быть, также мелкие рачки (дафнии, циклопы) действуют на шелк крайне разрушительно, и он очень скоро здесь сопревает. Поплавок должен быть легок и чувствителен и делается большею частью из осокоря, кусочка куги или небольшой пробочки. Грузило небольшое; крючок, на поводке из тонкой жилки, никогда не бывает крупнее 5 №; предпочтительнее 8 или 9, но размеры его, разумеется, обусловливаются насадкою и размерами карасей, водящихся в данном месте. Некоторые рыболовы ловят крупных карасей по ночам на донные, заквдочные удочки, как лещей (см. «Лещ»), и на более крупные крючки.

Для того, чтобы много поймать карасей, необходима привада, т. е. надо заблаговременно приучить их искать корм на избранном для уженья месте. Карась — рыба вялая, ленивая, бродит мало и редко, еще реже линя, и почти не удаляется от своей главной резиденции, благо пища, т. е. трава и водоросли, а то так и тина, у него под боком. Но, как и у всех рыб с мясистыми губами, вкус и обоняние у него довольно хорошо развиты, он любит полакомиться и пахучую приманку слышит с довольно значительного расстояния, даже в стоячей воде, где запах распространяется во все стороны, а не в одном только направлении, как в реке. Чем пахучее будет приманка, тем лучше, а потому ее сдабривают различными пахучими маслами — льняным, конопляным, к которым прибавляют несколько капель какого-либо эфирного масла (анисового, мятного, лавандового) или же лавровишневых капель. Последние имеют для карасей, несомненно, большую привлекательность. Мне известны случаи, что караси очень хорошо шли на прикормку, смоченную керосином. Один известный московский рыболов весьма успешно приваживал карасей в прудах Петровской академии, опуская на дно склянку с вставленной в пробку волосной трубкой, из которой каплями просачивался керосин. Для удобства ловли он делал предварительно глубокую ямку. Собственно прикормкой служит хлеб, гречневая и пшенная каша, также творог; последний опускается в воду в кульке или в мешке из рединки и считается едва ли не лучшею прикормкою, что весьма понятно.

Насадки для ловли карасей довольно однообразны. Их ловят обыкновенно или на красного навозного червя, или на хлеб, лучше черный, чем белый, так как первый пахучее. Замечательно, однако, что есть пруды, где карась берет преимущественно, иногда даже исключительно, на хлеб, и такие, где он берет только на червя. Хлеб необходимо сдабривать каким-либо пахучим или сладким веществом — анисовым маслом (капля на чайную ложку прованского), лавровишневыми каплями, медом, даже керосином или мешать с зеленым сыром. Другие насадки малоупотребительны; изредка и местами караси берут недурно на опарыша (личинку мясной мухи), а крупные с большим успехом ловятся (на донные ночные удочки) на больших земляных червей (выползки, глистовки).

Обыкновенно насадку пускают на вершок или два от дна, но в жаркие солнечные дни, когда караси ходят густыми стаями поверху, их необходимо ловить почти поверху, пуская насадку очень мелко, вершка на два от поверхности воды. Особенно успешно бывает уженье карасей, когда сильным ветром собьет всю ряску в какой-либо угол пруда Эти рыбы очень лакомы до молодых листочков и корешков плавучей травки и собираются тут массами, так что если есть- возможность забрасывать насадку на границу зелени, то можно всегда рассчитывать на блистательный улов. Ловят, конечно, поверху. Иногда карась ловится на червеобразные полоски мяса, хотя на червей и не берет. На зауральских озерах караси почему-то вовсе не кормятся мормышами (Gammarus), которых в карасьих озерах всегда бывает великое множество. Я думаю, что неповоротливый карась не в состоянии поймать шустрого мормыша летом, а зимой и раннею весною, когда мормыш составляет главную пищу других озерных рыб, караси пребывают в спячке, закопавшись в ил.

Поклевка карася не имеет определенного характера и довольно разнообразна. Вообще о ней можно сказать только, что она тихая и неверная, так что примениться к ней можно после многих промахов: преждевременные и запоздалые подсечки неизбежны. Мелкий карась обыкновенно ведет насадку и поплавок в сторону; это движение поплавка сначала постепенно ускоряется, затем становится тише. В этот момент замедления и надо подсекать. иногда поплавок, прежде чем плыть в сторону, начинает припрыгивать. Крупный и даже средний карась берет вроде линя и леща. Поплавок слегка вздрагивает или припрыгивает, затем вдет в сторону и ложится набок. Подсекают, именно когда поплавок начнет ложиться; если же опоздать, то карась обыкновенно успеет выплюнуть насадку. Он почти всегда берет вяло и не скоро проглатывает корм, если только не очень голоден, предварительно смакует его, держа в губах, почему часто накалывается, почти никогда не попадаясь самоловом, без подсечки. Очень большие караси иногда очень долго водят поплавок, подобно линю. Обыкновенно ловят на несколько удочек, редко менее трех, как и линей.

Вытаскивание мелких и средних карасей не сопряжено ни с какими трудностями, так как они оказывают лишь незначительное сопротивление, меньшее, чем все другие рыбы (кроме прудового леща) одинакового роста или, вернее, веса. Крупных карасей, около 3 фунтов и выше, конечно, нельзя вытаскивать через голову, но они далеко не так упористы, как лини, и скорее утомляются, всплывая наверх боком, подобно лещу.

Карась принадлежит к довольно ценным рыбам, но так как он почти не встречается в таком большом количестве, как другие карповые, то не имеет промыслового значения и большею частью потребляется на месте, имеет ограниченный сбыт и почти нигде не заготовляется впрок солением или копчением. Сколько известно, только в Западной Сибири вялят карасей, но мороженые караси привозятся за несколько сот верст. Чухломские, например, доставляются в Москву и Петербург, а Зауральские озерные идут зимою в довольно значительном количестве (несколько тысяч пудов) в Уфимскую, Вятскую и даже Казанскую губернии. Ценятся только живые караси и не очень крупные, около 1/3 фунта, т. н. порционные; такие продаются в Москве около 50 к. фунт. Более крупные или мелкие стоят почти вдвое дешевле.

Хотя прудовой карась почти всегда более или менее отзывает тиной, но, будучи изжарен в сметане, он теряет этот запах и составляет довольно изысканное кушанье, имеющее многих любителей. Уха из карасей, а тем более вареные караси довольно невкусны, главным образом потому, что пахнут травой; караси, пробывшие несколько дней (неделю) в проточной воде, теряют неприятный вкус, но все-таки карась хорош только в жареном виде. Интересен способ приготовления в северо-восточной Сибири, описываемый Аргентовым. Гастрономы города Якутска начиняют крупных карасей сарачинским пшеном (рисом) с различными пряностями, вынимая только желчь и оставляя все внутренности; затем жарят (пекут) в истопленной, уже закрытой печи на сковороде, с ореховым (кедровым) маслом.

Карась такая выносливая и настолько распространенная рыба, что о разведении его не стоит и говорить. Его нет только в недавно выкопанных прудах или там, где он не может выдержать борьбы за существование с другими видами. В небольших и неглубоких непроточных прудах может жить только карась, так как лини, а тем более карпии, рано или поздно в них задыхаются зимою. Однако и для карасей проруби необходимы, так как не все успевают зарыться в ил; особенно много погибает мелочи. При большом количестве прудов и благоразумном лове караси могут служить довольно крупной статьей дохода, особенно в подгородных усадьбах. В таких местностях, где нет ни своих карпий, ни привозных сазанов, разведение карасей может быть даже выгоднее, чем разведение карпий, за которых никогда не дадут такой цены, как за карасей. Нашим будущим рыбоводам необходимо прежде всего принимать в соображение требования рынка и разводить в большом количестве только таких рыб, которые вместе с ценностью имеют и постоянный верный сбыт. Привычки потребителей изменяются с большим трудом и очень медленно. Например, если кто станет разводить угрей под Москвой или вообще там, где они неизвестны, то может быть уверен, что никто покупать их не будет, разве за самую дешевую цену. Известен факт, что когда в Москву привезли сразу всего какие-нибудь две тысячи пар фазанов (из Туркестана), то они продавались здесь, где съедаются сотни тысяч пар разной дичи, по одной цене с тетеревами.

ЛИНЬ.

Tinea vulgaris L. [43]Повсеместно — линь; на Шексне — жировой карась; в Каменец-Подольск, губ. — швия (?!); финск. — сунтари, тун-тайн; у эстов — линаск-кала; у ижоров — опекала; латыш. — линнис-слейе; каз. тат. — шамба; башк. — кара-балык; кач. тат. — карал; черем. — шругор, тото; вотяцк. — алмей; калм. — укир-сагассун (корова-рыба); арм. — цугна; ост. — каве; чувашек. — горавал, вог. — гальма.

Рыбы России. Том второй

Рис. 26. Линь.

Без всякого сомнения, название «линь» дано этой рыбе вследствие характерической особенности ее изменять свой цвет по вынутии из воды; пойманный линь немедленно покрывается большими черными пятнами. Это происходит оттого, что он весь покрыт толстым слоем чрезвычайно густой и прозрачной слизи, которая на воздухе твердеет, темнеет, а затем отваливается кусками, оставляя на этих местах большие желтые пятна.

Своим складом линь несколько напоминает язя, но от всех карповых рыб он легко отличается своим толстым неуклюжим телом, очень толстою хвостовою частью туловища, очень мелкою чешуею и очень небольшими, ярко-красными глазами. Кроме того, линь имеет непарное число глоточных зубов (с левой 4, с правой 5), расположенных в один рад и с внутренней стороны вытянутых в маленький крючок; рот у него очень мал, мясист, даже кажется как бы распухшим, а по углам его сидит по одному очень небольшому усику.

Рыбы России. Том второй

Рис. 27. Глоточные зубы линя.

Цвет линя находится в большой зависимости от воды, в которой он живет. Вообще спина у него темно-зеленая, бока оливково-зеленые с золотистым блеском, брюхо сероватое; в реках и чистых озерах он всегда гораздо желтее, нежели в тенистых прудах, заросших водяными растениями, где бывают иногда почти совсем черные лини. В низовьях Волги рыбаки отличают ильменного и речного, или золотого, линя, у которого туловище стройнее, нижняя губа заметно заворочена кверху, а цвет красновато-желтый. Настоящего золотого линя (var chrysitis) у нас, впрочем, нигде нет, и эта красивая разновидность встречается, кажется, только в Богемии и Силезии.

Линь растет довольно медленно, но живет долго и потому в больших прудах, заросших тростником, где находит себе безопасное убежище, достигает иногда огромной величины. Так, например, по свидетельству проф. Кесслера, в одном пруде на р. Ир-пени, в окрестностях Киева, был пойман (в 1857 году) линь, который имел в длину около аршина, весил 18½ фунтов и был весь как бы покрыт мохом. Другой линь, в 15 фунтов, по словам того же лица, был вытащен из небольшого озера (Любани?) на границе Витебской и Лифляндской губ. Самые крупные лини, говоря вообще, встречаются, по-видимому, в зауральских башкирских озерах, особенно в южной части Екатеринбургского уезда, где местами 7—8-фунтовый «кара-балык» вовсе не составляет редкости; иногда попадаются здесь лини и более десяти фунтов; так, мне известен один случай, что на озере Окункуле были «заботаны», т. е. пойманы в ботальную мережу, два линя по 13 ф. каждый. Но обыкновенно эти рыбы редко бывают более 5 фунтов.

Линь имеет гораздо меньшее распространение и всюду мало-численнее карася. Впрочем, он водится во всей Европе, начиная с Испании. На севере его вовсе нет, и он навряд ли встречается в бассейне Белого и Ледовитого моря, хотя Данилевский и утверждает, что он водится в некоторых озерах около Архангельска. На восточном склоне Уральского хребта я замечал его только до 57° с. ш.; в Финляндии (по Мальмгрену) линь доходит до 62° с. ш., но в Петербургской губ., даже в Остзейском крае он водится в весьма немногих речках и озерах. Главное местонахождение этой рыбы — стоячие воды средней, южной России и юго-западной Сибири. В кавказских (и крымских?) водах он составляет уже большую редкость (найден только в оз. Палеостоме). В Туркестанском крае линь еще никем не был найден.

Линь любит воду тихую, травянистую; быстрой и холодной он избегает и потому держится более в речных заливах, ильменях, протоках, озерах и прудах, заросших камышом и тростником. Он, однако, не боится несколько солоноватой воды, а потому весьма обыкновенен в низовьях Волги, Дона и Днепра, даже у самого взморья. В небольших непроточных прудах лини составляют довольно большую редкость, потому что все-таки во время нереста для них потребна довольно чистая, хотя и теплая вода; любимое местопребывание их составляют тихие заводи рек, проточные, иловатые и камышистые озера и такие же пруды.

Вообще это очень вялая и ленивая рыба. Линь крайне медлен в своих движениях, живет большею частью в одном и том же месте реки или пруда и показывается в других местах только в полую воду. С быстрою водою он не может справиться и при весеннем или осеннем разливе рек, прорыве прудов нередко сносится течением на далекое расстояние. В таких заливах рек, заводях, полоях или в вершине пруда, густо заросших камышами, тростником и особенно горошницей (Potamogeton), линь держится большую часть дня, копаясь, подобно карасю, в вязкой тине и доставая оттуда червяков — свою главную пищу; впрочем, он кормится также самою тиною и различными водяными растениями. Только по вечерам и утрам и ночью линь выходит гулять на более чистые места пруда, но и тогда очень редко выходит на поверхность, разве ему вздумается схватить упавшую в воду крупную мошкару (Phrygenea).

Как рыба оседлая, линь редко встречается на одном месте в большом количестве; за исключением периода метания икры, да и то далеко не всегда, и зимнего времени, он б. ч. ведет вполне уединенный образ жизни и плавает в одиночку. В октябре, реже в начале ноября, лини собираются в более или менее значительные стаи и залегают на зимовку в самых глубоких местах озера или залива. Иногда они совершенно зарываются в тину и, добытые оттуда, долго не подают никакого признака жизни.

Отсюда выходят они очень рано — в марте или апреле, — и как только появятся закраины, подходят к ним и, истощенные продолжительным постом, начинают жадно клевать, почему весьма многие рыбаки, основываясь на том, что всякая рыба лучше всего берет после нереста, полагают, что линь мечет икру ранней весной (в апреле) и летом в июне. Это поверье распространено и в Германии (Эренкрейц). Но весенний нерест линей тем более невероятен, что для развития их икры потребна еще более высокая температура (+ 18° и более), чем у карася. Даже на юге нерест линя никогда не начинается ранее первых чисел мая, а б. ч. происходит в конце этого месяца, даже в июне, но не в конце июня, как полагает барон Черкасов.

В середине или в конце мая (смотря по местности) линь перестает клевать и скрывается в тине, откуда выходит за два или три дня до начала игры к камышистым берегам озера или в самые травянистые места речных заливов и протоков. В особенности любит он горошницу (Potamogeton), которая иногда поэтому называется рыбаками линёвой травой; здесь можно встретить его и во все остальное теплое время года. Где лини малочисленны, там нерест их проходит совершенно незаметно, тем более что они никогда не собираются в такие густые стаи, как, например, ерш, плотва, язь и большинство карповых рыб. По моим наблюдениям, нерест линей имеет семейный характер и этим приближается к нересту щук: иногда всего два, три самца преследуют одну самку. Последние вообще малочисленнее и отличаются большим ростом, темным цветом, более крупною чешуею и сильно развитыми брюшными плавниками, у которых второй луч значительно утолщен и расширен. В период нереста эти плавники сильно припухают и становятся более выпуклыми, принимают как бы ложкообразную форму. По всей вероятности, эти плавники играют какую-нибудь важную роль во время нереста. Может быть, что самки зарывают с помощью этих плавников выметываемые икринки в ил или между корнями водяных растений. На это наводит меня то обстоятельство, что, несмотря на все свои старания, я нигде на травах не мог найти икры линя, даже в тех местах, где они несомненно только что нерестились.

Во время нереста, даже там, где лини весьма многочисленны, они не собираются густыми рунами. Это зависит от той причины, что нерест их продолжается весьма долго, иногда две-три недели. Обыкновенно мелкие трутся раньше, крупные — позже, почему можно в одно время встретить и молодых линьков и свежую зеленоватую икру этой рыбы. Есть много оснований предположить, что лини выметывают икру в два приема [44].

Количество икры у линей весьма значительно: Блох насчитал в 4-фунтовом икрянике почти 300 000 икринок. По другим наблюдениям (Эренкрейц), самка в 2 % ф. заключает 350 000 икринок.

Икра линя развивается необыкновенно быстро, скорее, чем у какой-либо другой рыбы, — иногда в три дня, но всегда менее чем в неделю. По наблюдениям западных европейских рыболовов, для развития икры требуется температура в 22–24° Цельсия. Молодые линьки, отличающиеся от других мальков своею золотистостью, по окончании процесса всасывания желточного пузыря рассеиваются и ходят б. ч. в одиночку или небольшими стайками в густой чаще водяных растений, ближе к дну; попадаются они редко и почти никогда не выходят в чистые места и в осоку, подобно молодым карасям. Поэтому они реже других рыб подвергаются нападениям хищных рыб, тем более что щуки и окуни, видимо, недолюбливают эту рыбу и крайне редко берут на нее, так что она вовсе не составляет отличной приманки, как это можно было бы предполагать по крайней ее живучести. Быть может, обилие слизи на теле линя вызывает отвращение в хищниках, но, как бы то ни было, достоверно известно, что на жерлицы, наживленные линями, щука и окунь берут крайне неохотно. Главные враги линей не эти рыбы, а налимы, которые притом, так же как и лини, держатся постоянно на дне, в тине, хотя непременно в проточной воде, а ночью выходят кормиться и в ближние заливы, населенные линьками. Во всяком случае, весьма странно, что, несмотря на многочисленность икринок у линей, последние нигде не встречаются в очень большом количестве. Это обстоятельство может быть объяснено только весьма поздним и продолжительным нерестом этой рыбы, почему большая часть выметанной икры успевает сделаться добычей всех других рыб, уже кончивших свой нерест, также птиц, водяных насекомых и, может статься, тех линей, которые выметали икру несколько ранее.

Молодые линьки растут довольно быстро, значительно скорее карася, даже язя, и в некоторых кормных озерах и прудах в два-три года достигают фунтового веса. Обыкновенно они делаются способными к размножению на 3-м или даже на 4-м году. По моим наблюдениям, лини в кормных прудах в год достигают ½ фунта веса, в два— 1 ф., в 3—до 2 ф. и более. Всего чаще попадаются на удочку 4-летние лини около 3 ф. весом. По наблюдениям, в Западной Европе лини достигают фунта веса в 3 года, 2½ ф. в 5 лет, а 5-фунтовые имеют 7–8 лет. Иногда, впрочем (О. Freiherrn), они в 7 лет вырастают до 7 и более фунтов.

Главная масса линей ловится в большей части озер и прудов — в конце весны и в начале лета, во время нереста — в морды, или верши (рис. 28), жоха и крылены, известные снаряды из прутьев, или сети*. Ставятся эти орудия на местах хода линей, обыкновенно около берегов, в промежутках, или, вернее, прогалинах, между купами тростника или камыша. Ловля эта основана главным образом на том факте, что почти все рыбы во время икрометания ищут твердых предметов — травы, прутьев, камней — для того, чтобы освободиться от половых продуктов. Отсюда термин — рыба трется. Морды, верши предпочитаются нерестящеюся рыбой другим подобным снарядам, и она жмется к ним и заходит в «детыш». Стоит только ввалиться в ловушку икрянику, как за ним влезает несколько самцов; эта компания привлекает других, и в конце концов снаряд оказывается чуть не битком набитым рыбой. При удачно выбранном, т. е. на ходовом, месте, в морду и жох попадает по нескольку десятков крупных линей, б. ч. не менее 2–3 фунтов.

Рыбы России. Том второй

Рис. 28.

Зимняя ловля во время нереста обыкновенно считается вредной для размножения и убыточной для правильного рыбного хозяйства, но мнение это на деле — на практике — далеко не всегда оказывается верным, и, мне кажется, нет никакого основания безусловно воспрещать ловлю во время икрометания. Вредны всегда — весною и зимою — только истребительные способы ловли, когда рыба вылавливается начисто — взрослая вместе с мелочью, когда более или менее значительная часть рыбы погибает зря, напр, при «багреньи» или ловле самодером на голые крючки, при бое острогой, когда, наконец, рыбе, идущей на место нереста, преграждается ход заплетами-язами [45]и она вылавливается целиком. Рыба детей не высиживает и не выкармливает, число же икры у нее считается тысячами и десятками тысяч, а потому оберегание рыбы весною не может иметь одинакового смысла с обереганием четвероногой и пернатой дичи. Вся суть заключается в том, чтобы некоторая часть икры была благополучно выметана, а потому ловля до нереста вреднее, чем во время нереста. Некоторые способы ловли даже положительно способствуют увеличению количества рыбы; такова, например, ловля как различными вершевидными снарядами [46], так и сетями около устроенных для приманки трущейся рыбы и более успешного лова искусственных нерестилищ, греблей и т. п., в виде наваленного хворосту, лапнику (ельника), груд камней. Деревянные вершевидные снасти представляют даже сами по себе приманку для рыбы, искусственное нерестилище, и при условии более или менее продолжительного пребывания под водою из икры, прилипшей к стенам верши, выклевывается масса молоди. По той же причине ловля котцами, описанная выше (см. «Карась»), также не может быть названа истребительной, если такие снаряды не загораживают устьев речек и начала озерных источников, а устроены около берегов.

Справедливость этого воззрения на незначительность вреда весенней ловли рыбы и на нерациональность безусловного ее запрещения можно доказать тем, что главная ловля некоторых рыб производится именно во время нереста; местами она возможна только в этот период. Щука, например, добывается главным образом весною, когда она мечет икру, и вскоре после. Карась и линь тоже, как обитатели водяных зарослей в иловатых озерах, прудах и речных затонах, ловятся преимущественно весною и в начале лета. Линь, как рыба не стадная, и не может попадаться в большом количестве в другое время года; позднею же осенью и зимою линь, как и карась, недоступен рыболову, так как зарывается в ил. Неводной ловли линя, собственно, нет, да и быть не может.

Весною можно ловить линей и стеновыми мережами, только не загоняя их, а самоловом. Ловля мережами собственно летняя ловля и употребляется главным образом для добывания рыб, укрывшихся в траве, где их почти нельзя взять иначе.

Ловля ботальною сетью или мережкою [47], как ловля преимущественно активная, требующая присутствия рыбака и, кроме того, большой ловкости и знания, принадлежит вместе с ловлею острогою к охотничьим способам рыболовства [48]. Название мережки, очевидно, есть сокращенное «между ряжами». Действительно, она состоит из двух редких сетей, между которыми находится частая сеть. Ловля основана на том, что рыба, спасаясь от шума и преследования или не замечая (ночью) сети, бросается в сеть, стоящую стеной (отсюда название стеновые сети, мережи), проходит через первый рад ячей, но, встречая непосредственно за ним частую сеть, запутывается в последней и большею частью вместе с ней проскакивает через третью, тоже редкую, сеть и таким образом является как бы заключенною в мешке, из которого никак не в состоянии высвободиться. Рыба, как известно, почти не имеет заднего хода, т. е. не может идти назад не повернувшись и, следовательно, не запутавшись в сетях. Котцы тоже основаны на этом свойстве рыбы.

Рыбы России. Том второй

Рис. 29.

Итак, мережка состоит из частой провязи, из тонких, некрутых ниток, посаженной с большим запасом и имеющей по обе стороны редкие полотнища из тонкой бечевки, посаженные нормально, т. е. так, чтобы каждая клетка представляла квадрат. Ряж вяжется обыкновенно на дощечку от 6 до 7 дюймов шириной; провязи и дощечку — в 1—дюйма. Так называемые лещовые мережки имеют более крупные ячеи, но они употребляются сравнительно редко, так же как т. н. чебачьи, для ловли мелкой белой рыбы. Про-вязь садится на тонкую бечевку таким образом, что из полотнища длиною в 30 сажен выходит конец в 15 или даже 10 сажен. Средняя, наиболее употребительная, высота мережки — 2 аршина. Посаженная провязь пришивается вместе с ряжами к веревке, большею частью мочальной, которая почти не крутится. Одновременно с пришивкой на тетиву надевают грузила и поплавки; грузила бывают трубчатые, глиняные или свинцовые, или же берут песок и просто зашивают его в холст. Поплавки делают из коры осокоря или из бересты, которую заваривают в кипятке, отчего она свертывается в трубочки. «Конец» мережки в 10–12 сажен обходится, смотря по местности, от 3 до 5 рублей. При ловле в одиночку нельзя употреблять более двух концов, так как от постоянного сгибания при выборке и выбрасывании сети слишком устает спина; вдвоем же нагибаться не приходится, концов может быть неопределенное количество, и грести можно двумя веслами, а не одним.

От лодки для ловли мережкой требуется, главным образом, чтобы она не имела гвоздей и зацепов; затем, в сущности, все равно, будет ли это долбленый челнок или дощаник. Последний большею частью употребляется в небольших и тихих водах.

Главную принадлежность ботальной сети-мережки составляет, конечно, «ботало», или «ботка». Это деревянный или железный внутри полый цилиндр, надеваемый на длинный шест; при ударе воздух в ботке спирается и производит оглушительный шум, невыносимый для рыбы, которая стремглав бросается в противоположную сторону — в расставленные сети, где и запутывается. Впрочем, рыба не всегда боится ботки, а щука даже идет на бой. Вообще зимою и во время сильных жаров рыба вяла, особенно перед дурной погодой, и менее чувствительна к ботке, причем очень часто забивается в чащу (траву, хворост) или зарывается в ил. Иногда для удобства ботку соединяют с веслом (правильным).

Мережкой можно ловить и пассивно, без ботанья, самоловом ночью или во время нереста, но такая ловля не представляет ничего заманчивого; притом сеть от долгого пребывания в воде, особенно теплой, скоро сопревает. Вообще главная ловля мережками производится летом и в травах, с загоном, когда рыбу трудно взять какою-либо другою снастью, особенно рыбу, живущую в траве, подобно линю, карасю, щуке, красноперке и некоторым другим. Линя ловят исключительно у берегов — в тростнике, осоке и хвоще; на карася и плотву лучше кидать мережку подальше от берега, там, где кончается трава, причем по крайней мере один конец сети должен быть у самого берега.

Мережка укладывается посредине лодки правильными рядами, так, чтобы поплавки и грузила Как можно менее сцеплялись между собою и не задевали бы за сеть. Перед каждым выбрасыванием мережки, а также и при выборке ее из воды следует отряхивать снасть и вынимать приставшие листья, палочки и т. п., а также продергивать провязь в верхние ячеи ряжи, чтобы провязь не слишком провисала внизу. Кошели, оставшиеся от вынутой рыбы, надо тщательно распутывать и расправлять. Подъезжая к месту, которое предполагается окинуть, сетку перекидывают наполовину через борт камнями в воду, затем конец ее закрепляют к берегу, втыкая в дно шест, привязанный сбоку, наподобие неводных «кляч», и идут тихо вдоль тростника или травы, сбрасывая понемногу сеть, что очень легко, так как она сама и без шума сползает в воду. Выбросив мережку (или мережки), закрепляют (тоже б. ч. к берегу) другой конец и начинают загонять рыбу, причем ботают или с лодки от берега, или же прямо с берега; некоторые рыбаки входят в воду буквально вытаптывая рыбу. По окончании ловли сеть необходимо высушивать, развешивая ее камнями вверх на воткнутых кольях с сучками. Весьма удобен вятский способ сушки, при котором мережку нанизывают на нижнюю тетиву на гладкий шестик (или даже на весла), а затем шест подымают на колья.

В местах с совершенно прозрачной водой от обилия ключей, и особенно когда эти места малодоступны и имеют отвесные берега из плавучего торфа, очень трудно поймать рыбу на какую бы то ни было снасть, кроме мережки, которую надо в этих местах ставить на самолов по ночам.

Ловля мережкой, летняя в травах и весенняя во время нереста, употребляется, кажется, во всей России, и в большей части Сибири; практикуется она главным образом в стоячих водах: прудах, озерах и речных заводях. На течении мережкою ловят редко; осенняя и зимняя ловли ею тоже малоупотребительны, хотя местами бывают весьма добычливы. В это время лини попадаются в сети очень редко, так же как караси, но чтобы не возвращаться более к мережке, опишем ловлю ею в холодное время года.

В конце августа и в сентябре, как только вода начнет холодеть и травы осаживаться, мережкой можно ловить и не около берега, а на середине. В это время, особенно перед наступлением морозов, вся рыба стоит на глубине. Ловят обыкновенно на двух лодках, имеющих по нескольку концов каждая. Сети связываются (за верхнюю тетиву или за обе) и выметываются по прямой линии; затем лодки отъезжают от мережек на расстояние до 100 шагов; сначала стучат веслами о борт, чем осаживают рыбу на дно, затем начинают ботать, подвигаясь зигзагами к расставленной сети. Самая интересная и вместе с тем самая добычливая осенняя ловля — это по заводям в то время, когда они замерзли, а по реке вдет лед. Тоща рыба пугается льдом и охотно ютится в таких местах, особенно в заводях, собираясь здесь большими массами. Обыкновенно при этом сначала перегораживают с лодки несколькими концами мережек устье заводи, на краю льда; но ловить начинают почти от вершины заводи, пропуская другие концы мережки уже через проруби и постепенно подвигаясь к устью.

Зимняя ловля мережкой подо льдом производится следующим образом. На расстоянии 3–4 сажен одна от другой рубят (пешней) небольшие проруби; затем к шесту до 12 арш. длиною привязывают бечевку сажен в 20 и шест пропускают под лед, при помощи деревянных вил проталкивая его от одной проруби к другой, где каждый раз подхватывают деревянным багром; когда бечевка вся вышла, к концу привязывают мережку за верхнюю тетиву и спускают понемногу в прорубь; опустив один конец, привязывают другой и т. д. С другого же конца выбирают веревку, за которой тянутся мережки. Когда сети поставлены, то отходят от них, рубят проруби и ботают совершенно так же, как и летом. Зимняя ловля мережкой бывает всего удачнее на зимних становищах рыбы; местами с этой целью устраиваются искусственные притоны, наподобие искусственных нерестилищ. Так называемые «букши» (в Лужском у. Петербургской губ.) могут служить также для нереста и в качестве летних убежищ (от зноя и солнца), но главна ловля в них производится зимою. Букши бывают довольно значительных размеров; устраиваются они на глубине 1–1½ сажени таким образом: вбиваются колья кольцом или четырехугольником, и пространство между ними наполняют хвоей или хворостом. Зимою букши эти (через проруби) окружают сначала рядом вятилей (вентерей, фитилей), поставленных один к другому, а отступя немного, еще окидывают мережками в 2 и более рядов. Когда все снасти выставлены, сначала вытаскивают баграми хвою на лед, затем начинают ботать.

Рыбы России. Том второй

Рис. 30. Кош.

Кроме ботальных мереж, линей и в мае очень удобно ловить кошами или «корзинами», [49]уже описанными (см. «Щука», т. I). Нечто среднее между этими кошами и мережкою составляет наставка радомысленских рыболовов, описанная г. Домбровским. Подобно «корзине» и малушке, она также набрасывается на стоящую на дне или даже плавающую рыбу, имеет почти такую же форму, как и кош, но наставка делается не из сплошных дранок, а из двух рядов сети, внутренней частой и наружной редкой (около четверти арш. в квадрате), окутывающих сбоку остов из прутьев или пял (шесты), прикрепленных в двух обручам, верхнему большему (1–1¼ арш. диаметра) и нижнему меньшему (¾ арш.). Это уже, так сказать, усовершенствованный кош, так как рыба сама запутывается в сети, проскакивая с частою сетью на голове в крупную петлю «режи», и нет надобности ловить ее руками, как в «корзине». Ловля наставкой производится также в мелкой воде, заросшей травой, т. е. на прудах, озерах и в речных затонах и в общем не отличается от ловли кошем. Лодка должна быть легкая, гребут одним веслом и, заметив по пузырям, колебанию травы и другим признакам, где остановилась спугнутая с места стоянки рыба, тихо подъезжают к ней, также тихо поднимают правой рукой наставку, прицеливаются ею и быстро, разом, бросают ее на намеченную жертву, после чего опускают в верхнее отверствие наставки весло и несколько раз там взбалтывают воду с целью загнать иногда упрямящуюся рыбу в сети наставки. Как видно, наставка требует большой ловкости, силы, сноровки, острого зрения и наблюдательности, а потому должна быть причислена к охотничьим способам рыболовства, наравне с ловлею накидкою (малушка, накидная сеть), ботальными мережами и боем острогою, к которому мы и переходим.

В сентябре как молодые, так и все крупные лини выходят из травянистых заливов и собираются в довольно большие, но вовсе не густые стаи и ищут довольно глубоких мест, где вскоре и залегают, зарываясь большею частью в ил. С этим «выходом» линя на многих озерах и прудах, например в Пермской и Оренбургской губ., начинается едва ли не самая главная и наиболее добычливая ловля его с лучом и острогою. Иногда этот способ употребляется здесь и раннею весною, а в некоторых очень чистых и прозрачных озерах добывается острогой огромное количество линей летом, во время их нереста.

Рыбы России. Том второй

Рис. 31. Острога.

В числе других способов ловли рыбы для рыбака-охотника охота с лучом и острогой [50], бесспорно, занимает первое место. Не говоря о том, что эта ловля одна из самых трудных и требует много силы, ловкости, сметки и необыкновенно верного глаза, она имеет еще то значение, что таким образом добывается самая крупная, отборная рыба. Охота с лучом имеет даже в себе много поэзии, и всякий, кто хоть раз был участником, даже свидетелем этой ловли, непременно согласится, что вид этого чуждого подводного мира составляет самое любопытное, самое великолепное зрелище: в черте огненного круга ясно видны все неровности дна, все растения и спящие обитатели озера; далее, во все стороны, — непроницаемая тьма и, по-видимому, безграничное пространство воды; медленно, бесшумно плывет лодка, точно предводимая пламенем, быстро сменяются впечатления и в больших прудах, имеющих столь богатую флору водяных растений много разных пород рыб, — трудно представить себе большее разнообразие.

Главный снаряд для лученья острога весьма нехитрое орудие. Большею частью оно имеет 7—10, но иногда 12 зубцов, около четверти длины, четырехгранной, реже цилиндрической формы; все зубцы имеют в ширину около 4–5 вершков и кончаются несколькими зазубринами вроде рыболовного крючка, но с обеих сторон и наверху соединяются в трубку, которая прикрепляется неподвижно к сухому и тонкому шесту около сажени длиною, редко более, а впрочем смотря по глубине, на которой производится лученье.

Второстепенное значение имеет устройство луча. Для этого существует особое, весьма целесообразное приспособление, т. н. коза. Она состоит из железной изогнутой аршинной рукоятки, к которой с боков привариваются более тонкие железные прутья, которые на конце тоже согнуты, но под прямым углом, так что весь снаряд имеет вид продолговатой жаровни длиною около трех четвертей. Конец рукоятки прикрепляется к носу лодки таким образом, что коза находится несколько выше последнего, по крайней мере на аршин от воды, что необходимо для освещения возможно большего пространства. Вообще при ловле острогой во всем Зауралье употребляются очень легкие лодки, управляемые одним веслом. Гребец сидит здесь уже не в передней носовой части ее лицом к корме, как на гребных лодках, а в корме лицом к носу, где помещается, обыкновенно стоя, главный рыбак с острогой. Самый лучений осветительный материал для луча — т. н. смольё. Это небольшие поленья или щепки, наколотые из смолистых сосновых пней и дающие самое яркое и продолжительное пламя. Смольё всегда заготовляется заранее и высушивается как можно лучше, иначе оно горит гораздо темнее и притом с треском, пугающим чуткую рыбу.

Трудно описать ощущения, которые чувствуешь, когда темною осенью ночью едешь в лодке: кругом мертвая тишина, изредка нарушаемая лаем собак и кряканьем уток; ярко горит смольё, освещая путь; на одну минуту мелькнут все мальчайшие подробности разнохарактерного дна озера, малейшие его углубления, каждая ничтожная травинка — и немедленно сменяются новыми: здесь, точно подводное чудовище, лежит огромная коряга, растопырив свои ослизлые и обросшие ветви; здесь желтеет песок, тут чернеет глубокая «няша», там опять зеленеет водяной мох, виднеются длинные стебли лопуха и его огромные ползучие корни; вот и целая чаща остролистной горошницы, пожелтевшей от осенних морозов. Всюду неподвижно стоят мелкие окуньки, пестрея своими полосатыми спинками, мелькает неугомонная плотва и бойкие ельцы; тоненькими сучочками лежат на дне мелкие щурята; медленно, словно нехотя, плывет широкий желтый линь. Тихо и бесшумно двигается лодка; ни единая капелька не скатывается с весла, не вынимаемого из воды: то осторожно подворачивается оно к корме, то снова выносится вперед в разрез воды, почти касаясь краев лодки. Неподвижно, черною тенью рисуясь на огненном кругу, стоит рыбак посредине лодки, ближе к лучу, и держит наготове острогу. Проворно, но без малейшего шума опускает он ее в воду, вдруг с силою нажимает и вытаскивает пойманную рыбу, ударом другой руки снимает ее с остроги, ловко подкидывает на жаровню свежего смолья и подправляет его зубцами. Трещит огонь, искры и обгоревшие головешки с треском и шипением падают в воду, и снова вспыхивает еще более яркое пламя. Вот и еще новая добыча, другая, третья — чем дальше, тем больше, но чаще становятся и промахи: нередко рыба убегает в то самое мгновение, когда острога готовится пронзить ее. Самое главное в этой ловле — угадать то расстояние, на котором медленное движение остроги должно мгновенно перейти в быстрый удар; притом всегда следует бить рыбу не вертикально, а несколько наискось и сначала опускать острогу как бы мимо рыбы, а на расстоянии полуаршина или менее осторожно переносить ее на цель, т. е. спину рыбы, впереди спинного плавника…

Рыбы России. Том второй

Рис. 32. Лученье.

Главный недостаток ловли острогой состоит в том, что довольно много рыбы срывается и уходит с более или менее тяжелыми ранами, почему пропадает без всякой пользы. По этой причине в Западной Европе ловля с лучом и острогой в большинстве случаев запрещена и употребляется сравнительно редко. В последнее время, впрочем, в Англии изобретены особые пружинные остроги (стоктоновские), с которых рыбе почти невозможно сорваться. Рыба ударяется распоркою-насторожкою, которая распирает два стержня с зубьями на концах и сбивается даже от легкого удара, а обе зубчатые половины снаряда, т. е. оба настороженные стержня, с силою вонзаются в бока рыбы под действием пружины. Электрическая острога по своей сложности вряд ли может иметь практическое значение.

Ловля острогой имеет любителей и среди спортсменов и производится ими с большими удобствами и комфортом. Вместо смолья ими употребляются смоляные факелы, нефть или же особые лампы.

Большинство охотников-рыболовов, разумеется, ловят линей удочкой. Уженье линей имеет очень многих любителей, но, как исключительно прудовая ловля, она довольно скучна и утомительна, тем более, что лишь клюет крайне вяло и продолжительно, так что в состоянии вывести из терпения всякого речного рыболова, не привыкшего иметь дело с такими флегматичными и ленивыми рыбами. Кроме, того, линь Относительно своей величины принадлежит к числу слабых рыб и стоит в этом отношении почти наравне с лещом, густерой, налимом и карасем. Большого искусства ужение линя также не требует: он берет очень хорошо и на грубые снасти. Главное в этой ловле — не торопиться подсечкой. Поэтому с истинно-охотничьей точки зрения ужение линей стоит ниже ловли ботальной сетью, наставкой, малушкой и острогой.

Лучшим временем для уженья линей считается всюду конец весны или начало лета, когда эта рыба всего более бродит около берегов, сначала в поисках икряников с созревшими половыми продуктами, а затем, после нереста, отыскивая себе пищу. В мае и в начале июня попадается на удочку по крайней мере % всех выуживаемых линей. Однако местами, особенно в неглубоких проточных прудах, рано вскрывающихся и скоро нагревающихся, лини отлично берут через несколько дней после того, как растает лед и притом гораздо вернее и жаднее, чем в мае и июне. Во время нереста клев, по мнению многих рыболовов, прекращается, но это не совсем верно, так как линь, как и всякая другая рыба, не берет вовсе насадки только в момент самого процесса икрометания, а незадолго до него или вскоре по его окончании кормится, хотя и очень вяло и, так сказать, машинально, попутно. С середины лета клев линей почти прекращается; в это время они держатся в травяных зарослях, сыты, и притом (в жары), по-видимому, даже зарываются в ил или прячутся под плавучие берега, поэтому попадаются в очень небольшом количестве, и то на заранее расчищенных и прикормленных местах. В августе и сентябре, когда похолодеет вода и трава поредеет, лини ведут сравнительно бродячую жизнь и начинается их осенний клев, тоже известный не всем рыболовам. Может быть, впрочем, что лини жадно берут осенью только в менее кормных прудах, озерах И затонах. В более южных губерниях этот поздний клев бывает в сентябре и даже в первой половине октября, только в теплую погоду. По некоторым наблюдениям, надо полагать, что осенний клев продолжается только около недели, т. е. весьма непродолжительно, почему легко может пройти незамеченным. В Харьковской губернии, например, местами во время этого жора ловят линей десятками.

Наилучшим временем дня для уженья линя надо считать утро, притом не особенно раннее. Местами, однако, лучший клев замечается под вечер, около заката и до сумерек, но среди дня, около полудня, так же как и ночью, линь попадается на удочку только случайно; последнее обстоятельство довольно странно, потому что эта рыба может быть названа почти ночною: на это указывают как сравнительно маленькие глаза ее, как у налима, так и то, что линей можно наблюдать гуляющими по ночам иногда у самой поверхности воды, причем, перекувыркиваясь, они производят звуки, напоминающие бульканье падающих в воду комков глины. Весьма вероятно поэтому предположение, что лини не берут или почти не берут ночью потому, что в это время ходят в более открытой, в более глубокой воде и не на дне. Дневная ловля линей тоже является исключением из общего правила, и барон Черкасов ошибается, считая лучшим временем для уженья этих рыб время с 8–9 ч. утра и до 3–4 часов вечера (?). По моим наблюдениям, линь лучше всего берет в промежуток времени от 7 до 9 часов утра; самые частые поклевки, иногда следующие одна за другой, бывают около 8 час. На этом основании, а также по некоторым другим наблюдениям я пришел к заключению, что лини ночью и ранним утром бродят зря, без определенного направления, но перед тем, как возвратиться на свои обычные места, где проводят день, лини подходят к берегам и идут вереницами, один за другим, большею частью окраиной камышей, тростников и других водяных трав, останавливаясь здесь на дневку. Затем, незадолго до заката, начинается обратный ход линей, и они идут сначала травой, а потом, когда стемнеет, переходят на средину. В небольших прудах лини в мае и в начале июня положительно ежедневно совершают по два, так сказать, кругосветных плавания. Позднее, когда они отъедятся и животная пища станет изобильнее, эти странствования постепенно сокращаются, и, наконец, линь не выходит из района нескольких десятков квадратных сажен. Судя однако, по тому, что лини редко берут на одном месте одинаково хорошо утром и вечером, надо полагать, что утренний тракт не совсем совпадает с вечерним. Но что линь, как и многие другие рыбы, имеет свои излюбленные водяные пути — это не подлежит никакому сомнению. В изучении этих путей и лежит залог успеха уженья всякой рыбы, линя же в особенности.

Место ловли линей всякий опытный рыболов легко может определить при первом взгляде на арену будущих действий, но оно довольно разнообразно, и точное описание его затруднительно. В подмосковных прудах предпочитаются наиболее заросшие или, вернее, зарастающие впоследствии места, не отмелистые, а приглубые, в расстоянии 1½—2 сажен, не глубже, однако 2½ аршин. При таких условиях всего удобнее ловить с берега, но у мелких, хотя травянистых берегов ловить очень неудобно, а потому приходится удить с лодки и забрасывать поплавок на урезе травы, т. е. там, где она кончается. Вообще можно сказать, что лучше, вернее и удобнее ловить линей около камыша и тростника, особенно когда еще только что начинает подниматься молодой. Дело в том, что в таких местах путь линей не так широк, как около других водяных растений, и здесь почти вся масса мимо идущих рыб идет у краев, почти не заходя в чащу. В большинстве лодку устанавливают (на кольях или веслах) в траве, ближе к берегу, вдоль его, ради того чтобы можно было ловить на несколько удочек. Некоторые рыболовы предпочитают, однако, остановиться на чистой воде, далеко от берега, в 2–3 саженях от травы, и закидывают удочки таким образом, чтобы поплавка стояли около самой травы. Преимущество этого способа заключается в том, что линя сейчас же после подсечки выводят на чистое место, не давая ему запутываться в траве. Линь же, особенно голодный, вовсе не пуглив и лодки не боится, зачастую подходя к ней вплоть даже на аршинной глубине. Позднее, когда разрастутся травы, тростники и камыши, ловить линей можно только в прогалинах или коридорах, которые б. ч. приходится делать искусственно, при помощи граблей; местами летом линь недурно берет в окошках между наплывом, т. е. береговой трясиной, но ловить здесь неудобно и даже опасно. Общее правило, что линь ловится только в иловатых местах, почти не имеет исключений, так как песчаного, тем более каменистого дна линь всегда избегает, да таких мест в прудах и большей части травянистых озер очень мало. Однако замечено, что если насыпать на илистое дно слой песка, то ловля становится более добычливою. Это, по моему мнению, зависит от того, что на черном иле обычная насадка для линей — червь — менее заметна, чем на светлом песке. Здесь опять-таки не лишнее напомнить, что рыболовы слишком мало соображают с цветом дна как свои насадки, так и цвет поводка, который, напротив, должен вполне соответствовать цвету почвы.

***

Погода имеет довольно сильное влияние на клев линя. Эта рыба, покрытая толстым слоем слизи, весьма чувствительная к холоду и имеющая мягкое небо, подобно карпу, обладает отличным осязанием, обонянием, развитым вкусом и хорошим слухом; она не отличается только зоркостью и при отыскивании пищи едва ли не более руководствуется обонянием, чем зрением. Перед переменой погоды, т. е. при падении барометра, клев линя всегда ухудшается или даже временно прекращается. Этим объясняется, почему иногда линь не берет, например, в хороший, тихий вечер и, наоборот, отлично берет в очень дурную погоду — накануне перемены ее к лучшему. Лучшею погодою для уженья линя считается теплая, пасмурная с накрапывающим дождем. После дождя лини часто всплывают на поверхность; тоже в очень жаркую погоду они любят подниматься кверху, и на этой привычке основана почти неизвестная у нас ловля их в траве почти поверху.

Если рыболов хорошо знает, каким путем ходят лини весною и в начале лета, то нет необходимости прибегать к прикормке. Но позднее, когда лини перестают кочевать и ведут почти оседлую жизнь, трудно обойтись без прикормки, наконец, летом не стоит и ловить без нее. Так как линь растительную пищу употребляет только в крайних случаях, то лучшею прикормкою для него считаются черви, особенно выползки, нарезанные на куски для того, чтобы они не зарывались в землю. Затем отлично приманивает линей хорошо отжатый творог в мешке из рединки. Линь охотно сосет творог, да и запах его слышит издалека, особенно если к творогу прибавлено конопляное или льняное масло, распаренный колоб или дуранда, т. е. конопляные и льняные выжимки. Некоторые прибавляют к творогу (или заменяют его) тесто из распаренных ржаных корок, а также квасную гущу или солод в мешке. Разумеется, прикормку опускают на дно с камнем и б. ч. на бечевке с незаметным наплавом. Некоторые советуют (но вряд ли сами употребляют) прибавлять и вонючую assa foetida. По Эренкрейцу, линей будто можно прикармливать зерном, но у нас никто еще такой прикормки не употреблял и действительность ее подлежит сильному сомнению.

Точно так же мне неизвестно, чтобы при ужении линей когда и где-либо у нас употреблялась растительная насадка, хотя я и не могу отрицать, чтобы линь отказывался брать такую соблазнительную приманку, как, напр., тесто с медом, которое рекомендуют (только в жаркое время?) Alquen и La Blanchere. Вряд ли только мед можно заменять дегтем, как полагают эти иностранные авторы. Обычная у нас насадка — черви, большой земляной или несколько красных навозных. Последние, по моему мнению, предпочтительнее, так как они виднее и линь скорее забирает их в рот, чем крупного выползка. Впрочем, молодой выползок, без узла, мало уступает навозному. Насаживают червей петлями, оставляя короткие хвостики, так как длинные лини часто безнаказанно обрывают или объедают. Кроме того, выползок с длинным хвостом непременно зароется в вязкий ил, если лежит на дне. Весьма удачно ловят на железняка (очень темного и крепкого червя, живущего в глинистой почве), вероятно потому, что он представляет более прочную насадку. Линь превосходно берет на мотыля, который едва ли не составляет, по крайней мере во многих прудах, его главную пищу, но, к сожалению, эта насадка неудобна потому, что требует очень мелкого крючка, а так как линя приходится всегда ловить в траве и водить круто, то он с мелкого крючка часто срывается. Отличной насадкой служат также раковые шейки; даже в тех водах, где раков нет вовсе, можно скоро приучить линей брать на них, если бросать вместо прикормки ободранных раков. Я полагаю, что лини хорошо берут на шейку главным образом потому, что она резко выделяется своею белизною на черном иле. В Западной Европе изредка в качестве насадки употребляют опарышей, и теоретически эти последние должны составлять для линей очень лакомую и заметную приманку, а если почти не употребляются у нас, то по той же причине, как и мотыль. Во Франции довольно успешно ловят линей на улиток и светлых слизней, пуская эту насадку очень мелко между листьями кувшинок и других подводных растений и вываживая рыбу очень круто. Так ловят б. ч. в жаркие дни, около полудня, когда лини стоят около поверхности воды. Наконец, мне известно несколько случаев, что лини попадались (именно на озере Белом, близ с. Косина Московского уезда) на малявку (верховку — Leucaspius delineatus), предназначавшуюся для окуня. Надо, впрочем, заметить, что озеро это, очень глубокое (до 20 и более аршин), не принадлежит к числу кормных вод и рыба в нем растет очень медленно. Впрочем, вряд ли найдется рыба, которая при известных условиях не становилась бы хищной. Даже крошечные карасики очень хорошо ели у меня в аквариуме молодь других рыб.

У нас удят линей почти исключительно на длинные поплавочные удилища; ловля на длинные донные лески без поплавка, с короткими шестиками если и употребляется где-либо, то очень редко, по той главной причине, что линь берет очень тихо, вяло и продолжительно и поклевку его без поплавка очень легко прозевать, тем более что приходится ловить в стоячей воде, и леска провисает. В большинстве случаев катушка для линей не представляется необходимостью, а иногда даже при хорошем клеве и уженьи в травах, где требуется крепкая снасть и рыбу приходится водить круто, даже приносит более вреда, чем пользы. Вообще удилище на линя должно быть крепко и не особенно гибко, хотя достаточно упруго; так как закидывать далеко не приходится, то нет надобности, чтобы оно было длиннее 5 аршин. Из цельных удилищ лучшими считаются березовые, не очень толстые комле; недурны также цельные тростниковые — из желтого японского тростника, появившегося года четыре в продаже в Москве. Из складных предпочитаются трехколенные негибкие, такие же, как и для ловли лещей, хотя и более короткие. Обыкновенно ловят линей одновременно на три удилища, но некоторые подмосковные рыболовы, например на Царицынских прудах, ставят по пяти и даже до десяти удочек, сколько позволяет лодка, что вынуждает этих удильщиков употреблять, во избежание путаницы, самые грубые снасти, т. е. крепкие удильники и толстейшие лески, даже бечевки.

Для уженья линей как волосяные, так и шелковые лески пригодны в одинаковой степени, даже последние, пожалуй, лучше. Большею частью ловят на 6—8-волосные лески, а из шелковых всего пригоднее № 4 или 5. Вообще леска должна выдерживать 10 фунтов мертвого веса. При ловле же с катушкой, конечно, леска (шелковая) может быть и тоньше. В поводке нет особой надобности; грузило же должно соответствовать поплавку. Что же касается крючков, то для линя самым лучшим должно считать № 5; крупнее 3-го, равно как и мельче № 6, употреблять не стоит, но при уженьи с катушкой можно довольствоваться и 8, даже 9 №. Форма и изгиб крючков не имеют большого значения, но прямые, без загиба, кажется, лучше, так как на них линь во время сосания червя меньше имеет шансов преждевременно наколоться. Но крючки отнюдь не должны быть мягки или хрупки. Весьма полезно при глубокой тине ловить на два крючка — один выше другого.

Чем чувствительнее будет поплавок, тем раньше будут замечены его колебательные движения, характерные для нерешительного клева линя, а потому лучшим считается удлиненный пробочный с пропущенной насквозь иглой дикообраза. Он должен быть хорошо огружен и не очень высовываться из воды. Большие грубые наплавы, употребляемые некоторыми даже опытными любителями уженья линей, неудобны потому, что они представляют значительное сопротивление и рыба чаще накалывается. На какую глубину пускать поплавок — это зависит от насадки и свойства дна, но, во всяком случае, линей, за упомянутым исключением (ловля на улитку), ловят непременно со дна. Только одни советуют пускать поплавок так, чтобы насадка слегка касалась дна, другие — чтобы насадка лежала на дне, а грузило почти касалось его; третьи, наконец, считают более правильным, чтобы и грузило находилось на дне. Чаще всего приходится ловить первым способом, всего реже — последним.

Рыбы России. Том второй

Рис. 33. Скользящий поплавок Павловского.

Очень часто приходится ловить линей и карасей на прудах и заливных озерках, окаймленных очень широкой полосой травы; лодки же не имеется. В таком случае приходится прибегать к помощи уже описанного скользящего поплавка (см. «Щука» стр. 349), хотя и небольших размеров (т. I, рис. 119). Но так как успех ловли зависит много от верно поставленного поплавка, а измерить глубину здесь невозможно, то всего лучше употреблять скользящие поплавки, показывающие вместе с тем глубину. Это изобретение известного московского рыболова Н. О. Павловского особенно пригодно при дальнем закидывании. Поплавок, как видно из рисунка 33, показанная в ½ нат. вел.), отличается от обыкновенного только более удлиненной деревянной палочкой (ради большей устойчивости), на которую надевается небольшая свинцовая муфточка (b); палочка оканчивается, как всегда, медным колечком; такое же колечко (лучше из стальной проволоки) закрепляется (продеванием насквозь) в середине поплавка. Последний должен быть выкрашен масляной краской и покрыт масляным лаком. Леска (шелковая) пропускается через кольца; на нее надевается маленький поплавочек (г) тоже из пробки и затыкается клинушком; этот поплавочек необходимо окрасить в зеленый цвет; затем к леске прикрепляется поводок (ж), оканчивающийся грузом (в), такой тяжести, чтобы вместе с грузом (в) не мог совсем утопить поплавок (а); к поводку привязываются два коротких (дд) вершка, по 2–3 длины, один немного выше другого, так, чтобы груз (е) был ниже крючка не более вершка. Рисунок изображает поплавок в том виде, какой он принимает, будучи заброшен в воду. Попав в воду, груз вдет ко дну, большой поплавок остается на поверхности и служит для показания поклевки; назначение же маленького поплавка — поддерживать насадку, чтобы она не опускалась на дно, и не давать грузу всасываться в тину. Два крючка удобнее потому, что нижний часто попадает в траву или мох и рыба может не заметить насадки. Хорошо выверенный поплавок всегда показывает самую тонкую поклевку. Удить с ним можно на длинные удилища с катушкой или без нее, а также и на короткие, но непременно с катушкой. Леска должна быть шелковая, более или менее тонкая, хорошо просмоленная и длиною от 15 (для длинных удилищ) до 25 и более (для коротких).

Поклевка линя весьма оригинальна и резко отличается от поклевки других рыб. За редкими исключениями, она выражается в следующем: поплавок, до того времени неподвижный, вдруг качнется один или несколько раз, как будто леска задета рыбешкой; затем он начинает качаться сильнее, с перерывами, что продолжается иногда несколько минут, идет в сторону, иногда ложась на бок, сначала тихо, потом быстрее и, наконец, вдет вглубь. Дело в том, что линь сначала пробует, сосет насадку своим маленьким, как бы распухшим ртом, несколько раз бросая ее. При плохом клеве дело и ограничивается этим сосанием, так что червь, например, чаще кончик его, оказывается выдавленным и смятым. Но если линь не очень сыт, то он рано или поздно вберет всю насадку в рот и затем идет дальше, своей дорогой. Поплавок кладет он, только когда грузило лежит на дне или почти достает до него. В редких случаях (б. ч. в начале весны) поклевка выражается тем, что поплавок сразу и неожиданно скрывается под водою; обыкновенно же все различие заключается в том, что один линь берет в течение минуты, а другой — по меньшей мере 5 минут. Тут всегда есть время приготовиться к подсечке.

Подсекать надо, как только поплавок поедет в сторону, отнюдь не дожидаясь его исчезновения под водой. В этот момент линь часто накалывается и выплевывает насадку, гораздо реже ее заглатывает. Неопытные рыболовы обыкновенно подсекают слишком рано, когда линь возит поплавок из одной стороны в другую. Подсекать надо в сторону, противную направлению поплавка, и при уженьи без катушки довольно резко. Губы у линя здоровые, и он срывается довольно редко; поэтому, если снасть достаточно надежна, нет надобности церемониться с ним и благоразумнее сразу тащить его к лодке и подхватывать сачком. Крупного линя, свыше 5 фунтов, не мешает слегка поводить на мелких кругах, предварительно выхватив или отодвинув другие удочки; чтобы не перепутались. Линь ходит на удочке очень небойко, слабее окуня одинаковой величины, но довольно упорист; крупный часто становится перпендикулярно ко дну, упираясь головою, иногда его бывает трудно вывести из этого положения. Если крючок воткнулся в лобковую часть и пришелся на взлом, то его можно переломить. Не менее досадно бывает, когда линь бросится в траву и там запутается, завертевши леску за траву. Следует заметить, что речной линь значительно сильнее прудового и озерного.

Лини почти всегда пахнут тиною, а потому необходимо предварительно выдержать их неделю или две в садке, поставленном на быстрой воде. В крайнем случае можно удовольствоваться обсыпанием линя на некоторое время свежепрокаленным и потухшим углем, а, вероятно, также вливанием в рот уксуса (см. выше). Уха из линей густа и питательна, имеет особенный, довольно приятный сладкий вкус. Недурны также лини, жаренные в сметане. Линь очень живуч и в этом отношении не уступает карасю и карпу: в сыром мху он проживает до двух суток. Тем не менее линь редко живет в аквариумах долгое время, вероятнее всего потому, что от передряги и перемены воды нарушается правильное отделение слизи, и она начинает отвердевать и разлагаться. У рыбаков в Германии существует поверье, что раненые рыбы трутся около линей и раны быстро заживают; поэтому линь зовется также рыбным лекарем. Весьма возможно, что эта клейкая слизь может заживлять порезы. В Германии и Швеции мясо линя, в особенности печень, считается целебным средством от многих болезней как людей, так и животных; например, его употребляют от лихорадки и от головной боли.

Линь не имеет промышленного значения, подобно карасю и сазану, и служит лишь для местного потребления. Это зависит отчасти от того, что он нигде не ловится массами, отчасти происходит потому, что он добывается в теплое время года, а с наступлением холодов зарывается в ил и недоступен для рыбака. Но хотя линь очень живуч и на зиму зарывается в ил чаще карася, но в неглубоких копаных прудах он, если нет ключей, жить не может. Вообще ключи для него почти Необходимы. Развести линей можно во всяком пруде, если в нем живет какая-либо другая рыба, кроме карася. Для этой цели достаточно выпустить летом или осенью один или несколько десятков линей от 1 до 2 фунтов весом. Линь, впрочем, для рыбного хозяйства менее выгоден, чем карась, так как ценится дешевле его, особенно близ городов; карпия же, которая может быть разведена всюду, где живет линь, растет значительно скорее, стоимость же ее никак не ниже стоимости последнего.

ПЕСКАРЬ.

Gobio fluviatilis L. [51]В большей части России — пескарь; местами по Волге, а также в Пермской губ. — пескозоб, пескозубчик; на Дону — пескозуб; на Каме — песчаник; в Вологодск. губ. — пескан; на Урале — пискан; в Пскове — песук, пискушек; в Архангельске (?) — пес-туш; в Новой Ладоге — парша, паршик; в Новгор. губ. — мулятка; на Волховских порогах — бараус; в Нарве — крымпа (ижорское назв.); на южной оконечности Онежского озера — гулень; в р. Онеге, по Петрову, — сом (?). В Пензенск. губ. (Даль) — скозобщик: по Далю, местами (?) — тугунок. В Воронеж, губ. и в некот. местностях Малороссии неправильно — бобырь; вообще в южной России — столбец, стол-бчик; в Кременчуге — печкур, в Волынской и Подольск, губ. — кобл. коблик, кобель. В Польше — кильб, кольбь, рузик; в ceuepo-зап. губ. — курмель. У эстов — юри-лест, кивви-кала, кёр-юри, грун-дильт; у ижо-ров — кримпе; у латыш. — попе, грундулис; баш к. — ульян; вог. — отра; черем. — шумуран, ошма-кол; чувашек. — ираш-пютры, кутан; тат. — таш баш.

См. также названия на след. странице, данные в отличие обоих видов пескаря.

Рыбы России. Том второй

Рис. 34. Пескарь-черныш.

Наружность этой небольшой рыбки более или менее известна каждому: ее легко узнать по крупной чешуе, цилиндрическому телу и двум небольшим усикам, которые лежат в углах рта. Пескарь в довольно редких случаях достигает четырех-четырех с половиною вершков длины и толщины большого пальца, как, напр., в средней Волге; большею частью он бывает не более трех. Брусковатое тело его, лишенное слизи, сверху зеленовато-бурого цвета и покрыто синеватыми или черноватыми пятнами, которые иногда на боках сливаются и образуют темную полоску; брюшко желтоватое, серебристое; спинной и хвостовой плавники испещрены темно-бурыми пятнами, которые обыкновенно расположены в несколько правильных рядов; все плавники сероватые; глаза желтые. Глоточные зубы пескаря (7–8 с каждой стороны) расположены в два ряда (рис. 36), и венчик их на вершине загнут крючком.

Рыбы России. Том второй

Рис. 35. Пескарь-синец.

Но вообще пескарь представляет большие уклонения как в цвете (старые всегда темнее), так и в форме туловища и головы. Замечено, что в северных частях России пескарь гораздо остроносее, чем на юге; в Московской губ. все рыбаки отличают от обыкновенного пескаря-черныша (в Коломне — старица) — ускоротого пескаря-синца, или песчаника [52], который меньше ростом, редко более 2 вершков или 4 дюймов, продолговатее, с непрерывной синей полосой на боках и сильно просвечивающими внутренностями; хвостовой и спинной плавники без пятен, и хвостовая часть тела заметно уже, чем у обыкновенного. Этот синец принадлежит к так называемому долгоусому пескарю, который многими зоологами отделяется, и совершенно справедливо, в особый вид— Gobio uranoscopus [53]. Последний, как видно из русского названия, отличается более длинными усиками, которые почти хватают до жаберной щели, более вытянутым телом, узкою головою, меньшим ростом и более цилиндрическою, менее сжатой с боков хвостовою частью туловища. Под Ярославлем долгоусого пескаря быбаки называют голзаком или холзаком. Кроме того, долгоусые пескари были найдены в Волге и Каме, в Казанской губ., в Могилеве на Днестре и в реках бассейна Дуная. Вероятно, он водится, подобно чернышу, почти во всей России. По собранным мною сведениям, синец весьма многочислен по песчаным отмелям Оки и Волги, местами даже обы»-новеннее черныша. Окские и волжские синцы, кроме того, отличаются своею величиною. В последнее время синец найден был также в р. Сердобе Саратовск. губ., а также в Куре и Куме на Кавказе.

Пескарь-черныш имеет довольно обширное распространение. Он весьма обыкновенен во всей Европе и в большей части России. Его, однако, нет в Финляндии, за исключением южных частей Выборгской губ.; в Ладожском и Онежском озерах пескарь редок и водится только в южных частях этих бассейнов, но далее к востоку он найден был Данилевским под Архангельском, также в Мезени и Пезе, а в позднейшее время (Петровым) — в Вытегре и Онеге. Судя по многочисленности пескарей в реках Богословского округа, эти местонахождения имеют за собой большую вероятность. Во всяком случае, пескарь не принадлежит к коренным обитателям рек Белого и Ледовитого морей и, вероятно, распространился здесь уже в позднейшие времена. В Зоографии Палласа местопребыванием пескаря названа только Европейская Россия, но он встречается в большей части Западной Сибири, так как найден в Иртыше и в Оби (низовьях), а также в Енисее. Кроме того, пескарь (особая разность его) водится в Туркестанском крае (в Сырдарье и ее притоках). Настоящий же пескарь найден только в верховьях Амударьи (в р. Дайравата) на высоте 2000 фут. Заметим, что, по некоторым сведениям, эта рыба очень редка в притоках Дона. В низовьях Волги и Урала она довольно многочисленна, а также весьма обыкновенна в речках Крымского полуострова. В Куме и Куре найден только долгоусый пескарь, в р. Туапсе же — обыкновенный.

Рыбы России. Том второй

Рис. 36. Глоточные зубы пескаря (черныша), увелич.

Переходим к образу жизни пескаря. Он живет как в больших реках, так и в самых незначительных речках, реже встречается в проточных озерах и прудах [54], и то более зимой, но, будучи пересажен и в непроточную, но чистую воду или попав туда случайно размножается там очень быстро, хотя никогда не достигает такой величины, как в реках. В некоторых, исключительных случаях пескарь, по свидетельству Геккеля, замечается не только в болотах и подземных водах (напр., в гроте Адельсберга), но даже в теплых источниках, как у Теплица, Карлсбада, Бадена и др. Вообще же он любит воду чистую и свежую, хотя избегает очень холодной и слишком быстрой. Обыкновенно всю весну и лето пескари держатся на перекатах или поблизости их, на местах мелких, с хрящеватым или песчаным дном, откуда и произошло его главное название со своими многочисленными вариантами. В конце лета и осенью пескари замечаются на более глубоких местах, тоже с песчаным или иловато-песчаным дном, и всего чаще встречаются у самых перекатов, в небольших заливах, где образуется как бы небольшой водоворот. В травянистых местах днем их никогда не бывает, и вообще пескари встречаются в сообществе гольянов и гольцов. В октябре или ноябре, смотря по местности, пескари почти исчезают и уходят зимовать в пруды или озера или же скрываются в самых глубоких речных ямах, и, так как зимою крайне редко попадают в невода, очень может быть, что иногда зарываются в ил.

Пескарь ведет вполне дневной образ жизни и никогда не плавает ночью, а лежит тогда неподвижно на дне, упираясь грудным, брюшным и заднепроходным плавниками, как на подпорках. В полдневный жар он иногда, тоже по целым часам, стоит на одном месте, приткнувшись к камню или коряге, и эта неподвижность пескаря вместе с брусковатым телом послужила поводом к меткому названию его малороссами — столбец, столбчик. Вообще эта небольшая рыбка и не отличается большой живостью, хотя плавает очень быстро и может очень долго держаться и даже плыть против быстрого течения. Впрочем, на перекатах пескарь укрывается за камнями, да и поднимается здесь кверху толчками от одной защиты до другой.

Вследствие предпочтения, отдаваемого перекатам, речной пескарь прежде всех других рыб гибнет от порчи воды какими-либо вредными веществами: остатками газового производства, ядовитыми красками и другими заводскими и фабричными отбросами. В самой Москве пескари снут тоже летом в жары, после дождя, так как не выносят теплой и вонючей воды с раскалившейся мостовой. По-видимому, долгоусый пескарь предпочитает более тихие, глубокие и песчаные места, тоща как обыкновенный пескарь (в теплое время года) держится исключительно на хрящеватом или каменистом дне. Этим объясняется, почему брюхо у него часто имеет кровяные ссадины, особенно во время нереста. Вообще же пескарь-синец значительно слабее и малочисленнее черныша и до сих пор еще ни разу не был найден в озерах и прудах, да и в ручьях и мелких речках, кажется, встречается очень редко. Озерные пескари, по моим наблюдениям в оз. Белом и Толстовском пруде, имеющих довольно холодную воду, держатся (летом) около берегов, на песках; по Терлецкому же, они, однако, уходят на лето в глубину, на илистое дно, и на отмели не выходят, что можно объяснить нагреванием воды около берегов.

Озерный пескарь, во всяком случае, на ночь стоит в глубине и вряд ли прячется в траву, подобно речному. Последний еще до заката забивается в водоросли и другие водяные растения, растущие на перекатах или поблизости их. Здесь пескарь находится в полной безопасности от хищных рыб, в особенности налима, не дающего ему по ночам покоя. В удобных местах опытные рыболовы много ловят в это время пескарей вместе с гольцами и особенно с прятливыми щиповками корзиною или просто ощупывают их руками и вытаскивают вместе с нитчатыми водорослями, в которых вся эта мелочь запутывается.

Как было сказано, пескарь всегда держится на самом дне, подобно ершу, и крайне редко поднимается к поверхности воды, даже на довольно мелких местах. Впрочем, на перекатах пескарь иногда даже совсем выпрыгивает из воды — торчком, довольно характерным образом, так что такого «играющего» черныша нетрудно отличить от других мелких рыб. Выпрыгивание это замечается по временам в течение целого лета. По мнению одних рыболовов, пескари «скачут» перед нерестом, — «разбивают» икру; другие думают, что выпрыгивание предвещает перемену погоды. Пескари, преследуемые на мели хищною рыбою, тоже выпрыгивают из воды. В больших и средних реках они всего более преследуются шерешперами, которые предпочитают пескаря всякой другой рыбе. Вероятно, всякий видел, как бьет шерешпер на мелях и перекатах. Можно быть уверенным, что он подплыл незаметно к стайке пескарей, врезался в нее и ударил с целью оглушить какую-либо рыбу и подхватить ее. Следует заметить, что пескари живут между собой очень дружно и встречаются нередко стаями смешанного возраста — прошлогодние со старыми.

Как рыба донная, пескарь всегда отыскивает пищу на дне. Обыкновенно он кормится мелкими червячками, насекомыми, рачками, такими мелкими, как циклопы и дафнии, также частицами сгнивших органических веществ, которые добывает себе из песка или ила. При этом усики, вероятно, оказывают пескарю большую услугу. В иле же он добывает себе мотыля, который в конце лета, кажется, составляет едва ли не главную пищу этой рыбы, разумеется, там, где мотыля много. Я полагаю даже, что уход пескаря в глубину обусловливается не столько свежестью воды, сколько изобилием красных личинок комара-толкунчика. Главную пищу пескаря весною составляет, кажется, икра других рыб, чем они приносят значительный вред. Кроме того, что они перехватывают на перекатах мимо плывущие, б. ч. неоплодотворенные икринки, пескари в апреле и частью в мае кормятся икрою, выметанною другими рыбами на перекатах и камнях, отдирая прилипшие икринки своими толстыми губами. По свидетельству многих авторов, пескари едят также животные извержения, даже падаль: Марсигли с увлечением рассказывает, как во время осады Вены турками пескари отдавали особое предпочтение мясу неверных. Тем не менее пескарь менее всеяден, чем мирон-усач, и употребляет главным образом животную пищу, что доказывается практикою удильщиков-рыболовов.

Нерест пескаря во многих отношениях еще не исследован и представляет много темных сторон, требуя более подробных и точных наблюдений. О нересте синца нам даже ничего не известно, и можно только предполагать, что он вряд ли представляет какие-либо существенные отличия. Речной черныш начинает, по-видимому, тереться примерно через месяц после того, как выйдет из глубоких мест, где зимовал. Полая вода застает его уже около мелких берегов, где течение тише; затем в скором времени, как только река войдет в берега, он занимает свои летние места, т. е. перекаты, и начинает метать икру. Кажется, что в больших реках, напр. Волге, Оке и других, большая часть пескаря по причине позднего их разлива входит для нереста в мелкие притоки — речки и ручьи; в нижней Волге, однако, по уверениям рыбаков, пескари за неимением удобных мест выпускают икру в рачьих норах. В проточных озерах и прудах пескари также уходят для нереста в речки и ручьи.

У нас, в средней России, пескари начинают метать икру почти одновременно с плотвой — в конце апреля или в начале мая, но нет никакого сомнения в том, что нерест длится очень долгое время, едва ли не весь май и даже июнь, и что икра, следовательно, выпускается частями, в несколько приемов, а не сразу. Мне кажется, что такая периодичность нереста может быть объяснена относительно малым количеством самцов сравнительно с самками. Между тем как у большинства рыб число молошников значительно превышает число икряников, у пескарей наоборот — самцов бывает очень мало. Отличаются они от самок меньшим ростом, а во время нереста зернистою сыпью на голове, спине и верхней стороне грудных плавников. По словам Бланшара, их будто бывает в 5–6 раз меньше, чем самок. Поэтому можно дать некоторую веру наблюдениям, что во время нереста самка и самец действительно трутся брюхо с брюхом, одновременно выпуская икру и молоки. Любителям аквариумов — комнатным рыбоводам, — с другой стороны, очень хорошо известно, что для оплодотворения икры нет никакой надобности в том, чтобы она была непосредственно облита молоками. В стоячей и тихотекущей воде икра, по теории, должна оплодотворяться целиком, почти без остатка, а чем быстрее течение, тем, очевидно, более молок требуется для оплодотворения.

Как бы то ни было, нерест пескаря производится в речках и ручьях весьма шумным образом и многочисленными стаями — на очень мелких местах, на хряще и мелком камне. При этом пескари высовывают хвост и большую часть туловища, кроме головы и части брюха, и бьют хвостом по воде. В средних реках нерест пескаря менее заметен: в запруженных реках, напр. в Москве-реке, за недостатком перекатов он трется главным образом под шлюзами, под которыми с конца апреля держится массами, привлекая множество щук и шерешперов. Здесь он выметывает икру между плитами и крупными камнями, которыми выложено дно реки под шлюзом. В больших реках, как сказано, пескари в крайности выпускают икру (попарно?) даже в рачьи норы. В непроточных холодных озерах, например в упомянутом выше Белом, что близ с. Косина, под Москвою, пескари, по собранным мною от арендатора озера сведениям, трутся на песке, на мелких местах около самого берега и собираются здесь в таком множестве, что вода кажется кипящею. В средине же лета здесь замечается любопытное явление, тоже, вероятно, относящееся к нересту: пескарь вдруг начинает собираться на довольно глубоких местах сплошною массою, образуя правильный конус, вершина которого находится на поверхности. О количестве рыбы можно судить по тому, что если своевременно захватят неводом эту кучу, то сразу вытаскивают до 10 и более пудов. Весьма вероятно, что таким способом пескари заканчивают нерест, так как сильно нагревшаяся вода у берегов заставляет их удалиться на глубину.

Икра пескаря, очень мелкая и голубоватого цвета, выпускается на камни, хрящ, реже коряги и, в исключительных случаях, на траву. Здесь она крепко прилипает, иногда устилая дно сплошным слоем. Большая часть икры, однако, делается добычей тех же пескарей, которые истребляют также великое множество и только что выклюнувшейся молоди. Паводок после нереста имеет огромное влияние на урожай пескаря, так как почти вся икра и почти весь малек сносится течением. Но при обыкновенных условиях мальки успевают уйти с перекатов в более тихие, хотя и неглубокие места, именно к мелким песчаным или, еще чаще, песчано-иловатым берегам, где и держатся в течение всего лета, до середины августа и позднее, питаясь исключительно дафниями, циклопами и другими мелкими животными организмами, которых они отыскивают в иле. Весьма возможно, что молодь пескаря в ранний период своей жизни кормится и гниющими веществами. Мелкие пескарики толкутся около берегов тучами, выбирая самые мелкие места, тыкаясь беспрестанно носами в берег. Растут они с поразительною быстротою, сравнительно быстрее всех других рыб. По моим наблюдениям в Москве-реке (в 1889 г.), пескарь-селеток в конце июля был уже почти в вершок ростом (от головы до конца хвоста), а к концу августа достигал более 1½ в. В прошлом, 1890 году, отличавшемся необыкновенно раннею весною, ранним нерестом и, вследствии теплого лета, обилием корма, пескари росли еще быстрее.

В прудах и озерах пескари никогда не достигают такого большого роста, как в реках. Крупный пескарь встречается как в небольших речках (напр., в р. Сетуни под Москвой), так и в больших реках. Самых больших пескарей я встречал в Волге, близ Ярославля: они были длиною больше 5 вершков, а толщиною до 2 дюймов. В Москве-реке в августе и сентябре ловится преимущественно трехвершковый пятнадцатимесячный пескарь; пескарь в четверть — это по 3-му году. Кажется, пескари мечут икру только почти достигнув 2 лет. Пятилетний пескарь, надо полагать, встречается очень редко: в Москве-реке, где он подвергается большим случайностям, он вряд ли достигает такого почтенного возраста. Что же касается пескаря-синца, то он растет сравнительно очень медленно, и полуторагодовалый не бывает длиннее 1½ вершка. Следует заметить, что к осени встречаются пескари-селетки обоих видов различной величины, что объясняется продолжительностью их нереста.

По своей величине и местопребыванию пескарь, очевидно, не может иметь ни малейшего промыслового значения. Его ловят снастями только в небольших реках за неимением более крупной рыбы и только для себя, а не на продажу, так как рыночная ценность пескаря незначительна, за исключением, впрочем, столицы и больших городов, где пескарь продается довольно дорого, но в очень незначительном количестве, так как имеет несравненно менее потребителей, чем ерш, да и доставляется на живорыбные садки в малом числе. Там, где пескаря много, его ловят летом или к осени бреднями и недотками [55]из самого редкого холста. Весною в полую воду местами он попадается в наметки; позднее же, во время нереста, массами набивается в частые верши, если место для них было удачно выбрано. Для охотников-рыболовов возможность достать пескаря, составляющего лучшую речную насадку для всех хищных рыб, имеет немаловажное значение, а потому, кроме упомянутых способов ловли, надо указать на другие, хотя и более удобные, но почти у нас неизвестные.

В Западной же Европе, особенно во Франции, где пескарь пользуется большим почетом, гораздо большим, чем у нас ерш и даже налим, эти способы, очень простые и сподручные, весьма распространены. Во-первых, много ловят здесь пескаря особенными маленькими и частыми наквдками-малушками [56], которые набрасывают с лодки или приглубого берега, предварительно взмутив воду шестом или веслом. Но у нас игра не стоит свеч. Это ловля трудная, и вряд ли кто в России станет ловить этим способом такую мелочь.

Рыбы России. Том второй

Рис. 37. Стеклянная верша.

Гораздо проще ловля подъемною сетью, которая у нас довольно мало известна. Это, можно сказать, специальный снаряд для ловли пескарей. Последнего часто ловят в эту сеть сотнями зараз; но эти т. н. carrelets весьма пригодны также для ловли всякой малявки вообще, а в особенности верховки (Leucaspius), хотя с измененными приемами (см. «Верховка»). На Висле, сколько известно, в такие подъемные сети, но ббльших размеров и в мутную воду попадается и всякая крупная рыба. Для ловли пескаря достаточно частой сети из крепких ниток в 2 аршина в квадрате; сеть эта нанизывается на крепкую бечеву, так, чтобы имела тоже форму квадрата, затем к углам привязываются накрест две крепкие и гладкие палки (ореховые, березовые) в 2½ арш. длиною; в точке пересечения палки эти крепко связываются. Получается таким образом неглубокий сетяной мешок, растянутый крестообразно связанными палками. Если теперь к центру сети привязать более или менее тяжелое свинцовое грузило так, чтобы сеть тонула на дно, то, очевидно, если быстро поднять ее за веревку, палки должны согнуться и сетка образует более или менее глубокий мешок, из которого успевают выскочить наружу весьма немногие пескари и ерши, как рыбы, ползающие по дну и неохотно поднимающиеся кверху. На этом и основан весь успех ловли пескаря подъемною сетью. Только обыкновенно сеть, или, точнее, палки, в том месте, где они скрещиваются, привязывается к тонкому концу более или менее толстого и длинного кола, до 3–5 аршин, вроде употребляемого для наметок. Чем тяжелее будет свободный толстый конец жерди, тем легче и скорее будет подниматься намокшая сеть из воды.

Ловят на подъем — со шлюзов, мостов, особенно плавучих, мостков и плотов, реже вброд и с лодок. Прежде чем опустить сеть на дно, воду сильно взмучивают — это необходимо, так как муть составляет, как мы увидим далее, главную приманку для пескаря. Впрочем, если хрящеватая или каменистая почва не позволяет этого сделать, то можно приманить пескарей, бросая в сеть мелкие куски глины с отрубями; иногда хорошо также бывает привязывать к середине деревянного креста мешок из рединки с глиной же, смешанной с мотылем и мелкими червями. Пескари, стоящие ниже, увидя струи мути, поднимаются по ней до сетки и в непродолжительном времени набиваются в нее десятками, чуть не сотнями. При ловле подъемной сеткой необходимы, конечно, некоторая сноровка и проворство; весьма важно также умение соразмерить толщину и гибкость палок и привязать их к шесту так, чтобы сеть поднималась совершенно правильно, в горизонтальных плоскостях, а не боком. Советую всем любителям-рыболовам обзавестись подъемною сетью, так как она положительно незаменима. Притом она легко может быть сделана разборной: палки могут быть снимаемы и отвязываемы, а длинное «ратовище» нетрудно сделать складным, из двух частей, так что весь снаряд легко перевозить даже в железнодорожных вагонах вместе с прочими удильными принадлежностями.

Как уже было замечено, у нас пескарей ловят в верши [57], подобно всем другим рыбам почти исключительно во время нереста. Причина заключается в том, что у нас почти неизвестна ловля в верши на какую-либо приманку. Между тем в Западной Европе последнюю употребляют с большим успехом и ловят в верши всякую рыбу во всякое время года, кроме весны, так как ловля во время нереста, то есть весною, там почти всюду, безусловно, воспрещается. У нас же приманкой служит б. ч. сама верша или другое подобное орудие из прутьев и дранок в качестве удобного искусственного нерестилища. В Германии, по Эренкрейцу, для приманки пескаря кладут в верши падаль, жмыхи и сыр. Там же взамен вершей употребляют весьма оригинальную снасть, именно лошадиные и бычьи черепа, которые погружают в воду на известных местах. Пескари входят внутрь черепа через затылочное отверстие и при быстром подъеме не успевают оттуда выйти.

Гораздо проще, интереснее и чище французская ловля пескаря в бутыли [58]. В сущности, это та же ловля в верши. Берут простую бутылку, еще лучше бутыль белого стекла, с сильно вогнутым внутрь дном и посредине последнего просверливают отверстие толщиною в палец. В Париже продаются для этой цели особые стеклянные приборы. Горлышко бутылки затыкают просверленною пробкою (или в нее вставляется стеклянная трубка), потом через искусственное отверстие кладут в снаряд мелких червей, мотыля или даже отрубей, затем осторожно опускают в воду вдоль реки горлышком против течения. Вода, проходя через горло, увлекает с собой часть приманки, которая привлекает пескарей к отверстию на дне; рыбы входят в это отверстие, но выйти из ловушки почти не могут. Иногда в несколько минут в такую бутыль набивается более десятка.

У нас большая часть пескарей, как для еды, так и для насадки, ловится, кажется, удочкою. Особенно любят удить пескарей начинающие рыболовы, так как это самая легкая и веселая ловля, пожалуй еще более добычливая, чем ужение ершей и окуней. Ловля удочкой начинается со второй половины апреля, чаще в мае, т. е. уже после нереста и в межень, и продолжается до октября и позднее, сначала на перекатах и мелких местах, а с наступлением заморозков — на порядочной глубине. Москворецкие рыболовы ухитряются ловить пескаря чуть не круглый год, так как не только удят его в октябре, но даже в ноябре и в первых числах декабря, когда уже река стала. По первому ладу они, однако, ловят пескаря не на глубине, а на сравнительно мелких местах с хрящеватым дном. В середине зимы пескарь редко делается добычей столичных зимних удильщиков и, очевидно, скрывается на глубине, не принимает пищи, а может быть, пребывает в спячке или даже зарывается в ил. С сильными оттепелями он выходит из своих зимних становищ и в феврале годами ловится уже в большом количестве, как и в марте, до самого вскрытия, переставая брать в дурную и холодную погоду.

Что касается времени дня, то пескарь, как рыба дневная, берет на удочку только с восходом и до заката, и с наступлением темноты клев прекращается. Лучше всего он берет ранним утром вскоре после восхода. Всего хуже клюет он среди дня, особенно в жаркую погоду. Состояние погоды имеет, кажется, небольшое влияние на интенсивность клева этой рыбки, но перед ненастьем ее никогда много не поймаешь. Напротив, после дождя, когда вода несколько помутнеет, пескарь берет жаднее.

В большинстве случаев удят пескаря на самые легкие 4—5-аршинные поплавочные удочки с тонкой леской, б. ч. трех-волосной, притом с берега. Поплавок берется самый легкий — перьяной, пробочный или осокоревый (еще лучше из куги), а крючок или 6–8 №, обыкновенный, если ловят на червя, или № 10, с длинным стержнем, т. е. мотыльный, если насадкою служит мотыль. Так как пескарь рыба вполне донная, то крючок должен непременно идти по дну, задевая его. Впрочем, на очень глубоких иловатых местах пескарь берет выше. Там, где пескарей много, их удят б. ч. на два крючка, причем верхний привязан на коротком поводке выше нижнего на вершок.

Насадкою служит главным образом или навозный червь, или мотыль: первый — весною и летом, второй — осенью, с августа. В более тихих местах лучше ловить на целого червяка или на половинку; на перекатах же выгоднее насаживать обрывок красного червя или, еще лучше, кусочек обыкновенного червя-железняка, как и ерша. Мотыль насаживают, как и всегда, продевая жало крючка пониже головки, в количестве 1–3 штук. Что касается других насадок, то они мало пригодны для ловли этой рыбы. Пескари не только не берут ни на какую «хлебную» насадку (впрочем, я раз поймал 2 пескарей на хлеб в оз. Белом), но не особенно охотно хватают, например, опарыша и муравьиное яйцо; на последнее чаще попадается синец, чем черныш.

Там, где пескаря много, его можно поймать несколько сот штук в день, но не иначе, однако, как с употреблением притравы, что известно не всякому рыболову. Притрава эта заключается главным образом во взмучивании воды: пескарь идет на муть и, забывая при этом всякую осторожность, подходит к самым ногам, что, вероятно, наблюдалось всяким купальщиком. При каждом перерыве в клеве необходимо производить искусственную муть — веслом или шестом, на заостренный конец которого весьма полезно надевать железный наконечник: французы же к концу шеста прибивают железные кружочки и без этого, т. н. pilon, на ловлю пескарей не выезжают.

Москворецкими рыболовами-промышленниками не особенно давно выработан особый, весьма добычливый способ уженья, употребляемый ими всего чаще в конце лета и в начале осени. Отыскав пескаря на перекате, рыболов становится на лодке поперек течения и закидывает две короткие донные удочки (или кобылки) с двойчатками так, чтобы насадка лежала на дне в 3–4 аршинах от лодки. Затем он сильно взмучивает воду, повторяя это возможно чаще. Насадкою служит обыкновенно мотыль, летом же — кусочки червя. При удачном выборе места и хорошем клеве проворный рыболов легко может выудить даже на одну удочку 500–600 штук, причем пескари очень часто попадаются парами, как ерши (см. т. I, стр. 82), редко срываясь, так как подсекаются они пулькой. Вообще пескарь берет чрезвычайно верно и редко срывается, тем более что губы у него очень прочные. Впрочем, мелкий синец, у которого рот сравнительно мал, клюет сравнительно очень вяло, нерешительно и часто сосет мотыля, почему рыболовы, если попадут на синца, немедленно меняют место.

Пескарь принадлежит к очень живучим рыбам и в качестве насадки для хищных рыб почти незаменим. В Западной Европе он считается отличной кормовой рыбой для лососевых, а в Англии его часто подолгу держат в корытах и ваннах. При употреблении описанных воздуходувных приборов (см. «Щука») пескарей можно перевозить на значительные расстояния.

У нас пескари большею частью употребляются для ухи, и то чаще вместе с ершами, так как уха из одних пескарей, почти лишенных слизи, очень не навариста. Реже пескарей едят на сковороде со сметаной. Французы — большие любители пескарей, жаренных в луке или толченых сухарях, в прованском масле. Уха из пескарей составляет очень легкую и удобоваримую пищу и дается даже лихорадочным. Мясо пескаря белое и несколько сладковатое. Озерный, тем более прудовой пескарь всегда несколько отзывается тиной.

ЛЕЩ.

Abramis Br am a L. Во всей России — лещ, лящ. Крупные лещи в южной России называются чебаками, на Псйпусе и в Дерите — щеберка или, неправильно, шабер; на о. Ильмень — чернокрылка. Малые почти всюду — подлещики, по Волхову — кляпухи, в Самаре — ширман, шарманщик, на Суре — дубовик, в Новгороде — перечень, в Крыму — беребра, береберка; на низовьях Волги — синяк. В Польше — лящ, клящ, лещолуск (Leszcolusk); лит. — karszis. Финск. — лана, лахна; эст. — латтикас-кала; латыш. — брессенс, шкильтс, алаудис, kasza. У татар — чебак, чабар, курбан-балык; в Симб. губ. — курбан — лещ, а подлещик — кара-канат. Калм. — зыби, чыбе, цууба, цюба; чувашек. — олами. хурбан, оланг, сюба; черем. — ловал, персидск. — син.

Рыбы России. Том второй

Рис. 38. Лещ.

Обыкновенный лещ — самый главный и важный представитель своего рода, к которому принадлежат также сырть, клепец, синец и густера. Все эти рыбы отличаются более или менее сжатым телом, очень высоким и вместе узким спинным плавником, чрезвычайно длинным заднепроходным и тем, что верхняя лопасть хвостового плавника приметно короче нижней. Кроме того, у всех лещей от затылка до спинного плавника тянется бороздка, окаймленная с каждой стороны рядом небольших чешуек, а между брюшным и заднепроходным плавниками брюхо образует острое кожистое ребро. За исключением густеры, у которой 7 глоточных зубов расположены в два ряда и на вершине крючковаты, у всех других вццов рода Abramis по 5 зубов в один рад, с сжатым, кососрезанным венчиком, с бороздкой на жевательной плоскости.

Лещ слишком хорошо известен каждому, чтобы во всех подробностях описывать его наружность. Он легко отличается от других сродных с ним рыб чрезвычайно высоким, как бы сплющенным телом, составляющим около 1/3 всей длины, черноватыми плавниками и 29 лучами в длинном заднепроходном-плавнике, который, несомненно, как и у камбал, играет как бы роль киля и придает лещу большую боковую устойчивость. Голова у него небольшая, рот очень мал. Мелкие лещи, называемые обыкновенно подлещиками, однако, всегда значительно уже и продолговатее старых, неделимых, имеют относительно большие глаза и представляют некоторое сходство с густерой, от которой, впрочем, с первого взгляда отличаются своими темными плавательными перьями. Цвет тела тоже изменяется с возрастом: молодые лещи серовато-белые с серебристым отливом, потом они постепенно темнеют и получают буроватый или черноватый цвет с золотисто-желтым отливом, который к старости увеличивается. Подлещик до 1½ фунта весом имеет бело-серебристый цвет; затем он начинает сереть, а серые плавники его чернеют. Вместе с переходом из серебристого цвета в платиновый замечается под горлом и на животе розовый оттенок, который всего интенсивнее, т. е. ярче, бывает раннею весною. Это — нижневолжские синяки, вероятно, двухлетние особи; трехгодовалые лещи уже принимают желто-золотистый оттенок, более темный на спине, но большею частью золотистую чешую имеют крупные лещи. У последних кроме того, золотистая радужина принимает коричневатый оттенок. По этим причинам, основываясь также на различном времени нереста, многие рыбаки отличают три породы лещей: самую мелкую — серебристую, среднюю — черноватую и самую крупную — желтую. Цвет леща много также зависит и от свойств воды, в которой он обитает, и в прудах и озерах он бывает всегда темнее, чем в реках. Самцы обыкновенно многочисленнее самок, меньше их ростом и во время нереста легко отличаются по желтым бородавкам, покрывающим почти все их тело; самые крупные бугорки развиваются на голове и у больших экземпляров величиною более булавочной головки; самые мелкие замечаются на чешуе и плавниках. По окончании нереста эти бородавки исчезают, но у некоторых молошников остаются, по-видимому, до осени. Кроме того, во время нереста у самцов места около плавников опухают и делаются наросты красного цвета.

Рыбы России. Том второй

Рис. 39. Глоточные зубы леща.

Лещи достигают очень значительной величины, и это в связи с их необыкновенною многочисленностью дает им едва ли не самое важное место в ряду прочих карповых рыб. Обыкновенно они имеют от 1 до 1½ фута длины и весят до 10–12 фунтов, но изредка попадаются гиганты более аршина в длину, полуаршина в ширину, 2 вершков в спине и 20–25 фунтов весом. Такие лещи имеют буровато-желтый цвет, и чешуя на них величиною с серебряный двугривенный. Крупными лещами особенно славятся низовья и самые устья Днепра, Дона, также некоторые местности Оки и Самары, многие озера, как, например, оз. Селигер, Лыжмоозеро и пр., но в низовьях Волги они очень редко достигают 6–8 фунтов весу, что, вероятно, зависит от каких-либо особых неблагоприятных условий. Это доказывается тем, что и прежде, в 50-х годах, лещи были немного крупнее, чем в настоящее время. Самые громадные лещи встречаются, кажется, в озерах Шотландии, где, как говорят, они бывают иногда до 30, даже 40 фунтов весу, но и у нас также встречаются подобные великаны. По крайней мере, Терлецкий свидетельствует, что в озере Вировля Городокского уезда Витебской губ. ему случалось видеть лещей в пуд весом. Такие матерые лещи бывают всегда покрыты значительными бородавками и наростами, особенно на голове и у плавников, а чешуи их темно-красного цвета и местами подернуты как бы седым мхом, вероятно водорослями. Отсюда само собою разумеется, что продолжительность жизни леща должна быть значительно более 8–9 лет, как это полагает Геккель, основываясь на словах дунайских рыбаков. Обыкновенно только на 3-м или 4-м году лещ достигает величины 2 фунтов, но в кормных озерах он растет значительно быстрее [59].

Распространение леща довольно обширно. Коренное местопребывание его — Средняя и Восточная Европа; на юге и Крайнем Севере его нет, и он не встречается в Италии, Испании, Исландии, также в северной Швеции и Лапландии. В России он водится почти всюду, но на севере гораздо более редок, чем на юге, и, надо полагать, появился там в относительно недавние времена, вероятно в 18-м столетии, через каналы. Здесь он водится как в Северной Двине, так и в северных озерах, но в Печорском крае уже весьма редок. В Сибири леща вовсе нет, и он встречается только в некоторых зауральских озерах, куда был пересажен из Уфы и Чусовой. Однако в низовьях Сырдарьи и в самом Аральском море лещи довольно многочисленны, хотя и не в такой степени, как в Каспийском, Азовском и Черном; впрочем, они живут только в северных, наименее соленых, частях этих морей. Собственно говоря, в открытом море лещи почти никогда не встречаются: по мнению рыбаков, они слепнут от соленой воды, а потому и в море придерживаются речной воды.

Лещ встречается почти во всех реках, за исключением небольших каменистых и быстрых речек, и во многих больших и заливных озерах. Холодной воды он также избегает, и этим объясняется его относительная редкость в некоторых реках юго-западной (напр., Днестре, Буге) и северной России и отсутствие в альпийских озерах Западной Европы. На Кавказе он тоже, по-видимому, принадлежит к редким рыбам. По крайней мере, до сих пор лещ был найден только в морцах около Ленкорани и в озере Палеостоме. Вообще он любит тихую, теплую воду с песчано-иловатым или глинистым дном и потому всего чаще обитает в заливах рек и в проточных озерах. Особенно многочислен лещ на взморье, в устьях больших рек, где собирается огромными массами со второй половины лета. Осенью часть их снова входит в реки и выбирает там глубокие ямы, иногда малейшие углубления дна в затишьях, и залегает там на зиму; но большая часть низовых лещей остается у взморья и, надо полагать, мечет позже, нежели зимующие в устьях. В средних и верхних течениях рек лещи зимуют в глубоких местах заливов и проточных озер, и осеннего хода их, как это бывает на нижней Волге и, вероятно, в других южнорусских реках, здесь уже вовсе не замечается.

Во всякое время года, кроме лета, лещи живут большими стаями: бывали, да и до сих пор бывают, случаи, что в одну тоню захватывают в низовьях Волги и на взморье до девяноста, даже до ста тысяч штук лещей. Весною во время нереста лещи разбиваются на мелкие стаи, обыкновенно по возрастам, и начинают снова собираться большими рунами с конца июля или в начале августа. По мнению рыбаков, каждая (?) стая лещей имеет своего вожака, который находится всегда впереди и отличается от всех своим цветом и формою тела. Такого вожака, обыкновенно называемого князьком (выродком), они приурочивают очень многим рыбам, ведущим общественный образ жизни, и всегда выкидывают обратно в воду в той уверенности, что он соберет новую стаю Нередко также встречаются помеси леща с другими рыбами из рода Abramis, а также с воблой и густерой (см. далее), что происходит оттого, что как время, так и места нереста этих рыб почти одинаковы.

Своим постоянным пребыванием лещ выбирает в реках глубоких заводи, еще чаще глинистые ямы под крутоярами; в травянистых же местах они держатся в реке главным образом во время нереста, но в озерах и особенно в прудах кормятся б. ч. около камышей и тростников; очень любят они также т. н. гречишницу (Polygonum). Вообще лещ любит глинистое, немного иловатое, но не тинистое дно, иногда, напротив, слегка хрящеватое (под ярами), но на песчаных местах встречается сравнительно редко, хотя некоторые и полагают, что он предпочитает песчаное дно какому-либо другому. Вероятно, это мнение произошло оттого, что подлещики действительно держатся б. ч. года на песке. В сентябре они, впрочем, уже подходят к глубоким местам на зимовку, но ложатся всегда отдельно от лещей. Взрослые лещи встречаются на песчаных местах только мимоходом, б. ч. по ночам, во время своих переходов для поисков пищи. При обилии последней они, впрочем, редко и далеко не ежедневно выходят из своих ям и жируют на месте или поблизости, изменяя этой привычке только после паводка. Пути лещей на жировку пролегают в реке, по наблюдениям Терлецкого, по самым глубоким местам, по оврагам, ямам и лоточинам, которых они старательно придерживаются. При этом стадо лещей всегда почти вдет длинной вереницей, имея во главе вожаков, поднимаясь к поверхности при встрече с очень волнистой или неровной местностью. Более подробные сведения о местопребывании лещей читатель найдет далее, при описании мест уженья этой рыбы.

Если лещей не беспокоят, они живут очень долго на одном месте. За редким исключением, эта рыба вполне оседлая, которая только по необходимости бросает раз облюбованное место. В некоторых исключительных случаях лещи, однако, совершают летом довольно далекие странствия вниз по реке, следуя за барками, сплавляемыми с зерном и в особенности с постным маслом. В Оке, например, считающейся лещевой рекой, за каждой баркой с постным маслом следует огромное стадо лещей; мне известно, что близ Каширы бывали случаи, что за остановку такой барки в удобном для ловли неводом месте платили судовщикам несколько десятков рублей.

Это, однако, весьма осторожная, пугливая и смышленая рыба. Даже при незначительном шуме в самый разгар нереста лещи уходят из залива и уж более не возвращаются в него, по крайней мере в этом году; будучи захвачен неводом, лещ редко перепрыгивает через него (как видно из самого склада, он не может делать больших прыжков), а лежит смирно на дне, ложится боком и, если дно имеет неровности и углубления, нередко успевает подвернуться под нижнюю тетиву. Это вялая и ленивая рыба; движения ее медленны и тяжелы; она большею частью держится на самом дне тихих и неглубоких вод и замечается на поверхности б. ч. во время нереста, реже в другое время года. Плавится лещ обыкновенно тихими вечерами, особенно после продолжительного ненастья. Местами на реках стаи лещей периодически выходят на мель, преимущественно в тихие пасмурные дни, причем нередко плывут до самой поверхности. Точно так же лещи полощутся на мелях в жары, особенно перед грозой, даже в полдни. Всего чаще наблюдают лещей во время т. н. падения метлы, которая составляет самую лакомую его пищу. Главным образом они кормятся, однако, водяными растениями, особенно белыми корнями ситника, водорослями, а также червяками и различными личинками и насекомыми, вместе с которыми часто глотают и самый ил, в котором их отыскивают. Весной, до нереста — в марте и апреле — лещи, несомненно, истребляют много икры другой рыбы, особенно в прудах и озерах — щучьей и окуневой. Кроме того, они очень любят линючих раков, которых иногда вытаскивают из нор. Судя по тому, что лещи очень часто держатся в тех местах реки, куда ходит на водопой скот, надо полагать, что они, подобно карпам, кормятся и животными извержениями. По замечанию некоторых рыбаков, лещи в озерах очень любят т. н. суровую воду, текущую из лесу.

На юге, в Малороссии, лещи весьма охотно держатся около так называемых «сажей», т. е. больших свинарен, в которых откармливаются свиньи. Сажи эти часто делаются над водой, куда попадают и извержения животных и остатки их пищи. «Подняв пол в сажах, — говорит г. Линтварев, — интересно было наблюдать их (лещей) на расстоянии трех аршин, не более. Они вас не видят и поэтому, не смущаясь вашим близким присутствием, ведут себя совершенно свободно, как у себя дома. Несмотря на их солидность и угрюмый нрав, они, когда в хорошем расположении духа, резвятся и играют между собою, как в пору разве только каким-нибудь шаловливым уклейкам. Беспрестанно плавая в районе небольшого круга, они, шутя, толкают друг друга носами в бока и потом гоняются один за другим. Некоторые опускаются аршина на два вглубь и, уткнувшись носом в навозное дно, принимают вертикальное положение, слегка шевеля хвостом. Иногда подплывает к ним лещ из другой компании, тоща они бросаются на него гурьбой и, колотя со всех сторон носами в бока, заставляют его удалиться. В других же случаях приплывшего к ним гостя они встречают радушно и, обнюхав его, принимают в свое общество и продолжают свои игры. Если вы начнете потихоньку сыпать в средину этой разыгравшейся стаи распаренные зерна пшеницы или червей, то лещи, хватая их с разбега, выскакивают почти наполовину из воды. Очень крупных червей они берут осторожно, предварительно обнюхав, и потом уже, взявши в рот за кончик, отплывают кушать в сторону. Наигравшись вволю и наевшись ваших лакомств, они обыкновенно часам к 11 утра опускаются на дно, начинают как бы дремать и делаются неподвижны. Но вот в одно мгновение вся стая дремлющих лещей с быстротою молнии рассыпалась в разные стороны, и через несколько секунд вы видите тихо плывущего громадного сома или щуку. Минут через 10, когда грозная опасность миновала, смущенные, как бы сконфуженные своею трусостью, лещи начинают один за другим появляться на своем месте.

Но не всегда грозная опасность проходит благополучно. Однажды в самый разгар веселья беспечно плавающих лещей громадная щука, тихо и незаметно даже для меня подплывши к стае, быстро схватила в свою огромную пасть одного из лещей и при этом нападении на мгновение выскочила с ним почти вся из воды. Это трагическое происшествие так удручающе подействовало на остальных товарищей леща, нашедшего преждевременную смерть, что они долго не показывались на своем обычном месте.

До чего лещи бывают живучи, или, выражаясь охотничьим языком, «крепкими на рану», можно видеть из следующего. Однажды я выудил на Оддыше леща буквально всего изуродованного, вероятно зубами крупной щуки. Большая половина спины и часть правого бока была лишена мяса вплоть до хребтовых костей; верхняя часть хвоста была отъедена; нижняя губа также отсутствовала. Обкусанная физиономия его совершенно переменила свое выражение и из тупорылой сделалась остроконечной. Кроме этих ран, тело его было покрыто множеством других, более мелких. Раны эти, давно зажившие, были покрыты чешуей, но значительно меньшего размера, чем на уцелевших частях тела. Он был очень тощ и при размере около аршина весил только 4 фунта, тогда как обыкновенно лещи такой величины весят по крайней мере вдвое больше. При вытаскивании его он от слабости почти не сопротивлялся».

Крупные лещи делаются добычей только самых крупных щук и сомов. Изредка, впрочем, они подвергаются нападениям скопы, которая большею частью становится жертвой своей смелости. Так, напр., в 1871 году была поймана под Москвой, на Москве-реке, скопа, увязившая когти в 13½-фунтовом леще.

Так как лещ любит медленное течение и довольно теплую воду, то этим отчасти объясняется нередкость у него различных внутренних и наружных паразитов. Из первых всего чаще бывают у него плоские ленточные глисты, а из последних — карпоед (Argulus). Кроме того, в жаберной слизи леща очень часто попадается весьма оригинальный паразит из отряда червей-сосальщиков, т. н. Gyrodactylus elegans, хвост которого имеет вид диска со множеством крючков по краям. Величина его, впрочем, весьма незначительна.

На юге России нерест леща начинается обыкновенно со средины апреля. В низовьях Волги ход лещей начинается, впрочем, еще с половины февраля (Яковлев) — всегда подо льдом, и обыкновенно перезимовавшие в реке идут метать далее вверх, а лещи весеннего выхода мечут у самого взморья, в поемных местах. Валовый ход здесь около средины апреля, и последним вдет самый мелкий — «синяк». В средней и северной России лещи мечут не ранее первых чисел мая, но во всяком случае они перед самым нерестом разбиваются (в верховьях иногда и собираются) в стаи одного возраста, т. е. трехгодовалые с трехгодовалыми, четырехлетние с четырехлетними и т. д. [60], что вообще замечается у большинства других стайных рыб. У лещей это разделение по возрастам выражено еще яснее, так как каждый возраст нерестится несколькими днями ранее или позднее другого. Перед нерестом лещ темнеет, что зависит от увеличения числа точек черного подкожного пигмента, а у самцов голова покрывается более крупными, туловище — более мелкими беловатыми бородавочками, имеющими вид сыпи.

Вообще в России (за исключением небольших речек, где встречаются только мелкие лещи) различают три главных периода нереста этой рыбы, которые отделены один от другого семи-десятидневными промежутками. Обыкновенно рыбаки, которые занимаются ловлей лещей по преимуществу во время нереста их, дают лещам разной величины различные названия, заимствуемые от праздников, с которым совпадает нерест, от деревьев, которые распускаются или цветут в то время, и, наконец, других рыб, которые мечут икру одновременно с ними. По- видимому, прежде всех трутся самые мелкие, трехгодовалые, лещи, а оканчивают нерест самые крупные. Так, в Тверской и частью Ярославской губ. сначала мечет икру т. н. березовик, или плотишник, самый мелкий (около 2–3 ф.) — вместе с распусканием березы и нерестом плотвы. На Волхове это — лещ-сапинник, потому что мечет одновременно с сапою (синцом). За березовиком нерестится лещ-черемшеник во время цветения черемухи — средней величины. На Волхове, однако, так (тоже — троицким) называется самый крупный лещ, а средний, который трется около Николина дня (9 мая), носит название никольника. В Тверской губернии самые крупные, бьющие икру когда колосится хлеб и зацветает калина, известны под именем колосовиков или калинников. На Нижней Волге (и, вероятно, на Дону) вдет со взморья и трется сначала крупный лещ. Тоже в реке Сердобе (Черкасов) и на Днепре (под Киевом, по свидетельству проф. Кесслера) прежде всех — в средине апреля, во время цветения вербы, — играет самый крупнь/й, 10—18-фунтовый, лещ — вербовик, или вербак; затем около Юрьева дня (23 апр) во время распускания дуба — средний, 6—8-фунтовый лещ — дубовик, или юровик; самый мелкий, 2—4-фунтовый, называемый никольником или густерным лещом, мечет икру после всех — около 9 мая, вместе с густерой [61]. Трудно сказать, чем объясняется это различие в нересте на севере и на юге, тем более что, по Блоху, в Германии тоже начинают нерест самые крупные лещи, чем вопрос этот еще более затемняется. Во всяком случае, нерест этих рыб во всех местностях продолжается около месяца и, надо полагать, совершается каждою особью не сразу, а в несколько приемов.

Лещи мечут икру всегда на травянистых отмелях, в неглубоких заливах, иногда также в тальниках, затопленных водой.

Кроме низовьев рек, они нерестятся недалеко от всех мест своей постоянной оседлости, но все-таки, несомненно, поднимаются для этой цели вверх по течению на несколько, даже на десятки верст, смотря по местности и состоянию воды. Судя по некоторым наблюдениям, надо полагать, что сначала в местности, удобные для нереста, приходят самцы, отличающиеся, как сказано, меньшим ростом и многочисленными бородавками, а вскоре вслед за ними являются и более (?) осторожные самки, которые всегда крупнее и втрое, даже вчетверо малочисленнее молошников. Нерест каждой стаи продолжается обыкновенно 3–4 дня, но в дурную погоду он значительно замедляется: лещи снова уходят на глубину, а с разливом (в нижней Волге) — обратно в русло и выметывают всю икру в первый ясный день. При продолжительном ненастье зрелая икра лещей теряет свой зернистый вид и уже не может быть выметана. Эта т. н. икряная болезнь еще чаще замечается у осетровых рыб, но у них редко имеет важные последствия, между тем как у лещей она, по-видимому, большею частью оканчивается смертью.

Если погода благоприятствует нересту и никакой шум не смущает спокойствия этой рыбы [62], лещи каждый вечер после заката подходят к травянистым берегам, собираются здесь сотнями, тысячами, особенно в низовьях рек, и каждую ночь подымают такой шум и плескание, что его слышно на весьма далеком расстоянии. Кто наблюдал только игру карася и плотвы, тот не может себе представить, с какою силою шлепаются, падая плашмя в воду, огромные, 5—10-фунтовые, лещи, и, без сомнения, лёсканье, или лясканье, характеристичное для этой рыбы, послужило поводом к ее названию — лещ или лящ.

По свидетельству В. Е. Яковлева, лещи в низовьях Волги бьют икру утром и кончают к полудню. При этом если лещей мало, то за самкой плывет один или несколько самцов; первая тихо плывет по траве и «сеет» икру тонкой и непрерывной струей, а самцы поливают выпущенную икру молоками. Судя по всему, за несколько времени до икрометания (за день, за два) лещи предварительно «разбивают» икру, т. е. приводят ее в жидкое состояние, с какою целью выпрыгивают из воды, полощутся в ней и бегают друг за другом, трутся, толкаются. Особи же, готовые выметать икру, отделяются от общей массы и уходят на более просторные места. Таким образом, плесканье лещей является только предвестником нереста. По моим наблюдениям в средней России, лещи в прудах ходят взад и вперед около травянистых берегов; в реке же выбирают или затоны (заливы), или заводи и ямы без течения или с водоворотным. В Москве-реке я наблюдал раз (4 мая 1890 г.) нерест лещей. Играли от 3 до 10-фунт., числом около 50. Главные эволюции их заключались в том, что они кружились около одного и того же места (ямы) на пространстве 5–6 квадр. сажен, гонялись друг за другом, иногда выплывая на поверхность и делая всплески. Замечательно, что вместе с лещами все время кружился на одном месте, по-видимому, одинокий судак фунтов 8 весом. Нерест этот продолжался на другой день, тоже вечером от 5 ч. пополудни до заката, и, вероятно, происходил и утром.

Желтоватые [63]яйца леща довольно многочисленны: в 6-фунтовой самке насчитывается почти 140 000 икринок, и эта плодовитость объясняет, почему он, несмотря на преследования человека, хищных рыб и птиц, почти не уменьшается в численности. Икра почти всегда прикрепляется к водяным растениям, оставшаяся же на поверхности живо подбирается прожорливыми чайками и мартышками [64](из pp. Lams и Sterna); для развития ее обыкновенно требуется не менее +10° по Реомюру, но оно идет довольно быстро, и зародыш выклевывается из оболочки яйца через 8—10 дней, так что в непродолжительном времени во всех заливах, где лещи метали икру, появляются мириады молодой рыбы. В низовьях Волги она показывается около 5–6 мая. Молодь эта растет, особенно на юге России, крайне быстро: по моим наблюдениям, к осени она достигает 2–2½ вершков длины (полной меры), а годовалый подлещик очень часто бывает значительно более четверти и в три года становится уже настоящим лещом, весит иногда более 2 фунтов и заключает в себе зрелую икру и молоки.

Выметав икру, лещ некоторое время «жирует», т. е. кормится на местах нереста, но вскоре сваливается в ямы, где и начинает брать на удочку. В озерах лещи возвращаются с мелких мест в глубину, где и держатся все остальное время года огромными стадами. В реках же, хотя бы и больших и глубоких (кроме низовьев), они, выметав икру, дробятся летом на незначительные косяки, в несколько десятков или сотен голов, и даже разбиваются в одиночку. В низовьях рек, например Волги, лещ вскоре после нереста скатывается вниз в море, а в июле — снова начинает идти вверх на зимовку, и этот вторичный его ход продолжается до холодов. В устьях Волги, на взморье всего более собирается леща на 2-саженной глубине. В реке он, по свидетельству В. Е. Яковлева, не ложится в ямы, а скопляется на неглубоких песчаных, особенно «застружистых» местах (т. е. где ложе идет ступенями). Впрочем, лещ никогда не засыпает крепко и в теплую зиму часто бродит взад и вперед.

Изо всей «бели», куда относятся все карповые и некоторые другие рыбы, лещ занимает почти первое место. Особенно важное значение и наибольшую ценность имеет он в средних и верхних течениях больших рек, также в реках второстепенной величины, вообще там, где лов красной рыбы, т. е. осетровых, сравнительно незначителен и подвержен многим случайностям. Впрочем, в низовьях Волги, Дона и Днепра все-таки ловится несравненно большее количество лещей, особенно в осеннее время, когда они собираются огромными массами в устьях этих рек и на взморье В одном Каспийском море вылавливается ежегодно вместе с низовьями Волги и Урала, отчасти Куры и Терека около 20 миллионов штук лещей, и этот улов даже может быть легко увеличен. В других местах главная ловля их производится в конце весны, во время метания икры, б. ч. неводами, реже, плавными сетями (летом) и ботальными мережами [65]. Последние особенно вредны по отношению к этой робкой и пугливой рыбе, да и вообще ловля ботальными мережами весною должна быть строго воспрещена. Разумеется, для лещей употребляются очень редкие мережи, почти непригодные для ловли какой-либо другой рыбы. Ботальная сеть почти единственный снаряд, которым удается поймать леща во всякое время года, б. ч., впрочем, ночью. На небольших реках лещи иногда очень хорошо идут в уже описанные «сежи». В жоха, нерота и тому подобные снасти лещ почти никогда не попадается, отчасти вследствие своей смышлености и осторожности, отчасти, впрочем, потому, что отверстия этих снарядов (детыш) делаются слишком узкими для такой широкой рыбы. Очень большое количество лещей добывается острогой во время нереста, особенно в прудах и озерах. Весенний бой острогой почти нисколько не отличается от весеннего боя сазанов.

За исключением низовьев больших рек, а также некоторых больших озер, лещ, подобно сазану, едва ли не чаще достается в добычу удильщикам, чем профессиональным рыбакам с неводами и другими снастями, которые ловят его преимущественно весною, незадолго или во время нереста. Уженье леща принадлежит к числу наиболее трудных и требует от рыболова много знания, сноровки, приготовлений и терпения. Поймать леща не менее трудно, чем карпа, хотя вытащить его из воды сравнительно весьма легко. Можно даже сказать, что в средней полосе России, где сазанов нет или они редки, уженье лещей считается чуть ли не самым высоким рыболовным спортом и имеет очень многих любителей. Эти так называемые «лещатники» занимаются с весны до поздней осени, с небольшими перерывами, специально уженьем лещей и нередко достигают в этом настоящей виртуозности.

Место уженья. По самой форме своего тела лещ должен избегать быстрого течения и, напротив, придерживаться тиховодья. Кроме того, осторожность заставляет его выбирать своим постоянным пребыванием глубокие места, более или менее недоступные неводам, а потому распространение леща довольно спорадично, то есть на значительном пространстве реки он может вовсе не встречаться. Лещи не любят мест с ровным песчаным дном и бывают здесь только проходом: им тут и голодно, и небезопасно. Тем не менее могут нравиться им реки с каменистым ложем, всегда почти очень быстрые. Таким образом, есть много рек, даже судоходных, где они редки, и, наоборот, есть реки, которые могут быть названы лещевыми. Большею частью последние отличаются твердопесчанистым, слегка иловатым или же глинистым ложем; такое дно способствует образованию глубоких ям на заворотах, под ярами, и уступов, т. е. дает лещам защиту и от течения и, главное, от невода. Однако там, где леща сильно ловят во время нереста, мешая ему размножаться, например в Москве-реке, несмотря на все представляемые ею удобства, он встречается сравнительно с другими реками Окского бассейна довольно редко, настолько редко, что здесь лещи ловятся и на удочку, и снастями, можно сказать, почти случайно.

Вообще лещ встречается и большую часть года живет почти в таких же местах, как и сазан, однако менее ломистых и иловатых, почему обе породы встречаются вместе довольно редко. Лещ любит в особенности ямы с глинистым дном, уступами или с большими глыбами глины; довольно охотно держится он в ямах около мостов, между сваями и устоями, в старых мельничных омутах. Всего многочисленнее бывает лещ в таких местах реки, где находится ряд больших глубоких ям с небольшим течением. Отсюда он выходит жировать на более мелкие места, имея возможность при малейшей опасности скрыться в ближайший омут. Правильное уженье лещей совершается там, где они живут постоянно, а не там, куда они ходят гулять, — по той причине, что эта рыба очень ленива и выходит из ямы весьма нерегулярно — при недостатке пищи, перемене погоды и т. п. Впрочем, весною пока еще лещ не установился и бродит по реке, его иногда, если позволяет дно, глубина воды и течение, бывает выгоднее ловить на не особенно глубоких местах с ровным песчаным дном, разумеется с прикормкой — так называемым нотингэмским способом. Самые крупные лещи, несомненно, держатся около крутых глинистых берегов, т. е. под крутоярами.

Таким образом, леща следует искать главным образом на глинистых и слегка иловатых, самых глубоких местах реки. На чистых песчаных местах он встречается непостоянно, хотя в реках, текущих в песчаном ложе, разумеется, должен довольствоваться лишь глубиною. В некоторых случаях лещи выбирают для становища глубокие, всегда илистые затоны и заливы, но в большинстве речные лещи избегают глубокой тины, и такие заводи служат им лишь временным местообитанием. Напротив, в прудах и в большей части озер эти рыбы по необходимости придерживаются глубоких и почти всегда тинистых участков, в более или менее значительном отдалении от берегов и травы, к которым подходят лишь по ночам для жировки. То же и в реках, но здесь они привлекаются не столько травою, сколько береговою мутью, образуемой прибоем, в которой находят себе разных червей и личинок. Поэтому в небольших реках с глинистыми или черноземными берегами лещи, а тем более подлещики замечаются около берегов днем в случае сильного ветра и волнения, размывающего плодородную почву. Рыбаки говорят, что «ветер выбивает со дна лещей».

О присутствии леща, отчасти о его количестве, можно, бывает, судить по его характерному «плаву». Перед грозой, в жары, а также в ветреные и облачные дни лещи поднимаются кверху, чтобы затем опять скрыться в глубине. При этом они высовывают сначала морду, потом спинной плавник, наконец, хвост, который отбрасывают иногда, при всплеске, набок. Нередко также они показываются и на мелях, хотя больше по ночам. Кроме того, леща можно отличить от других рыб, особенно в реке, по его громкому чмоканью, издаваемому ртом и похожему на звук, получаемый от сжатия губ и втягивания в себя воздуха. Чмоканье это, или чваканье, происходит от сосания им верхних, молодых побегов растений, также корней ряски. Чаще всего удается наблюдать это кормление в затонах и курьях. Некоторые опытные рыболовы могут определить присутствие леща в данном месте по мелким пузырям, которые он пускает, роясь на дне. Как бы то ни было, ловить лещей, не убедившись в том, что они имеются в данном месте и притом в достаточном количестве, не стоит. Воронежские лещатники употребляют для этой цели весьма оригинальный и, по правде сказать, мало заслуживающий доверия способ узнавать, если ли лещи. Они производят усиленный шум, проезжая в лодке и барабаня в ней по сухой дощечке, положенной на две чурки. По прошествии некоторого времени после переполоха, произведенного между подводными обитателями подобною музыкою, они будто бы выходят на поверхность и начинают играть и плавиться.

Время года. Уженье лещей начинается с ранней весны: на прудах вскоре вслед за тем, как растает лед. а на речках после того, как они войдут в берега. Но этот ранний весенний клев до нереста, как и у других рыб, известен очень немногим, так как он и кратковременен, и неудобен, хотя проголодавшиеся за зиму рыбы берут очень верно и ловля может быть очень добычлива. Под Москвою, в прудах (напр., Люблинском), лещи начинают брать в апреле, около средины. Настоящий клев начинается у них, однако, с лишком на месяц позднее — спустя неделю или две по окончании нереста, очень редко в средине мая, а большею частью в конце мая или в начале июня, иногда запаздывая до 10–15 числа. На юге, конечно, весенняя ловля, сообразно времени нереста, начинается на две или на три недели раньше, чем под Москвою, б. ч. в начале мая или даже в конце апреля. Таким образом, клев после нереста в средней полосе России делается уже летним, и главная ловля леща производится в июне, когда на юге она уже кончилась. Продолжается она 2–3 недели, редко более, во всяком случае, прекращается до Петрова дня.

Второй, или, вернее, третий, период уженья будет на юге летним, а у нас может назваться осенним. Лещи, отъевшись после нереста, перестают брать на месяц или больше, лишь изредка попадаясь в пасмурные, ветреные или грозовые дни. В Киевской губернии они начинают снова клевать с середины июля, на севере же б. ч. в августе. В это время лещи уже начинают собираться в стада, и, при знании мест и привычек рыбы, можно ловить ее весьма удачно в течение августа и сентября в не меньшем, если не в большем, количестве, чем после нереста. Но осеннее уженье лещей известно не всем рыболовам, и некоторые из них даже думают, что они осенью не берут вовсе. Известны случаи, что даже под Москвой попадались на удочку крупные лещи в октябре, но обыкновенно после заморозков берет только мелкий лещ и подлещик. Зимою лещ попадается на удочку лишь случайно, в оттепели, и, кажется, его скорее можно поймать на голые крючки — «самодером», чем на приманку, разумеется там, где он стал на зимовку. Зимует лещ или на ямах, или — еще чаще — на умеренной глубине, там, где глинистое дно идет уступами. Впрочем, местами очень недурно ловится зимою (на мотыля) мелкий подлещик. Верно одно, что лещи не впадают в спячку, подобно сазану, сому, и не зарываются в ил, как линь и карась.

Время дня в уженьи леща не имеет такого важного значения, как для ловли сазана. Лещ может брать и утром, и вечером, и в полдень, и среди ночи, и время клева его зависит от местных условий, большей или меньшей осторожности рыбы и от того, когда ее приучили являться на прикормленное место. В некоторых местах можно ловить лещей целые сутки, в других — вечером или утром. Однако нельзя не заметить, что после нереста лучший клев бывает большею частью утром, хотя и не ранним — с 6 ч. утра; когда же разрастется трава, крупный лещ берет только очень рано утром, до восхода, и очень поздно, на закате, особенно в полнолуние, в тихие и теплые ночи. Под Москвою лещ в некоторых прудах, напр. в Измайловском, берет только ночью, между 10–12 часами, и рано утром, с 1 часу до 2 или 3. В других, напр. Люблинском, замечаются (в июне) три периода клева: от 2 до 6 часов утра, затем с 10 до 12 или до 1 пополудни, наконец, с 6–7 вечера до 10–11 ч. ночи. По всей вероятности, даже везде можно достигнуть того, что леща удастся ловить в течение целых суток, во всякое время дня и ночи, хотя и с разным успехом, если только знать, где в данное время находятся его стаи, или, еще лучше, если иметь несколько разновременно прикормленных мест. Везде, однако, исключая времени, следующего за нерестом, днем крупные лещи попадаются редко, разве во время ветра или после теплого дождя. Как уже было замечено, ночью лещи подплывают к самым берегам, а потому всего удобнее ловить их прямо с берега. Некоторые для привлечения лещей советуют разводить на берегу костер. Не отрицая пользы огня в качестве приманки, я думаю, что огонь еще полезнее для того, чтобы рассмотреть довольно слабые колебания поплавка или лески заброшенных удочек, и что костер удобнее может быть заменен фонарем с сильным рефлектором.

***

Погода. Значительное влияние на успех ночной ловли имеет по той же причине лунный свет. Лещи очень хорошо берут в полнолуние, с восходом месяца, в то время, когда большая часть других рыб перестает брать. Я приписываю успех ночного уженья при лунном свете главным образом освещению и большим удобствам ловли. По другим наблюдениям, напротив, лещи (днем?) не берут вовсе дня два накануне полнолуния и дня два позднее. Клев в обычных местах прекращается также на «молодую» и дня на два после нарождения нового месяца. Несомненно, фазы луны имеют сильное влияние на образ жизни лещей, но влияние это еще представляет много темного. Я полагаю, что в эти периоды, т. е. на новый месяц и в полнолуние, лещи выходят из ям на мели и к берегам. По словам Венивитинова, на ямах лучшие уловы лещей бывают ночью в лунные ночи (в полнолуние), на мелких же местах — в новолуние и в первую четверть. Между рыбаками существует поверье, что лещ раз в месяц обязательно идет в разгул и что время это совпадает с теми днями, когда он метал икру, по мнению же других — с фазами луны, что впрочем, одно другому не противоречит.

Несомненно также, что лещи едва ли не более других рыб чувствительны к изменениям атмосферного давления. При каждом сильном падении барометра, т. е. перед ненастьем, они перестают совершенно брать на удочку; но, по одним наблюдениям, лещи залегают в ямах и даже зарываются в ил, тогда как другие рыболовы утверждают, что они выходят на мели и к берегам. Я полагаю, что первое мнение вернее. Кроме того, лещи перестают брать, когда дует северный или северо-восточный, вообще холодный ветер; но, как уже было замечено, ветер и сильная волна вообще привлекают этих рыб к берегам, да и берут они в ветреную погоду смелее. Уровень воды также имеет влияние на клев лещей: они берут только в среднюю и низкую воду; в прибыль же, т. е. после сильного дождя, тем более паводка, они не только перестают брать, но даже уходят временно из своих ям, поднимаясь кверху. Вероятно, причиною подъема служит, как и весною в полую воду, мутная вода, засоряющая жабры и вынуждающая рыбу стоять или плыть против течения. При спаде воды лещи возвращаются обратно на летние стоянки. В судоходных, незапруженных реках лучший клев их бывает, по-видимому, при спаде воды ниже среднего уровня.

Следует заметить также, что на успех дневного ужения значительное влияние может иметь положение солнца. Лещ — рыба очень осторожная, и если она увидит на воде тень от лодки или рыболова, то близко к тени не подходит, а потому надо становиться или держаться так, чтобы солнце было спереди или сбоку, но никак не сзади.

Удочки. Так как лещ обитает в местах с слабым течением или вовсе без течения, то главным образом его ловят на длинные удилища с поплавком; донные короткие удочки употребляются только для ночной ловли, преимущественно на реках и там, где имеется правильное течение. Что же касается ловли нахлыстом, то оно употребляется, как мы увидим далее, лишь в редких, исключительных случаях. Из того, что мы имеем дело с очень осторожной рыбой, которая днем не подходит близко к лодке или берегу, если тут не будет значительной глубины, очевидно, что надо забрасывать насадку как можно дальше. Это достигается или очень длинным удилищем, или очень дальним забрасыванием. Одни рыболовы-лещатники употребляют 9- и даже 10-аршинные удильники, цельные березовые или тростниковые, реже складные, пуская от поплавка короткую леску; другие предпочитают 5-аршинные, но очень прочные удилища, дающие возможность забрасывать сильным размахом поплавок далеко от лодки. Наконец, в последнее время начали ловить лещей на английские удилища средней длины, с кольцами и катушкой, забрасывая леску обычным способом (подобрав шнурок и раскачав поплавок с насадкой).

Все эти три разряда удилищ имеют свои удобства и неудобства, более или менее значительные, смотря по местности и, главным образом, глубине воды. С очень длинными удильниками хорошо подсекать, но тяжело водить крупную рыбу и неловко подводить ее к лодке. Легче всех тростниковые (желтого японского тростника), но они не так прочны, как березовые. Средние удильники требуют большой ловкости и сноровки для дальнего закидывания насадки и поплавка на глубине. Обыкновенно это делается таким образом: левой рукой бросают как можно дальше от себя насадку и поплавок и немедленно сильным движением правой руки (или обеих, если удилище тяжело) выхватывают насадку из воды и, откинув ее назад, посылают ее новым взмахом вперед, в намеченное место. Эти размахи бывают настолько сильны, что плохое удилище может разлететься вдребезги. Притом закидывать без шума бывает очень трудно, а тишина при ловле леща представляет самое главное условие, почему настоящие лещатники и ловят всегда в одиночку. Гораздо рациональнее употреблять ради дальнего закидывания удилища с катушкой, но, к сожалению, закинуть далеко можно только тяжелый поплавок, который часто оказывается вовсе не пригодным. Все удилища должны быть непременно темного цвета и отнюдь не белого или даже желтого.

В довольно редких случаях, именно весною, на порядочном течении и на ровном дне, б. ч. песчаном, на глубине 3–4 аршин, приходится ловить лещей на английские удилища по нотингэмскому способу, подробно описанному при уженьи мирона, к которому и отсылаем. Ловля эта, очевидно, имеет случайный характер, даже при употреблении прикормки в большом количестве, а потому о ней не стоит и говорить, так же как и об уженьи без поплавка с легким грузом на длинное удилище. Таким способом, однако, иногда можно выудить огромное количество подлещиков и даже удается зацепить порядочного леща, если, при сильном прибое, бросать насадку на границу мутной воды.

Что касается нахлыстовых удилищ, употребляемых для ловли лещей на овес, то они должны удовлетворять тем же условиям, как для ловли нахлыстом форели и язя. Донные удочки, подробно описываемые далее, при ужении язей, тоже не представляют никаких особенностей.

Лески могут быть как волосяные, так и шелковые. При ловле без катушки, особенно в прудах, где шелковые лески, даже хорошо смоленные, скоро перегнивают, практичнее употреблять хорошие, самодельные волосяные лески, причем, если только не приходится ловить в лому и коряжнике, можно и даже должно удовлетвориться 4-волосяными; на леску же в 6 волос нетрудно «с умом» вытащить и 10-фунтового леща, даже в крепком месте. При ловле с катушкой опытному рыболову следует употреблять самые тонкие лески, выдерживающие не свыше 5 фунтов мертвого веса.

Поплавок должен быть по возможности легок, насколько позволяет течение и отчасти ветер. Лещ большею частью берет слабо, и грубый наплав часто вовсе не покажет поклевки. Самым чувствительным поплавком считается, как известно, наплав из ситника (куги). Кусок старой куги, в 1½—2 вершка, кофейного цвета, срезанный осенью и стянутый вверху и внизу ниткой, чтобы внутрь не проникала вода, составляет идеально легкий наплав, нисколько не пугающий рыбу; правда, он очень непрочен, но эта непрочность выкупается его дешевизной. Главное достоинство его заключается в том, что он не делает всплеска при забрасывании и ложится на воду без всякого шума. Все другие поплавки — осокоревые, пробочные, из иглы дикообраза, даже перьяные — уступают в этом отношении простейшему и дешевейшему. Нет надобности, чтобы поплавки прикреплялись к леске в 2 местах — снизу и сверху, а достаточно, если они держатся нижним концом. Скользящие поплавки были бы очень удобны для дальнего закидывания, но, к сожалению, по причине своей грубости могут применяться лишь в редких случаях, так же как и поплавок Павловского, указывающий глубину (см. «Линь»). Бели позволяет зрение, поплавки лучше не красить. При ночной ловле (в конце весны и летом) на поплавки полезно надевать небольшие бумажные кружочки из черной бумаги, которые довольно резко выделяются на отсвечивающей поверхности воды.

Грузило при ловле с поплавком, как и всегда, должно соответствовать последнему. Лучшая форма его продолговатая, а не круглая или плоская. В большинстве случаев оно должно лежать на дне. При ловле на донную, взакидку, грузило тоже делается по возможности легким, но иногда приходится употреблять, ради удобства закидывания, особенно в стоячей воде, тяжелое сквозное грузило. Последнее (только непременно плоское) также бывает весьма полезно при уженьи с поплавком, так как дает возможность закидывать очень далеко.

Паводок делается из тонкой жилки, иногда даже тянутой; необходимо красить ее в более или менее темный цвет, смотря по свойству дна — в красноватый, темно-коричневый или синий.

Для ловли лещей обыкновенно употребляются крючки средних или даже мелких номеров, но непременно высокого качества и очень острые. Лучшими считаются крючки Пеннеля sneck-bent и с игольным ушком Уарнера, также так называемые кристалевские, из очень тонкой проволоки (преимущественно для опарыша). При ловле на горох очень хороши крючки с коротким стержнем, без загиба, не крупнее 5 №. Очень хороши, хотя и грубы, такие крючки для ловли лещей, изготовляемые павловскими кустарями. Размеры крючков, как и всегда, обусловливаются главным образом насадкой. При ночной ловле взакидку — на выползка и на кучу красных червей — следует предпочитать № 2–3, но для дневной ловли с поплавком — чем мельче крючок, тем более вероятности на хороший клев; при ловле на красных червей, хлеб и на горох или кукурузу удобнее всего крючки № 4–6. При ужении с катушкой, как и всегда, можно ловить на более мелкие номера, до № 10, и употреблять более мелкую насадку, от опарыша до мотыля. Некоторые очень жадные подмосковные рыболовы не ограничиваются тем, что ловят лещей, как и линей, на полудюжину удочек, но, кроме того, употребляют еще и двойчатки. Нечего и говорить, что последние требуют более грубого клева, затрудняют закидывание и вообще крайне неудобны. При закидывании двойчатка захлестывается, и насадка, особенно хлеб, нередко сшибается. О насадках, насаживании и собственно уженьи будет сказано далее, в своем месте, а теперь перейдем к необходимой подготовительной части уженья лещей — приваде и прикормке.

Привада для лещей едва ли не более необходима, чем для всех других рыб, не исключая и сазанов. Не прикормив предварительно леща, можно поймать его только в самый жор, вскоре после нереста, да и то ночью, когда он бродит всюду; в остальное же время поимка будет чистою случайностью. В большинстве случаев рыболовы устраивают приваду там, где лещи имеют свою постоянную резиденцию; только, если это место представляет слишком большие неудобства для ловли, можно бросать прикормку несколько поодаль; но надо всегда иметь в виду, что чем дальше она от ямы или омута, тем менее шансов на постоянный клев, потому что речной лещ далеко не каждый день выходит на жировку. Правила устройства привады почти те же, как и для сазана: она бросается на 3–4 дня и более, прежде чем начать ловлю; полезно устраивать несколько привад и менять время бросания прикормки и ловли; наконец, никогда не следует бросать очень много и очень вкусного корма. Не надо забывать, что нет никакого расчета закармливать рыбу. Поэтому количество прикормки должно быть возможно умеренное и качество ее ниже качества насадки, т. е. приманки на крючке.

Привада бывает весьма различна, так как лещ, можно сказать, всеяден и крайне прожорлив, но рациональнее всего прикармливать его пареным овсом, ячменем и рожью с небольшим количеством пареного же гороха и пшеницы. Некоторые делают приваду из одного гороха или из черного и белого хлеба, разной каши (гречневой, пшенной, полбенной), но эти прикормки имеют то важное неудобство, что лещи скоро наедаются и уходят, иногда не отведавши насадки. Большею частью приваду приходится разбрасывать, Но на течении иногда полезно бывает опускать ее в мешке из рединки, марли или в особом жестяном снаряде, тоже на известном расстоянии от берега или лодки, там, где будут лежать насадки. Иногда также бросают приваду (зерно) с глиной, причем за границей смешивают ее с конским калом. Некоторые рыболовы советуют разбрасывать вокруг привады в мешке небольшие горстки распаренной пшеницы, червей и шариков из теста, приготовленного из размятой массы хорошо распаренных пшеничных зерен, меда и, для скрепления массы, нескольких сырых яичных белков. Тесто это предварительно ставится в печку, минут на 15, в легкий дух, пока не сделается довольно твердым, и сохраняется в леднике. Мне кажется, что Эта привада слишком сдобна, как и каша, и может употребляться в небольшом количестве, когда лещ клюет вяло и неохотно. При вялом клеве полезно также прибавлять к прикормке несколько капель анисового или другого эфирного масла, размешанных в ложке подсолнечного, реже льняного и др. Во многих случаях, именно при уженьи в иловатых местах (на прудах), весьма полезно бывает высыпать на приваду несколько ведер песка, который сам по себе служит приманкой рыбы и, кроме того, делает более заметными и приваду и насадку, не позволяя им увязнуть в жидкой тине.

Весьма важно не забывать основного правила — прикормка должна быть свежая, отнюдь не прокисшая и даже, по возможности, теплая, так как она пахучее. Часть прикормки бросается как можно дальше, радиусами, при помощи черпачка. Количество ее может быть от 5 до 10 пригоршней, смотря по клеву и месту. Ловить надо в те часы, в которые бросалась прикормка, и перед началом уженья бросать горсть-другую, также перед уходом; закармливать рыбу во время лова и зря бросать зерно не следует. Местами лещей приваживают главным образом горохом, который очень любят даже мелкие подлещики, но по известным причинам лучше употреблять его, как и русские бобы, в качестве примеси к зерну или как насадку. Черви и опарыши тоже составляют слишком большое лакомство, да и трудно достаются, чтобы служить постоянно главною прикормкою. Читателям необходимо также и для приваживания лещей принять во внимание многое, что сказано относительно приваживания карпов (см. т. 2).

Насадка, употребляемая для уженья лещей, сравнительно довольно однообразна: огромное большинство лещатников ловит или на красных навозных червей или на мятый хлеб, причем в одних местностях лещи отдают предпочтение червям, в других — хлебным шарикам. Отчего это зависит — сказать трудно, но вряд ли найдутся воды, в которых лещи не брали бы на кучу красненьких, даже без прикормки, тогда как во многих реках и озерах можно удачно ловить на хлеб только с привадой. Очень может быть, что хлебную насадку лещи предпочитают в таких водах, куда попадает много зерна, т. е. в судоходных реках, но и здесь первое время лещи ловятся лучше на червей, как, впрочем, и всякая другая рыба. Все другие насадки хотя и могут быть местами еще более привлекательными, но по разным причинам употребляются очень редко.

Лучшею, так сказать универсальною, насадкою для леща я считаю кучу красных навозных червей, пригодных во всякое время года — с весны до поздней осени и во всяком месте. Мелкие земляные черви менее пригодны, хотя т. н. железняки и прочнее держатся на крючке. Другие черви, т. н. подлистники, похожие на навозного, но более крупные, вовсе неудобны, так как рвутся еще более, чем последние. Что касается выползков, т. е. больших земляных червей (глистовка, бертыль и пр.), то они употребляются сравнительно редко, притом больше при ночной ловле на донную и на течении, потому что клев леща на эту насадку менее верен и при подсечке бывают частые промахи, хотя, конечно, можно примениться и к ловле на выползка. Это странное явление происходит, кажется, оттого, что лещ, взяв выползка за хвостик, вдет в ход, тогда как кучу красненьких он забирает в рот стоя на месте, как бы опасаясь их растерять дорогой. При ловле на навозных червей чем больше надевается их на крючок, тем лучше; менее трех не стоит надевать даже на маленький крючок. Некоторые рыболовы надевают на крючок № 5 целую кучу — штук 10 и до 20, так что крючок закрыт совершенно. Червей накалывают на крючок в 2 местах — пониже головы и около середины; переплетаясь хвостами, они образуют весьма компактный и с лещевой точки зрения весьма аппетитный ком. Некоторые предусмотрительные лещатники, во избежание продолжительной возни при насадке, особенно при ночной ловле, заблаговременно приготовляют целые снизки червей, нанизывая их при помощи иглы на отдельную нитку к стержню крючка. Это, впрочем, уже педантические тонкости. При ловле на выползков надо выбирать мелких (без узла) и лучше насаживать 2–3 штуки молодых глист, чем одну крупную. Разумеется, они надеваются на крючок покрупнее, пониже головы и фестонами, с более или менее коротким, смотря по клеву, кончиком. Нечего и говорить, что червей, какие бы они ни были, необходимо, ради большей крепости, выдержать несколько часов или сутки, чтобы они очистились.

Из других животных насадок для уженья лещей употребляются линючие раки, метлица, опарыш и крыска, всего же реже мотыль. Кажется, лещ берет местами и на пискаву — личинку миноги, но, вероятно, лишь случайно, так как хищные наклонности его весьма сомнительны, как и то, что он берет иногда на лягушат. Линючие раки или, точнее, клешни или шейки (хвостики) линючих раков местами составляют весьма употребительную летнюю насадку, на которую превосходно берет всякая рыба. Замечательно, что лещ предпочитает клешню; на целого линючего рака он попадается редко, даже на мелкого, хотя несомненно, что вытаскивает таковых из нор.

Метлица употребляется в качестве насадки лишь местами и в течение очень короткого времени — во время вылета ее из берегов. Как известно, метлица (Ephemera) встречается лишь в реках с глинисто-иловатыми берегами, особенно в синем мергеле, следовательно, очень редко на всем их протяжении. Ловля на метлу практикуется на Шексне, Мологе, Западной Двине, Десне и, вероятно, на некоторых других реках. Об этой оригинальной ловле будет говориться далее.

Превосходною летнею насадкою служит также опарыш и крыска, но, к сожалению, эти личинки крупных мух почти не пользуются правом гражданства среди русских рыболовов, отчасти сотому, что добывание этих вонючих насадок если не сопряжено с большими затруднениями, то очень противно, отчасти потому, что они требуют очень мелких номеров крючков. Между тем за границей опарыш и крыска составляют почти такую же обычную приманку для рыбы, как черви, и продаются, уже в очищенном виде, во всех рыболовных магазинах и лавочках, притом в огромном количестве. В Париже производством опарыша занимается еще большее число лиц, чем добыванием мотыля. Во Франции, как и в Англии, опарыш считается едва ли не лучшею насадкою для лещей, а потому считаю необходимым дать здесь достаточно подробное описание личинок мух, их добывания, хранения и употребления.

Опарыш, или подпарыш, называемый местами сальником, есть личинка мясной мухи и заводится в разлагающихся животных или растительных веществах: в помойных ямах, отхожих местах, на падали, на бойнях и т. п. В этих местах можно их доставать в продолжение всего теплого времени года, но, разумеется, надо предпочесть их искусственное разведенке. Для этого подвешивают (на дереве, на чердаке) кусок мяса, баранью голову, но еще лучше печенки и легкого (или рыбу), сделав в нем несколько глубоких надрезов; когда мухи положат в надрезы яйца, кусок кладут в закрытый горшок, в который насыпано несколько пригоршней пшеничных отрубей, куда и вытряхивают выведшиеся через несколько дней личинки. В отрубях они теряют свой противный запах и довольно скоро растут, хотя и не так быстро, как в мясе.

Так как опарыши в теплом месте через неделю-две начинают превращаться в куколки, то необходимо держать горшок на погребице, закрытым от крыс — больших охотниц до опарышей. На холоде опарыши окостеневают и сохраняются очень долго, так что, сделав запас их в последние теплые осенние дни, можно ловить на них до поздней осени, даже зимою. Только надо в это время сохранять их на погребе и в глине, в которую опарыши зарываются и окостеневают, быстро оживая от теплоты. Самые крупные опарыши, длиною до % дюйма, получаются не от обыкновенной мясной мухи, а от большой синей. Опарыш составляет очень бойкую, живучую и соблазнительную насадку; на мертвых рыба берет хуже, но в Англии, например, с успехом ловят на маринованных в уксусе и потом слегка пропеченных на листе в печи. Несомненно, однако, что на опарыша рыба хорошо берет только в густонаселенных местностях, где больше шансов, чтобы он попал в реку. Общее правило, что рыба хорошо берет только на хорошо известную ей насадку, остается неизменным.

Главною причиною незначительного употребления опарыша в качестве насадки вообще, а тем более для ловли такой крупной рыбы, как лещ, служит, однако, то обстоятельство, что опарыши требуют мелких номеров крючков — не крупнее 8№, с которых лещи очень часто сходят. Но при ловле с катушкой, дозволяющей безопасно ловить на более тонкие лески и более мелкие крючки, опарыш составляет едва ли не лучшую насадку для леща, который берет на него очень верно и жадно, и обыкновенно крупный. Необходимо только нанизывать на крючок как можно больше опарышей — до 12. Надевают опарышей, слегка задевая крючок за кожицу на толстом конце.

Еще лучшей насадкой для лещей служит т. н. крыска, довольно известная между бурлаками и судовщиками. Это личинка большой зеленой мухи, которая кладет яйца в вонючей грязи, образовавшейся от гниющей мухи и отрубей на дне барок, по преимуществу. Крыска имеет в длину около дюйма и названа так потому, что имеет довольно длинный и узкий хвостик. Она также сохраняется в отрубях, только сыроватых, и не так вонюча, как опарыш, которого превосходит в подвижности. Рыба на судоходных реках отлично знакома с этой насадкой и берет на нее очень жадно и верно. Надевается крыска тоже на мелкие крючки, за толстый конец и по нескольку штук зараз. Вероятно, ее также можно развести, выставив около воды испортившуюся сырую муку или отруби.

Что касается мотыля, то эта превосходная насадка главным образом употребляется москворецкими рыболовами, а на других реках мало известна. Несомненно, лещ и подлещик должны хорошо брать на мотыля, так как около москворецких плотин мотыль составляет главную пищу как лещей, так и всех других рыб, но попадаются лещи на мотыля в реке случайно, б. ч. под осень, при ловле другой рыбы. В прудах, изобилующих мотылем, по теории, лещи должны были бы брать на него, но сделанные опыты были не особенно удачны потому, конечно, что мотыль требует еще более мелких крючков, чем опарыш, а следовательно, удилища с катушкой.

Перехожу к растительным насадкам. На первом плане должен быть поставлен мятый хлеб, причем черный, как более пахучий и вязкий, следует предпочесть белому, хотя на юге, конечно, пшеничный хлеб (или еще лучше пшеничное тесто) будет сподручнее. На хлеб можно удить только на приваде, но замечательно, что местами на него попадаются самые крупные лещи, местами же вдет только подлещик около фунта. Хлеб (или тесто) сминается шариками или в форме груши величиною с орех обыкновенный или волошский и надевается на крючки от № 5 и мельче. Очень хорошо берут лещи на новоизобретенное английское тесто, продающееся в виде порошка и состоящее из муки с примесью клейкого и пахучего вещества. Некоторые московские рыболовы ловят лещей в прудах на хлеб, смешанный с гречневой кашей; такая насадка пухлее, легче и не вязнет в иле.

Кроме того, изредка прибавляют у нас к хлебу какого-нибудь эфирного масла, преимущественно анисового и т. н. liqueur aux carpes, одна из главных составных частей которого — экстракт богородицкой травы (Thymus seipuUum), имеющий очень сильный и приятный запах. Барон Черкасов в последнее время советовал прибавлять (к тесту и хлебу) масла родия (oleum ligni rodii), которое можно, вероятно, достать в каждой аптеке, как и Thymus. Либерих советует для ловли леща употреблять медовый пряник и коврижку. Я знаю одного рыболова, который весьма удачно ловил на хлеб, к которому был примешан толченый шоколад с ванилью. Последняя, несомненно, должна привлекать леща своим запахом, и вообще сильно пахучие вещества для приманивания рыбы издали вовсе не заслуживают пренебрежения, оказываемого им большинством русских рыболовов. Только, по моим наблюдениям, пахучие вещества рациональнее употреблять в стоячих водах, чем в текучих, по той причине, что в прудах, хотя и медленно, запах распространяется во все стороны, на течении же — только в одном направлении, притом очень узкою струей.

На пшеницу или другую кашу, подобно сазану, лещей если и ловят, то очень редко. Еще реже удят их на пареные зерна пшеницы, ячменя и других злаков, но местами, например в Воронежской губернии, употребляют в качестве насадки круто сваренную кашу из пшеницы и ржи с достаточной примесью мелких отрубей и муки. Надевают эту насадку на крючок плотно смятыми кусочками.

Лучше всего лещи берут на пареный горох, и многие рыболовы употребляют исключительно эту насадку, приваживая тоже горохом. К сожалению, насадка эта весьма капризна в приготовлении: то ее не допаришь, то перепаришь, то она разваливается пополам и не держится на крючке, то слишком жестка. Всего лучше приготовлять горох для насадки по следующему рецепту. Выбрав крупный горох последнего урожая, насыпают его в мешочек так, чтобы он занял треть, и мочат в воде в течение б—8 часов. Затем варят на слабом огне 1½—2 часа и, откинув на решете, катают в соленом чухонском масле (Веневитинов). По моим замечаниям, особенно любят горох подлещики и не крупные лещи. Насаживают его на крючок № 5–6, с коротким стержнем, по одной горошине, но лучше по нескольку, так, чтобы жало, будучи спрятано в последней, при подсечке свободно из нее выступало. В Друскениках, как говорят, с успехом ловят лещей на горох, надевая его на стержень крючка так, что не только жало, но даже загиб остаются незакрытыми. Это весьма сомнительно, даже при ловле на течении. По всей вероятности, лещи еще удачнее будут ловиться на молодой горох или на вареный зеленый горошек, что и советую попробовать.

Во Франции, кажется, гороху предпочитают простой русский боб, на который, по-видимому, берет более крупный лещ. В юго-западных губерниях иногда удят лещей и на кукурузные зерна, преимущественно молодые, молочные; они насаживаются, как и горох. По словам Курбатова, в Августовском канале насадкою служит полусырой картофель. Вообще на картофель в качестве приманки следовало бы обратить побольше внимания, так как его любят многие рыбы. В последнее время барон Черкасов указывал на саго тапиоку как на хорошую насадку для плотвы, леща, ельца и голавля. Шероховатые кусочки саго (продающегося 40 к. фунт) обваривают крутым кипятком и оставляют преть в закрытом сосуде часов 12; затем его кипятят, и оно делается совершенно прозрачным. Не думаю, впрочем, чтобы тапиока составляла очень лакомую приманку, да притом на крючке она не может держаться достаточно крепко.

Одни из лещатников-рыболовов ловят лещей исключительно с берега, другие, напротив, предпочитают уженье с лодки. Бывают, разумеется, такие условия, что удобнее ловить сидя на берегу, чем с лодки, особенно под ярами, где сейчас же начинается значительная глубина, но в большинстве случаев выгоднее ловить с лодки, которая дает возможность стать где угодно и бросать приваду только для себя, а не для всякого проходимца. Поэтому береговые лещатники ловят всегда меньше «ездовых», и главная добыча их приходится на ночь и сумерки, когда лещи подходят к берегам. Первые притом по необходимости должны чаще прибегать к донным, закидным удочкам, чем к поплавочным; уженье же на донную вообще уженье не совсем правильное, тем более по отношению к такой неверно берущей рыбе, как лещ, и может употребляться лишь в крайности, когда или место или время не допускают ловли с длинным удилищем, поплавочным или нахлыстовым. Нельзя не принять в соображение, что во многих государствах Западной Европы ловля на донную вообще, а ночная в особенности принадлежит к числу запрещенных.

Некоторые любители устраивают для уженья особые мостки, как и для ловли карпов. Такие полати-седалки удобны, только когда они на воду или под контролем; в противном случае ими будут пользоваться другие. Рыболовы же, имеющие лодки, все на перечете (кроме больших городов), и они редко станут становиться на чужую приваду и притыкаться к чужим кольям. Так как почти всегда приходится ловить лещей в тихой воде и на приваженном месте, то лодку ставят всегда в одном положении, наиболее удобном. Ее или вдвигают (носом) в береговой камыш или тростник, стараясь не очень его ломать и шуметь, или привязывают носом же к берегу, в котором иногда для этой цели прокапывают канаву. Хорошо также прикреплять лодку к лозниковым кустам, нависшим над берегом. Наконец, лодку привязывают к сваям, устоям моста, закрепляют около быков и ледорезов или же вбивают постоянные колья. Во всех случаях необходимо, чтобы лодка была не качка (лучше всего плоскодонная) и чтобы она не моталась от ветра или течения; поэтому лучше всего вбивать не два, а три кола: два по сторонам носа и один у кормы. Воронежские лещатники, по-видимому, предпочитают ловить лещей на перетяжке, т. е. удерживая лодку на веревке, перетянутой через реку. Способ этот очень хорош, но не везде доступен, и о нем я буду еще иметь случай говорить впоследствии.

Лодка ни в каком случае не должна «пускать волны», даже при резких движениях рыболова. На открытых местах ее, кроме того, не только полезно, но иногда почти необходимо бывает маскировать искусственными кучами травы или снопами куги и камыша. Известно положительно, что шум на приваде на более или менее долгое время отгоняет лещей. Есть наблюдение, указывающее, что иногда лещи и остаются на месте, но поднимаются в полводы и, наклонившись мордами по направлению к приваде, стоят так по нескольку часов, пока одному из них не придет в голову опуститься на дно и увлечь за собою остальных. В худшем случае лодка дает возможность занять место, неудобное для ловли с берега. Главная же заслуга лодки заключается в том, что с лодки можно ловить где угодно и притом закидывать удочки гораздо дальше от себя, чем при ловле с берега.

О закидывании удочек уже было говорено выше. Здесь скажу только, что поплавки должно ставить не ближе 6 аршин от лодки, еще лучше аршин на 8—10, и что прикормку следует бросать главным образом туда же, где будут стоять поплавки. Близко к лодке ходят только плотва да подлещик, присутствие которого часто узнается по игре его поверху, причем он так же «брызгается», как и плотва. Удить следует одному и забрасывать не более трех удочек; товарищ будет только мешать, да и большое число удочек прибавит излишних шума и возни. Поплавки должны быть не ближе сажени один от другого, так, чтобы редко приходилось после подсечки вынимать другие удочки, во избежание путаницы.

Насадка и грузило должны обязательно лежать на дне; на весу лещ берет только в травянистых местах, т. е. случайно. Эта рыба почти всегда, тем более на приваде, ищет корм на самом дне; будучи очень умен и осторожен, лещ даже не подойдет к подозрительно висящей на привязи насадке, и необходимо, чтобы насадка не казалась бы ему нераздельною с стоящею вертикально лескою и находилась бы поодаль от нее. Но слишком длинный поводок делает поклевку менее заметною, что будет ясно далее. Расстояние от грузила до поплавка должно быть несколько более глубины данного места и определяется экспериментально, без помощи лота, который производит слишком много шума. При ветре этот излишек должен быть около вершка, а на течении — значительно больше. При уженьи лещей нет надобности, чтобы поплавки стояли торчком и сидели бы глубоко в воде; напротив, при несколько наклонном его положении (если только не мешает ветер) видно бывает самую тонкую поклевку, даже сдвигание грузила с места, не только его поднятие кверху.

Поклевка леща, как и других рыб, несколько вариирует, смотря по величине рыбы, времени года, местности, течению, а всего более сообразно насадке. Но почти всегда, при обыкновенной ловле с поплавком, лещ кладет поплавок на воду, и эта характерная лещевая поклевка объясняется тем, что лещ, взяв своим сухим ртом, вытягивающимся в виде хобота, насадку со дна, для чего он должен или лечь на бок, или стать вертикально, хвостом кверху, принимает затем горизонтальное положение и поднимает грузило. Очевидно, что последнее не должно быть тяжело и далеко отстоять от насадки, т. е. что поводок не должен быть длиннее 5–6 вершков. Самые крупные лещи имеют, впрочем, пол-аршина в ширину при аршинной длине.

Подняв насадку, лещ некоторое время, иногда минуту-две, держит ее в губах, как бы смакуя, не трогаясь с места; затем или вдет в сторону и везет за собой поплавок, заглатывая на ходу, или, что бывает много чаще, нащупывает крючок и выплевывает приманку. Одни рыболовы утверждают, что лещей следует подсекать, как только стоячий поплавок ляжет плашмя на воду, другие — что надо выждать, когда поплавок из горизонтального положения перейдет снова в вертикальное и начнет погружаться в воду. Первое мнение вернее, но торопиться не следует и лучше выждать тот момент, как поплавок закачается; это означает, что лещ, смакуя насадку, начинает вбирать ее в рот, а не держит ее за кончик. Я замечал, однако, что при ловле на хлеб полезнее выждать несколько лишних мгновений, чем при ловле на кучу красненьких. Может быть, впрочем, это продолжительное смакование зависело от прибавления к хлебу пахучих веществ. Иногда, прежде чем поплавок ляжет, он начнет качаться, т. е. рыба толкает носом, пихает насадку, потом берет ее своими губами, вытягивающимися (у крупного) на целый вершок.

Несомненно, что при большом количестве прикормки лещ клюет очень слабо и вяло. Во-первых, потому, что сыт, а во-вторых, потому, что подбирает корм (и насадку) почти не двигаясь с места. Во всяком случае, как только поплавок начал колебаться и принимает лежачее положение, необходимо наложить руку на удочку и быть готовым к подсечке. В редких случаях поплавок вдруг совсем выскакивает или, вернее, выпрыгивает из воды. Это означает, что рыба быстро подняла высоко грузило. Большею частью так клюет крупный лещ, который иногда фазу утаскивает поплавок. На течении же лещ не всегда кладет поплавок, и нередко бывает, что последний (при уженьи нотингэмским способом) или задерживается на месте, или плывет в сторону. Но уженье лещей на течении, тем более на плывущую насадку — ловля случайная, еще более случайная и неверная, чем уженье на донную.

На не особенно сильном течении гораздо практичнее ловить на грубый поплавок с тяжелым сквозным, лучше всего плоским грузилом. Впрочем, этим способом можно весьма успешно удить и в стоячей воде, получая возможность забрасывать очень далеко и употреблять скользящие поплавки и очень длинные поводки. Само собою разумеется, что поклевка при таком грузиле, остающемся неподвижным, передается поплавку совершенно иначе, и он не ложится более, а окунается, почему из воды должен торчать лишь его кончик.

Настоящее уженье на донную употребляется как в реках, на течении, так и в стоячей воде. На течении ловить удобнее, потому что леска не провисает и поклевка заметнее; с лодки лучше, чем с берега. Днем на донную ловят редко; насадкою служит выползок, куча красненьких, реже хлеб. На донную лещ почти всегда берет тихо и неверно, и только продолжительная практика укажет время подсечки. Лещ почти никогда не звонит, а если и. зазвонит, то немедленно выплевывает насадку. В реке на слабом течении обыкновенно приходится подсекать, когда леска закачается, зачастит. Кроме того, в большинстве случаев, взяв насадку в рот, лещ вдет дальше, против течения, ослабляя леску и, следовательно, подсечку. На хлеб в реке лещ берет еще менее верно; большею частью он сначала легонько потянет, раза два качнув слегка удильник, затем везет в сторону или вперед. В прудах тоже на всякую насадку подсекать надо, как только леска закачается и ослабнет. До сих пор никто еще, кажется, не пробовал ловить на донную с тяжелым сквозным грузилом, но такое грузило делало бы забрасывание и подсечку в тихой или стоячей воде более правильными. На течении же, при ловле с просверленным грузилом, вероятно, подсекать еще скорее — как только почувствуется потяжка.

Так как у леща губы очень сухи, а насадку он не только не заглатывает, но редко забирает ее в рот, то подсечка должна быть достаточно сильна и резка. Лещ, очевидно, очень чувствителен к боли и при подсечке шалеет, так как даже крупные лещи зачастую покорно идут на поверхность. На первое мгновение крупный лещ после подсечки делает впечатление задева. Сравнительно с другими рыбами одинакового веса он оказывает наименьшее сопротивление и вдет очень ходко, становясь то одним, то другим боком. Очевидно, он с перепуга теряет способность управлять плавниками и никак не может сохранить равновесие. Несколько кругов, даже один — и лещ, как доска, всплывает наверх. Держа леску на слаби между двумя пальцами в расстоянии 1–1½ аршина от рыбы, ее осторожно подводят к лодке. Заправские лещатники никогда не станут подхватывать пойманного леща сачком, так как при этом трудно обойтись без возни и шума, который отгоняет других лещей с привады. Поэтому леща вытаскивают за глазные впадины и, прежде чем он успеет очнуться от обморочного состояния, проворно впихивают его в садок и опускают его поглубже в воду, предварительно завязав крышку покрепче; в противном случае лещ умудрится выскочить из заключения. Некоторые рыболовы предпочитают сейчас же прикалывать пойманного леща и класть в солому на лодке. В лодке живой лещ очень бьется и производит страшный грохот. «Первый признак дельного лещатника заключается, — говорит один из рыболовов, — в том, что он ухитряется не только поймать, снять с крючка, но и опустить добычу в рядом привязанный садок или, иногда прирезав ее в мозжечок, положить под себя, в солому так тихо, чтобы рядом находящийся другой охотник совершенно не услышал бы шороха и не мог бы себе составить идеи о поимке соседом даже крупного экземпляра — «калинника». Лещ, как известно каждому, весьма осторожен, а потому если, ожидая его хорошего клева, случайно придется подсечь язя, сазана или какую-либо другую большую или сильную рыбу, то лучше, чтобы не испортить охоты, пожертвовать случайной добычей и даже удочкой, бросив ее в воду на произвол судьбы».

Кроме описанных способов ловли лещей, есть еще два малоизвестных и малоупотребительных, но местами чрезвычайно добычливых. Это ловля на метлу и ловля нахлыстом на овес.

На некоторых реках (северо-западной, северной, частью средней России), имеющих иловатые берега, в берегах этих выводится громадное количество, б. ч. беловатых, перепончатокрылых насекомых, называемых метлицей, мотуликой (так как, появляясь в большом количестве, она напоминает снежную метель) или же поденками, потому что они живут в виде совершенного насекомого один-два дня.

Рыбы России. Том второй

Рис. 40. Поденка (метла) и ее превращения.

В этот кратковременный период своего существования поденка кладет яйца, из которых выходят личинки — маленькие беленькие червячки, зарывающиеся в глинистый ил или песок и живущие в своих норках до следующего лета; тогда червячки превращаются в куколку, которая вскоре выползает из норки и поднимается на поверхность или влезает на траву, на бревна плотов и на берег; здесь оболочка ее лопается, и из куколки выходит крылатое насекомое.

Вылет метлы (на Немане летицы или отицы) совершается ночью в летние месяцы (в конце июня и в июле, реже в августе и еще реже в мае), смотря по тому, к какому виду она принадлежит, по широте местности, и, наконец, по реке. По-видимому, на каждой реке, представляющей удобства для жизни этого насекомого, живет в большом количестве только один вид поденки, валовой вылет которой совершается почти всегда в одно и то же время года (разница бывает не более недели) и продолжается несколько дней. Местами, впрочем, метлица (вероятно, разные виды ее) продолжает падать гораздо долее, несколько недель, но в небольшом количестве. Обыкновенно сначала появляются самцы (более темные и с длинным двойным-тройным хвостиком). Затем, через день-два, вылетают самки, более крупные, белесые (вообще более светлые) и толстобрюхие. Большею частью (но не всегда) прежде всего метла начинает падать в устье, и чем далее вверх, тем она вылетает позднее. Поэтому во время падения метлы рыба стаями поднимается вверх по течению и нередко доходит до верховьев реки. Всего больше падают метлы перед восходом; появляется же метла за час до заката, а к 6 часам утра летающей уже не видно. Большая часть метлицы падает в воду и делается добычей рыб, для которых она составляет самую лакомую пищу, так что они нередко объедаются ею и умирают. Рыба, пойманная во время главной валки метлицы, очень скоро снет, покрывается красными пятнами, и мясо ее всегда гораздо рыхлее и безвкуснее обыкновенного. Это не мешает, разумеется, рыболовам ловить ее в огромном количестве как в сети, так и на удочку. Ни на какую другую насадку рыба в это время почти не берет, даже на рака (тем более что тогда, обыкновенно в июле, линючие раки встречаются реже), потому что ночью держится близко от поверхности, а на день, наевшись до отвала, уходит вглубь и лежит там, почти не двигаясь, до заката.

Как только появится метлица в большом количестве, рыбаки делают запасы ее для привады и насадки. Наловить ее можно очень много, махая сачком (или из кисеи), даже мокрым решетом. Другие добывают метлу, плывя ночью в лодке и махая пучком зажженной лучины; обожженные насекомые падают в лодку на разостланное холстинное покрывало. Еще лучше и удобнее делать для этой цели так называемые заплывы. В берег или в вершину язка (см. далее) укрепляют длинное бревно; к противоположному концу бревна привязывается веревка, бревно заводится несколько наискось против течения и удерживается в таком положении веревкой. К этому заплыву течением прибивает массу метлы, которая частью служит прикормкой непосредственно, частью собирается сачками — для ловли и привады, опускаемой на дно в нескольких мешках из рединки и меняемой ежедневно. Для насадки лучше употреблять метлу, только что пойманную сачком, так как она очень нежна и скоро портится. Впрочем, ее можно сохранять на льду в течение 2–3 дней, укладывая в мелкие корзины или, еще лучше, в луночки, делаемые во ладу. Многие делают большие запасы метлицы, высушивая ее в печи или на воздухе. Такая сушеная метла годится только для привады.

Удят на метлу преимущественно с берега или плотов, на местах с чистым хрящеватым дном, которое заблаговременно очищают от коряг и задевов. В высокое стояние воды замечено, что рыба берет лучше на песках и более мелких местах, поблизости от омутов и крутояров; в низкую воду, напротив, она берет б. ч. на самых глубоких местах. Так как на быстром течении ловить неудобно, то в таких местах весьма полезно устраивать язки или заязки (рис. 41). На Шексне язки делаются из 8 пар кольев, которые идут от берега вглубь, не совсем перпендикулярно к руслу, а несколько наискось против течения; каждая пара отстоит от следующей на аршин; последние три пары для большей крепости поддерживаются подпорками. Между кольями грузят до поверхности воды фашинник, ракитник, связанный снопами, так что образуется заводь, где рыба охотно задерживается, тем более что к язку прибивает много метлы и других насекомых.

Рыбы России. Том второй

Рис. 41. Язок и уженье на метлу.

Очевидно, что это сооружение может принести большую пользу рыболову только в реках с быстрым течением. В таких искусственных заводях обыкновенно ловят с поплавком, пуская насадку немного повыше дна, непременно с донной прикормкой из той же метлы. В местах с медленным течением в заязках нет особенной надобности, но здесь удобнее ловить без поплавка и грузила, так, чтобы насадка плавала поверху. Вообще во время падения метлы, когда вся рыба вечером, ночью и ранним утром держится у поверхности воды, уженье в наплавную, ловля на нетонущую насадку — нахлыстом должна быть добычливее уженья с грузилом. Надо полагать, что самоогружающиеся поплавки (см. «Голавль») окажутся здесь весьма полезными. Донные удочки при ловле на метлу почти вовсе не употребляются.

Вся снасть для уженья на метлу на Шексне, особенно в наплавную, делается гораздо тоньше, чем для уженья на рака. Удилище выбирается длинное и гибкое (березовое), леска не толще 6 волос, с тонким поводком и маленьким крючком, не крупнее 10-го номера. Поплавок тоже должен быть легок и чувствителен. Для ловли в наплавную, чтобы удобнее было закидывать леску, необходимо делать так называемый прививок. Насаживать метлу довольно трудно, так как она плохо держится на крючке. Лучше всего выбирать для насадки самцов, которые хотя и мельче самок, но тверже телом и прочнее. Обыкновенно насаживают по 2 штуки с хвостика, но можно также употреблять для насадки (особенно на крючки средних размеров при ловле с поплавком) небольшую щепотку метлы, обматывая и прикрепляя ее к крючку белым конским волосом или ниткой.

Нечего и говорить, что ловля на метлу в наплавную гораздо труднее ловли с поплавком. Всего более ловят на метлу лещей и язей. Местами вместо метлицы насаживают личинки ее, которые держатся крепче. Добыть их можно сколько угодно сачком из марли.

В конце июля или в начале августа, как только начнет наливаться овес, в некоторых местностях средней России употребляется особый способ уженья без поплавка — нахлыстом на молодой овес, до которого очень падка большая часть рыб, особенно же лещи, язи и голавли. Эта едва ли не самая трудная ловля может производиться только на небольших реках (скорее речках), имеющих голые берега, и не иначе как вдвоем, с помощником.

Удилище здесь должно быть легкое, тонкое, гибкое, но вместе с тем чрезвычайно упругое, так, чтобы могло сгибаться в кольцо и потом быстро выпрямляться. (Об уженьи нахлыстом и нахлыстовых удилищах см. «Форель», т. I, и «Язь»). Наилучшая длина его 6–6½ аршин. Складные удилища здесь не употребляются, а из цельных всего пригоднее березовые. Леска должна быть здесь очень длинная — от 6 до 10 сажен, смотря по ширине реки, в 3–9 волос, непременно волосяная и лучше плетеная, чем витая. Крючок — самых мелких номеров (№ 10–12), поводок — отборный конский волос или самая тонкая жилка (буйволов волос).

Для того чтобы иметь возможность забросить такую длинную и легкую леску, гибкости удилища бывает недостаточно, а потому конец лесы, который привязывается к удилищу, должен быть гораздо толще всей остальной части. Это достигается тем, что верхний конец лесы обвивают или оплетают несколькими такими же лесками. Этот так называемый прививок бывает толщиной вверху до 40–50 волос, а длиной от одного до 2 и более аршин, причем книзу постепенно утончается в виде круга. К удилищу он привязывается не как обыкновенная леска, а крепкими нитками, так что составляет как бы продолжение верхушки удильника. Вообще при ловле нахлыстом (на кузнечика, метлу, майского жука), когда употребляется леска гораздо длиннее удилища, прививок значительно облегчает закидывание и для малоопытных рыболовов даже необходим.

Самая ловля производится следующим образом. Прежде всего заблаговременно насмурыгивают в мешок овса, примерно восьмушку, и самые крупные зерна отбирают. Затем, часов в 7 пополудни, когда свалит жар, рыболов с удочкой и отборными овсинами отправляется на реку с товарищем-помощником, несущим мешок с овсом. Один из них переходит на другую сторону реки, причем рыболов должен стоять на низменном берегу, в расстоянии 100–200 или более шагов от помощника. Последний бросает горстями овес, стараясь забрасывать его на быстрину (иначе овес прибьет к берегу) через каждые 5 минут; овес этот доплывает до омута, против которого стоит рыболов; в скором времени находящаяся здесь крупная рыба, увидав плывущую приманку, начинает подниматься на поверхность и хватает овес, который обыкновенно тут несколько задерживается. Как только рыба начала болтать, т. е. хватать зерна, рыболов ловким движением закидывает леску так, чтобы отборная овсина, насаженная на крючок, тихо, без шума, легла в середину или в передних рядах плывущего овса, и тихо вдет вниз по течению, до края омута. Необходимо, чтобы крючок весь был спрятан в овсине и вместе с тем чтобы жало его выходило совершенно свободно. Охотник зорко следит за своей овсиной и, лишь только схватит ее рыба, подсекает. Подсекать надо не сильно, чтобы не оборвать губы или поводка. Прежде чем тащить крупную добычу, разумеется, необходимо ее утомить; только когда она всплывет наверх, можно подтаскивать к себе леску и подсачить рыбу. Перезакидывая удочку, следует вытаскивать леску как можно осторожнее, чтобы не испугать рыбы, и забрасывать ее снова у верхнего края омута. Перед закатом, когда охотник уже не может видеть своей овсины, ловля кончается.

Охота эта бывает иногда очень добычлива и по качеству и количеству рыбы, но она требует острого зрения и большой ловкости для закидывания длинной лески. Когда овес созреет, рыба уже неохотно берет на него, и уженье на овес кончается.

Мясо леща имеет более или менее желтоватый цвет и довольно вкусно, хотя и очень костляво. У очень крупных лещей оно, впрочем, уже несколько приторно, грубо и жестко. В продажу идет частью свежая, частью мороженая и вяленая рыба и в средних губерниях и в Малороссии имеет отличный сбыт, так как очень уважается простым народом. Свежие лещи ценятся довольно дорого — до 30 и более коп. за фунт, немного дешевле судаков. В жаркое время лещ скоро засыпает, но в холодной воде или в снегу, особенно если ему, как это делают в Германии, положить в рот кусочек хлеба, смоченного водкой, он легко проживает несколько часов и может быть перевезен на довольно значительное расстояние. Этим иногда пользуются для пересадки его в пруды и озера, но для последней цели гораздо проще и целесообразнее другое средство, употребляемое при пересадке и весьма многих других карповых рыб: достаточно набрать травы, в которой лещи выметали икру, и перевезти ее в бочке с небольшим количеством воды, для того чтобы лет через пять лещи развелись в изобилии. Заметим также, что в последнее время вошла в употребление икра этой рыба и под названием красной икры теперь служит уже предметом довольно значительной торговли. Главным образом она идет в юго-западные губернии и Дунайские княжества, но ее можно иметь и в столицах, где она потребляется в большом количестве простонародьем, в закусочных, но только во время постов. Красная икра очень дешева (кажется, коп. 5 фунт), и я рекомендую ее вниманию рыболовов-охотников в качестве превосходной прикормки, самостоятельной или в смешении с другими съедобными веществами.

СЫРТЬ.

Abramis Vimba. [66]В западной и северо-западной России — сырть, сыреть; в Волхове тоже — сыртина, сыртинка; в Пскове и Дерпте неправильно — подуст, а в Могилеве на Днестре — кефаль; местами — щеберка; в южной России — рыбец, рыбчик, иногда — селява (?). В Польше — церта, подлуства, подлусква, кобыла (?), цирта, цирфка; в приток. Вислы — чаровница. У русинов — синохуба, сынохуб. У эстов — вимб-кала, вемкала, вимба; финск. — сулкава; латышек. — вимба, себрис, шауна, цьивс-цирта, коржис.

Рыбы России. Том второй

Рис. 42. Сырть.

Сырть, иначе рыбец, имеет весьма важное значение для жителей западной, юго-западной и отчасти южной России; но на севере, равно как и в бассейне р. Волги, он никогда не встречается, и Паллас, вероятно, смешал его с воблой (см. «Плотва»). Из последующих исследователей Волги никто не упоминает об рыбце, хотя и нельзя отрицать возможности перехода его в Волгу через каналы. В Сибири его также нет, хотя Валансиен и утверждает, что он получил эту рыбу из Оби. Вероятно, он смешал его с сырком.

Вообще родина рыбца — Средняя Европа. Его вовсе нет во Франции и, по-видимому, в Испании и Италии; но он довольно обыкновенен во всей Германии и Австрии, даже Англии и Швеции. В России сырть достигает северной границы у истока Свири и уже не встречается в Онежском озере; в вершине Финского залива, в южной части Ладожского озера, также в Неве, Нарове и особенно в Волхове она принадлежит к довольно обыкновенным рыбам и заходит отсюда в Мету, а быть может, и в верхнюю Волгу. В Ладожском озере, однако, не доходит до Кексгольма, а в Ботническом заливе Биорнеборг служит самым крайним пределом ее распространения. В остзейских губерниях, в северо-западном крае, Польше и юго-западной России сырть уже весьма многочисленна, особенно в Днестре и Буге; в Днепре она попадается реже и выше порогов бывает уже в небольшом количестве, хотя доходит до Смоленска. Еще реже рыбец заходит в Дон, но, несмотря на это, в Кубани ловится в очень большом количестве. Кроме того, сырть водится в некоторых больших озерах северо-западной России, напр. в оз. Ильмене, преимущественно в северной его части, куда заходит в небольшом количестве из Волхова.

Рыбы России. Том второй

Рис. 43. Глоточные зубы сырти.

По своему удлиненному, выдающемуся носу, который совершенно прикрывает рот, сырть легко отличается от всех других рыб, и ее можно смешать только с подустом, который действительно представляет с ней некоторое сходство. Но подуст гораздо уже рыбца, имеет совершенно другой цвет и узкий заднепроходный плавник (с 15 лучами, у сырти 21–25); притом рот у подуста, будучи раскрыт, имеет не круглую, а четырехугольную форму, брюшина черноватая и чешуя крупнее. Цвет сырти значительно изменяется по временам года. Весною, пред метанием икры, она принадлежит к числу наиболее красивых наших рыб: вся спина делается у нее чёрною, середина брюха и нижние плавники — красными, а у самцов в это время на голове, жаберных крышках и по краям чешуй развиваются маленькие зерновидные бородавочки. Осенью и зимою спина у рыбца голубовато-серая, брюхо серебристо-белое и нижние плавники бледно-желтоватые. По всей вероятности, т. н. лещ-черноглазка (Abramis melanops [67]), открытый Нордманом в крымских реках (Салгир), не составляет особого вида, а только видоизменение обыкновенного рыбца. Он отличается более коротким и менее выдающимся носом, более узким туловищем, черноватою головою и тем, что на спине его тянется более или менее ясная темная полоса, а плавники, кроме заднепроходного и грудных (белых), имеют черную оторочку. Ростом он редко бывает более фута. По свидетельству некоторых, бывает также помесь сырти с густерой. Нередко рыбец представляет более или менее значительные уклонения в цвете, форме плавников и т. п. Так, напр., у северной сырти заднепроходный плавник заметно вогнутее, чем это представлено на рисунке.

Сырть хотя заметно крупнее всех нижеследующих видов лещей, все-таки редко бывает более 7–9 вершк. и 2–3 фунт, веса; впрочем, по свидетельству псковских рыбаков, попадаются сырти и в 5 фунтов, но такие составляют уже большую редкость. Эта рыба очень проворная и бойкая: в реках она всегда придерживается быстрой воды и охотно держится на перекатах; вообще она любит свежую холодную и чистую воду, чем отчасти объясняется ее отсутствие в реках Волжского бассейна. Она не боится, однако, солоноватой воды и весьма охотно живет в устьях рек и в больших лиманах, особенно осенью. Пища рыбца состоит исключительно из различных насекомых, рачков, червей, моллюсков, реже питается он водяными растениями.

Сырти нерестятся сравнительно поздно — на юге в мае, а в северо-западных губерниях — в конце этого месяца или в начале июня [68]. Перед этим, раннею весною, они собираются в многочисленные и очень густые стаи и из озер, речных устьев иногда идут очень далеко вверх по рекам, так что могут быть причислены к проходным рыбам. Икру мечут они всегда в самом русле в глубоких местах с каменистым дном, на довольно быстро текущей воде; нерест продолжается обыкновенно две недели и, по-видимому, производится только ночью. Икра рыбца довольно мелка (с маковое зерно) и довольно многочисленна: в полутора-фунтовой самке насчитывается до 30 тысяч яичек [69]. Икра рыбцов прикрепляется всегда к камням, об которые они трутся, и через это, понятно, подвергается гораздо меньшим случайностям и нападениям других рыб, также водяных птиц, чем у рыб, мечущих в траве и на неглубоких местах.

Самые подробные сведения об образе жизни рыбца, хотя и довольно разбросанные, мы встречаем у Терлецкого, который наблюдал рыбца в Зап. Двине и Немане. Судя по его описанию, сырть названных рек во многих отношениях отличается от сырти южной России и даже других местностей северо-западной России. «Сырть, — говорит Терлецкий, — рыба речная, по крайней мере в Западно-Двинском и Неманском бассейнах; она в озерах не встречается. Как для стоянки, так и ходов летом избирает весьма прихотливые, особенные места, которые определить бывает весьма трудно. Преимущественно держится на воде ходовой, с дном, устланным крупным жвиром или мелким камнем, с различной глубиной. При высоком подъеме воды, впрочем, держится берега и заходит в заводи. Она как дома, так и в походах, которые совершает чаще других речных рыб, постоянно придерживается стада. Самые стада сырти довольно строго группируются по одновозрастности, и в косяках старых или средневозрастных редко встречаются молодые особи и наоборот. Маленькие сыртинки, до двух лет, удалившись на глубокие быстрины, постоянно копаются в песке и между камней, разыскивая яички и личинки водных насекомых, которыми и питаются. Поэтому не только поймать, но и встретить юных рыбок сырти редко удается [70].

Сырть бросает икру в конце июня или в начале июля месяца. Ни одна рыба пресных вод не приготовляется к этому торжеству так, как щука или подуст (сырть). Еще недели за две до течки подуст начинает окрашиваться и становится пестрее, блестящее и красивее. Обыкновенно бело-серебристый цвет его чешуи принимает оттенок нежно-палевого и бледно-розового цвета с золотистыми отливами около краев жабр и при соединении плавников.

В Западной Двине замечателен особый ход подуста во время цвета черемухи, во время выколашивания ржи и цвета малины. Велика ли, мала ли вода— подуст поднимается в это время в большие притоки Западной Двины. Надо заметить, что эти подъемы предпринимают сначала малого возраста подусты, потом, во время выколашивания ржи, средние и цвета малины — самые крупные. Говорят: «вдет подуст— черемховка, малиновка или путевица». Предполагают, что подуст, приготовляясь к будущему метанию икры, отыскивает себе заблаговременно удобнее для этого место и, как бы ознакомившись с ним, уходит тотчас назад, так что самый ход продолжается только несколько дней.

Подуст для нереста не собирается в стада, а, оставшись в тех самых больших или меньших станичках, в которых его застала (?) самая икра, сначала бродит, отыскивая нерестовые места, а затем, стеснившись за большим камнем, через который, переваливаясь, течение образует падающий каскад, подуст, один за другим, беспрестанно выпрыгивает на самый камень, как бы желая через него переметнуться. Радужные металлические спинки их блестят на солнце, то выдвигаясь, то исчезая в падающей воде, и быстрые взмахи хвостом взметывают беспрестанно светлые вертящиеся струйки. Обыкновенно подуст бросает икру и молоки в течении быстром, каскадном, которое тотчас же их и уносит вниз по течению. Отыскивая удобные места для нереста, подуст нередко заходит в большие притоки рек в значительных станицах, где его и ловят жаками (жохами, мордами), поставленными на быстром месте. Чтобы жак не был так заметен и чтобы образовать около него хотя небольшой каскад, который в это время так привлекает подуста, его обыкновенно оттеняют довольно густо хвоею (?) из ветвей, покрытых листьями или иглами».

Об уженьи рыбца нам известно еще очень мало, хотя местами, напр. около Ковно, он составляет чуть ли не главный объект ловли удочкой, так как ценится в свежем виде около 20 к. штука. Мы имеем только отрывочные и неясные сведения о сырти в северо-западном крае и в Смоленской губ., но до сих пор ни один из киевских рыболовов-охотников не сообщал о том, как ловят эту рыбу на нижнем Днепре.

Ловят рыбца весною и летом, реже осенью, когда он лучше берет в озерах, куда, вероятно, уходит зимовать, чем в реке. В Западной Двине (Терлецкий) он начинает брать с весны (до нереста) на песчаных местах, на донную удочку; летом — на более глубоких, становых или ходовых местах, которые надо отыскать, для чего требуется большое искусство и опытность; в таких местах устраиваются заязки, задерживающие течение и позволяющие ловить с поплавком. В верхнем Днепре (Корде) сырть ловят больше с лодок или плотов на быстрых, но не особенно глубоких местах (около 2 арш.) на поплавок. Лучшее время дня для уженья — раннее утро и к вечеру. Удят на донную с довольно тяжелым грузилом, сообразно течению (Неман, Зап. Двина), особенно весною; также (в Смоленской губ.) на легкие, довольно длинные удочки с небольшим поплавком, грузилом, тонкой и притом короткой (?) леской, так, чтобы расстояние от конца удильника до поплавка не превышало аршина; небольшой крючок с насадкою должен плыть на вершок от дна [71]. В Западной Двине во время падения метлицы, что бывает в конце июля и в начале августа, сырть ходит поверху и ее ловят на метлику, вероятно, без грузила и поплавка, забрасывая удочку около заязка. Насадкой служит чаще всего червь; в Ковно обыкновенно насаживают на крючок кучу навозных червей, а также, кажется, ловят и на личинку мошкары (Phiyganea) — шиворотку. Лучшей насадкой считается раковая шейка, но в верховьях Днепра ловят сырть преимущественно на муравьиные яйца, насаживаемые по 3–4 на крючок (вероятно, не крупнее 10 №). В Германии (Rii-hlich) рыбцы хорошо берут также на печень, нарезанную в виде червяков в 8 сантиметров длиною, но эта насадка вряд ли прочно сидит на крючке, особенно на быстрине; для прикормки же печенка весьма целесообразна, особенно за неимением червей. На хлебные насадки рыба эта вовсе не клюет, хотя на Днепре (Корде) обязательно употребление прикормки из конопляных выжимок, которые кладутся в редкий мешок или частую сетку и с бечевкой опускаются на шесте в воду (с плота или лодки) так, чтобы мешок не доходил до дна на вершок. Вероятно, рыбец привлекает здесь главным образом запахом прикормки. На удочке сырть ходит несравненно бойчее леща одинакового веса (и сильнее даже подуста) и не так скоро утомляется, но вне воды снет скорее последнего.

Из сказанного можно заключить, что уженье рыбца имеет довольно много общего с уженьем подустов, а потому следовало бы попробовать ловить его «в проводку» и «на пробочку» (см. «Язь») или — еще лучше — нотингэмским способом (см. «Усач»). Несомненно также, что гораздо удобнее будет ловить эту рыбу на мотыля, который встречается чуть не во всех реках и прудах, хотя не везде его знают и умеют добывать (вымывать из ила), а для прикормки употреблять глину с замешанными в ней мотылями или же муравьиными яйцами.

По вкусу мяса сырть принадлежит к лучшим и наиболее ценным карповым рыбам. Мясо ее очень бело, нежно, сочно и, прокопченное, мало уступает в достоинстве и цене шемае; в Днепре она обыкновенно ценится почти наравне с вырезубом, а на Немане, как сказано, свежий рыбец (около фунта на круг) продается на месте по 20 к. за штуку.

Во время нереста производится главная ловля сыртей — частью неводами, частью плавными сетями [72]. В остальное время года они крайне осторожны и редко попадают в сети (исключительно плавные), и то только в озерках и устьях рек, куда они возвращаются, выметав икру, притом почти всегда по ночам. В Днепре, также у Таврического берега для рыбца очень часто устраивают искусственные нерестилища, т. н. гребли, т. е. искусственные каменные гряды. Кучи камней в виде небольшого мыса, выдающегося на сажень или полторы в глубь реки, наваливаются у крутого берега, где глубина достигает трех сажен и куда прибивает течение. Чтобы эту кучу не размыло, по концам ее вбивают несколько тонких свай и переплетают хворостом. Во время нереста не гребле расстилают сеть, т. н. хватку. Иногда на одной гребле налавливается от четырех до пяти тысяч штук рыбца, и, несмотря на то, надо признать этот лов одним из наиболее безвредным, так как часть рыбы всегда успевает выметать икру в описанном искусственном нерестилище.

Самый значительный лов сырти производится в Азовском море и устьях Кубани, откуда под названием рыбца развозят ее в вяленом или копченом виде (причем иногда распластывают пополам) во всей южной России. Очень может быть, что и самое название сырть, сыреть произошло от того, что мясо этой рыбы очень сочно — сыро.

СИНЕЦ.

Abramis ballerus [73]. В южной России — синец, иногда — синьга, на Суре иногда тоже — синтепа; в Никополе — кривохвостый (?) синец; в Нов. Ладоге и по Волхову — сопа, сопняк, сопинка, сапа, голуха, гладушка; на Ильмене — сопинка; в Орле — пучеглаз; от Вышнего Волочка до Ржева (на Волге) — сопа; в Казанской — синец, синчик, сопа; местами — волжский лещ и ширманчик, в Саратовской губ. также — сопач; в низовьях Волги — сапа; в Польше — блея, блик, блеяк; у эстов — абба-кала; латышек. — турбала, дурба, дуре, дурбала, дурро; калм. — толбонг.

Рыбы России. Том второй

Рис. 44. Синец.

По всей вероятности, название «синец» придается этой рыбе потому, что она заметно синеватее прочей бели. Синец легко отличается от других сродных с ним рыб своим необычайно длинным заднепроходным плавником (содержащим от 40 до 44 лучей), мелкой чешуей, также заостренным рылом и несколько обращенным кверху ртом. Кроме того, он еще сильнее сплющен, чем все другие виды лещей; в особенности хвостовая часть так тонка у него, что просвечивает насквозь; глоточные кости замечательны у него тем, что отростки их очень вытянуты, длинны, узки, и иногда бывает, что на одной стороне их находится пять глоточных зубов, а на другой — только четыре. Цветом синец сверху синий с зеленоватым отливом; бока и брюхо серебристо-белые с мелким желтоватым или красноватым оттенком; непарные плавники бледно-серые, грудные — желтоватые и тоже с черноватой каемкой. Обыкновенная величина его менее фута и около фунта, но иногда он достигает 2 фунтов веса, а в низовьях южных рек, например в Волге и Урале, даже 3–4 фунтов.

Распространение синца в России значительно обширнее распространения сырти. Он встречается в реках, впадающих в Немецкое, Балтийское, Черное, Азовское и Каспийское моря, а также в малосольных частях самих морей, так, например, в Рижском и Финском заливах Балтийского моря, в Одесском заливе Черного моря, в северных частях Азовского и Каспийского морей. Совершенно недостает этой рыбы в водах Беломорского и Аральского бассейнов, а также, сколько известно, в Закавказском крае. В России синец достигает своей северной границы в Петербургской губ., не доходя до озер Ладожского и Онежского [74], в реках Финляндии его тоже нет, но он водится в Швеции и большей части Средней Европы, за исключением Голландии и Баварии. Во Францию, Испании, Италии, а также в Англии синца нет вовсе.

Рыбы России. Том второй

Рис. 45. Глоточные зубы синца.

Синец — рыба вполне речная, а потому очень редко встречается даже в больших проточных озерах. Впрочем, по свидетельству академика Бэра, в начале нынешнего столетия он был чрезвычайно многочислен в Чудском озере, из которого исчез только в пятидесятых годах. В настоящее время, сколько известно, он встречается только в Ильмени, но в большом количестве. В небольших реках, также в верховьях, где лещ еще довольно обыкновенен, он уже не водится, разве сюда заходит случайно весной. Так, в Оке под Орлом синец появляется, подобно сомам и чехони, случайно и годом, во время сильного разлива [75]. В наибольшем количестве эта рыба встречается, кажется, в устьях Волги и Урала и на взморье, почему может быть отнесена к проходным рыбам. Сравнительно с другими лещевыми рыбами в низовьях Волги сапа самая многочисленная; за ней следует лещ, затем густера, количество которой вдвое менее леща и, наконец, белоглазка (глазач). Здесь синец держится или в самом русле реки, или в т. н. чернях, т. е. у морских берегов; в ильменях и заливных озерах он бывает только весною до тех пор, пока вода не пойдет на убыль, почему его никогда не удается ловить в запираемых старицах. Но вообще он большею частью придерживается берегов или предпочитает тихую не быструю, хотя и глубокую воду, где и отыскивает себе насекомых, червяков; иногда питается и травой.

В Волгу со взморья синец (называемый здесь обыкновенно сапой) трогается очень рано, так что главные массы его тянутся обыкновенно вслед за воблою (морскою плотвою), в марте, почему ловцы говорят, что весной впереди всей рыбы вобла и сапа. Мечет икру сапа здесь одновременно с воблой и лещом — во второй половине апреля, как и в южной России, но в средних губерниях нерест ее бывает значительно позднее — в мае и даже в начале июня. В низовьях Волги сапа мечет икру преимущественно в ильменях и на разливах, а на средней Волге— в русле и притом на довольно быстром течении. Косяки мечущей рыбы в Волжской дельте бывают так велики и набивается ее в ильмене так много, что человеку нет возможности перейти вброд через те места, где она играет. В это время у самцов почти все плавники покрываются как бы черными точками, а на чешуях у заднего прохода замечаются роговые широкие сплюснутые бородавки. Икру выметывает синец таким же способом, как и лещ; затем (в низовьях) уходит в реку и в черни, а часть выклюнувшейся молоди остается в ильменях. По наблюдениям В. Е. Яковлева, у которого мы заимствуем все сведения, относящиеся к нижней Волге, пребывание в реке или ильмене имеет огромное влияние на рост рыбы: годовые особи сапы, попадающиеся в мае по ильменям и канавам для орошения садов, имеют в длину около 10 сантиметров, речные же экземпляры достигают через год половины нормальной величины, т. е. 20 сантиметров и даже несколько более. У самки, не особенно крупной (в 37 сантиметр.), высчитано более 76 000 икринок, так что эта рыба по своему плодородию несколько уступает лещу. На средней Волге ход синца начинается, наоборот, позднее всех рыб, и появление его здесь в большом количестве считается признаком, что лов хорошей рыбы уже кончился.

На нижней Волге всегда замечается еще другой осенний ход сапы, который иногда бывает еще значительнее весеннего. Начиная с конца лета и во всю осень сапа со взморья, куда она удалилась после нереста, сопутствуемая, вероятно, молодыми, еще не метавшими икру особями, вдет в реку на зимовку. Замечено, что осенью косяки ее двигаются следом за чехонью, с которой вместе и заходят на глубокие места, под затонами и ярами, где течения почти нет; на среднем течении Волги большие зимние становища сапы замечаются очень редко, но в Урал, ревниво оберегаемый казаками от всего, что, по их мнению, может помешать ходу рыбы в реку на зимовку, синец поднимается в большом количестве очень высоко. Здесь, по свидетельству Северцова, синцы часто встречаются зимой вместе с красной рыбой. Впрочем, и в низовьях Волги рыба эта лежит на ямах не особенно крепко и уже при легких морянах (морских ветрах, нагоняющих воду) начинает бродить по реке, поднимаясь исподволь вверх.

В Астраханской губернии, а тем более в Уральской области сапа в свежем виде в пищу не употребляется, да и в торговле лишь недавно получила некоторое значение. Лет тридцать-тридцать пять назад она шла исключительно на жиротопление, которое производилось, как всегда, осенью, так как в это время года вся вообще рыба жирнее и нет такого горячего лова, как весной. Из 42 пудов сапы получался только пуд жира хорошего качества; операция эта за своею невыгодностью, а также вследствие увеличившегося спроса на дешевую рыбу теперь уже давно оставлена, и сапа в большом количестве вывозится из Астраханской губ. в сухом виде (карбовкой) и малосолом, а также мороженою — зимой. Карбовка продавалась (в 1880 г.) до 5 руб. за тысячу, а малосоль — от 7 до 8 р. В Казанской и Рязанской (на р. Проне) губерниях синца начали солить, а также коптить еще ранее, чем в Астраханской. Количество вывозимой с низовьев Волги сапы в 1873—74 году только в соленом виде доходило до 10 миллионов штук (80 000 пудов), и вообще количество этой рыбы, обращающейся в торговле, следует принять до 20 миллион. штук.

Об уженьи синца почти ничего неизвестно, кроме того, что он изредка попадается в тех же местах, где и лещ, и на те же насадки и что клев синца почти не отличается от клева леща. Было бы весьма желательно, чтобы саратовские и другие рыболовы-охотники средней и частью нижней Волги дали об уженьи этой рыбы хотя бы некоторые сведения.

ГЛАЗАЧ.

Abramis Sapa [76]. В ст. Романовской (Тверск. губ.) — косой удебок; на Белоозере — шаматра; на Волхове — клепец; в Угличе, Рыбинске и Мологе — глазач; на Шексне — гарабарка; в Плесе — глазунья; в Кинешме — глазуха; в Юрьевце — глаз, глазок; в Ярославле — трощадь; в Костроме и в других местах по Волге — сопа или сапа, иногда (в Тверской губ., на Оке и Каме) неправильно — синец, синьга, синюха; в Твери также — сухоребрица; в Вышнем Волочке — белоглазая плотва; в Казанской губ. — глазач, сапа; в Астрахани — белоглазка, глазунья, сапа; по р. Самаре — лобан, лобан; на Днепре и почти во всей южной России — клепец, клепчик, реже — пучеглаз, пучеглазик; на Дону — клевца, клевец. Калм. — цекир-цаган. Назв. АЬг. Sapa, данное Палласом, следовало бы изменить, так как сапою называется большею частью не этот вид, а АЬг. ballerus.

Рыбы России. Том второй

Рис. 46. Глазач.

Очень большие и выдающиеся глаза с серебристой радужиной составляют главный признак этой небольшой рыбы, которая по форме тела и чрезвычайно длинному заднепроходному плавнику всего более подходит к синцу, но легко отличается от последнего также более крупною чешуею и толстым, тупым носом. Глазач очень сплюснут с боков, так что вышина его тела в четыре раза более толщины; нос у него немного выдается над ртом, несколько обращенным книзу; диаметр глаза равняется одной трети длины головы; в заднепроходном плавнике 40–43 луча. Цветом он тоже подходит к синцу: спина у него красновато-бурая с сильным голубым отливом; бока туловища и брюхо серебристо-белые; все плавники серовато-белые, к вершине черноватые. Величиною глазач даже уступает последнему и обыкновенно имеет не более одного фута длины и одного фунта веса; только в очень редких случаях достигает он 2½ фунтов.

Эта рыба принадлежит исключительно России, притом средней и южной. Вне ее пределов она изредка встречается только в Пруте и Дунае, а во всей остальной Европе ее нет вовсе. Всего обыкновеннее глазач в Волге и ее притоках и, вероятно, в Урале, еще довольно многочислен (?) в Дону; в реках Черноморского бассейна — в Днепре, Днестре, Буге, также в главных притоках их — Припяти, Псле и проч. — глазач встречается уже довольно редко; в Днепре, например, попадается немного чаще рыбца и вырезуба. По свидетельству С. Н. Алфераки, глазач вовсе не встречается в Азовском море. В реки Балтийского моря эта рыба, вероятно, успела проникнуть лишь в очень недавнее время. Три рыбака единогласно утверждали проф. Кесслеру, что в р. Тигоде, левом притоке Волхова, живет рыба, очень сходная с синцом и отличающаяся от него толстым рылом, большими глазами, и называли ее клепцом. По исследованиям Варпаховского, глазач появился в Волхове в начале 60-х годов из Волги через Тверцу и Мету, но встречается в Волхове еще в незначительном количестве, В Волжском бассейне глазач водится в большом количестве, начиная почти от истоков Волги, именно озера Селигера, также во всех главных и второстепенных притоках, а кроме того, в ближайших частях Каспийского моря. Уже в Казанской губ. глазач водится в большем количестве, чем сапа, т. е. синец (Abr. ballerus). В последнее время он был найден также в Туркестанском крае, именно в низовьях Сырдарьи, почему, а также по аналогии с Каспийским, надо полагать, что он живет и в Аральском море. В Сибири глазач вовсе не встречается.

Рыба эта обыкновенно придерживается быстротекущей и глубокой воды и потому не встречается в небольших речках и заливных озерах; в нижней Волге она тоже живет исключительно в протоках и никогда не заходит в ерики и ильмени. Летом пучеглазы собираются в огромном количестве на взморье и в «чернях», осенью идут отсюда на зимовку в Волгу; этот осенний выход, по-видимому, значительнее весеннего. Вероятно, прозимовавшие глазачи весной идут далее вверх и, выметав икру, снова возвращаются в устья реки и в «черни». В верховьях Волги эта рыба встречается, однако, круглый год.

Рыбы России. Том второй

Рис. 47. Глоточные зубы глазача.

Пища глазача состоит из насекомых, червей и моллюсков, особенно маленьких двустворчатых раковин из рода Cyclas. Нсрест его в южной России начинается в конце апреля и первой половине мая, в низовьях Волги даже в середине этого месяца, а в средней России — в последних числах мая. По наблюдениям Рузского (в р. Свияге), глазач нерестится несколько позднее леща. Вероятно, местом нереста он выбирает наиболее глубокие и быстрые места реки и мечет икру огромными стаями [77], но вообще как нерест, так и образ жизни этой рыбы еще весьма мало известны, тем более, что глазач, подобно синцу, принадлежит к самым малоценным рыбам. Впрочем, по вкусу мяса он стоит несколько выше последнего, зато портится скорее других карповых рыб. В нижней Волге им обыкновенно вовсе пренебрегают, и потому главный лов его производится в средней и верхней Волге, где он, по-видимому, водится в большем количестве, чем синец. Весною в особенности глазачи встречаются здесь такими огромными табунами, что нередко случается захватить неводом в одну тоню по нескольку тысяч штук.

На удочку попадается довольно редко, исключительно после нереста — в июне. Клев ее сходен с клевом леща, т. е. глазач также утаскивает поплавок в сторону. Удят его обыкновенно со дна, на червяка.

ГУСТЕРА.

Blicca bjorkna [78]. Почти во всей России — густера или густыра; в Малороссии — плоскиря (то же в Воронежск. губ.), плоскирка, плоскушка, или ласкиря, ласкирка, мелкая — лупирка, местами — кругляк. В Пскове — беребера, биребра, беребра; в Дерпте — перебра; по Нарове также — морда, быстеря; иногда неправильно — плотва, подлещик; на Зап. Двине — лётка; в Витебской губ. — густерина, подлещик; на Суне (Онежское оз.) — лопарь; в Вытегре — латик, в р. Водле — парик, в р. Ковже — реста и местами (в Олонецк. г.) — тарабашка (Петров); во Владимирской губ. — карэоха (Даль) и казоха; на Оке (Коломна) — кресня; на Клязьме — лопырь; на Суре — калиновка; местами — бережных, таловирка (на Дону); на Исети — чиклея (?); на Нижней Волге от Самары неправильно — тарань, иногда — плотва; в Цареве — горбыль; в Гродненской губ. — бержела, в Польше (Варшава) — крумпья; также — гущера, лещик, бжела, подлещик; тоже (по Бснеке) — пицуш: в верх. Вислы — клапка, клепка, кромп. Лит. — плакис; финск. (Сердоболь) — лоппери (отсюда — лопарь, см. в.), ва-ролайнен; у эстов — нуро-кала, латтикас-хора-пойг; у ижоров — лат-тика; латышек. — плиухшки; тат. — тром; калм. — хадрик (Гмелин), даара, дарахан; черем., каз. — талдаш.

Рыбы России. Том второй

Рис. 48. Густера.

Густера отличается от вышеописанных видов лещей исключительно числом и расположением глоточных зубов, которых находится с каждой стороны не по пяти, а по семи и притом в два рада. Формою тела она весьма похожа на молодого леща или, вернее, подлещика, но имеет меньшее число лучей в спинном (3 простых и 8 ветвистых) и заднепроходном (3 простых и 20–24 ветвистых) плавниках; кроме того, чешуя у нее заметно крупнее, а парные плавники имеют красноватый цвет. Тело густеры сильно сплющено, и вышина его составляет не менее трети всей длины его; нос у нее тупой, глаза большие, серебристые; спина голубовато-серая, бока туловища голубовато-серебристые; непарные плавники серые, а парные при основании красные или красноватые, к вершине темно-серые. Впрочем, эта рыба, смотря по возрасту, времени года и местным условиям, представляет значительные видоизменения.

Густера никогда не достигает значительной величины. Большею частью она бывает не более одного фунта и менее фута в длину; реже попадаются полутора- и двухфунтовые, и только в немногих местоостях, например в Финском заливе, Ладожском озере, она доходит весом до трех фунтов [79].

Эта рыба имеет гораздо более обширное распространение, чем сырть, синец и глазач. Густера встречается почти во всех странах Европы: Франции, Англии, Швеции, Норвегии, во всей Германии, Швейцарии, и ее нет, кажется, только в Южной Европе. Во всех же вышеозначенных местностях она принадлежит к весьма обыкновенным рыбам. В России густера водится во всех реках, иногда даже речках, также в озерах, особенно в северо-западных губерниях, и проточных прудах; в Финляндии она доходит до 62° с. ш.; встречается и в северных частях Онежского озера, а в северной России идет еще далее — до Архангельска. В Печоре ее, кажется, уже нет, а в Сибири она была найдена только недавно (Варпаховский) в р. Исети, притоке Тобола. В Туркестанском крае густеры нет, а в Закавказье она до сего времени найдена была в устьях Куры и в оз. Палеостоме, у берегов Черного моря.

Густера — рыба вялая, ленивая и, подобно лещу, любит воду тихую, глубокую, довольно теплую, с иловатым или глинистым дном, почему очень часто встречается с этим последним. Она долго живет на одном месте и всего охотнее держится у самых берегов (отсюда французское название ее — la Bordeliere и русское бережник), особенно в ветер, так как валы, размывая берега, а на мелких местах самое дно, обнаруживают различных червяков и личинок. В небольшом количестве она, по-видимому, держится в устьях рек и на самом взморье, как, напр., в устьях Волги и в Финском заливе между Петербургом и Кронштадтом.

Рыбы России. Том второй

Рис. 49. Глоточные зубы густеры.

Весною [80]и осенью густера встречается чрезвычайно густыми стаями, откуда, конечно, и произошло ее общеупотребительное название. Впрочем, она редко совершает очень дальние странствия и почти не доходит, например, до среднего течения Волги, где живет уже своя, местовая, густера. Вообще главная масса этих рыб скопляется в низовьях рек, в море, и, подобно весьма многим другим, она совершает правильные периодические движения: весною идут вверх для нереста, осенью — для зимовки. Входя осенью на зимовку, они ложатся на ямы под перекаты такими большими массами, что в низовьях Волги случается в одну тоню вытаскивать до 30 тысяч штук. Пища густеры почти одинаковая с другими водами лещей: она кормится исключительно тиною и заключенными в ней мелкими моллюсками, рачками и червяками, чаще всего мотылем, но также истребляет и яйца других рыб, особенно (по наблюдениям Блоха) икру красноперки.

Нерест густеры начинается очень поздно, б. ч. по окончании нереста леща — в конце мая или в начале июня, на юге несколько ранее. В это время чешуя у нее изменяется в цвете, и парные плавники получают более яркий красный цвет; у самцов, кроме того, на жаберных крышках и по краям чешуй развиваются маленькие зерновидные бугорочки, которые потом опять исчезают. Обыкновенно мелкая густера мечет икру раньше, крупная позже. В Финском заливе иные рыбаки отличают две породы густеры: одна порода, по их словам, бывает мельче, светлее, нерестится раньше и называется троицкою (по времени нереста), а другая порода — значительно крупнее (до 3 фунтов), темнее цветом, нерестится позднее и называется ивановскою. По наблюдениям же Блоха, в Германии сначала мечет самая крупная густера, через неделю или Девять дней — мелкая. Местом нереста густера выбирает травянистые и мелкие заливы и выметывает икру чрезвычайно шумно, подобно лещу, но несравненно смирнее его: в это время иногда даже случается ловить ее руками; в морды же, крылены и бредни ее ловят тоща пудами. Нерестится она обыкновенно с заката до десяти часов утра, и каждый возраст кончает игру в 3–4 ночи, но если помешает холодная погода, то в один день. В самке средней величины Блох насчитал более 100 тыс. икринок. По Зибольдту, густера становится способной к размножению очень рано, еще не достигнув 5 дюймов длины, так что надо полагать, что она нерестится по второму году.

Главная ловля густеры производится весною — неводами, но в низовьях рек, особенно на Волге, еще больший лов этой рыбы бывает осенью. Густера вообще принадлежит к малоценным рыбам и редко приготовляется впрок, разве когда ловится в очень большом количестве. Соленая и вяленая густера на нижней Волге идет в продажу под названием тарани; в остальном Поволжье она б. ч. предается в свежем виде и имеет только местный сбыт. Впрочем, она весьма пригодна для ухи и в довольно большей чести в приволжских губерниях, где про нее сложилась поговорка: «Крупная густера вкуснее мелкого леща».

Рыбы России. Том второй

Рис. 50. Вся-рыба (Abramidopsis).

Где много густеры, там она очень хорошо вдет на удочку, особенно после нереста. Местами удят густеру обыкновенно на червяка, со дна, как и леща, и клев ее сходен с клевом последнего; густера даже еще чаще леща тащит поплавок в сторону, не погружая его, и часто сама себя подсекает. Это едва ли не самая смелая и надоедливая рыба, которая составляет чистое наказание для рыболовов, удящих с прикормкою. Замечено, что она лучше всего берет по ночам. По словам Поспелова, густеру на р. Тезе (во Владим. губ.) ловят будто бы на кусочки соленой селедки (?!). В Германии осенью она также хорошо вдет на хлеб с медом, а на Волге ее очень часто ловят и зимою из прорубей (на червя). Зимний клев густеры имеет обычный характер — она сначала дергает, затем слегка топит. Для ловли сомов, щук и крупных окуней густера — одна из лучших насадок, так как она много живучее других видов лещей.

Во многих местностях России, напр. в Днепре, Днестре, на средней и нижней Волге, изредка — обыкновенно в одиночку и в стаях других рыб, б. ч. густеры и плотвы (воблы) — попадается одна рыба, занимающая как бы середину между лещами, густерой и плотвой (Abramidopsis), на р. Мологе эта рыба называется ряпусой, в Нижнем Новгороде, Казани и на Днепре — вся-рыба, всякая рыба, на том основании, что она походит на разных карповых рыб: на синца, густеру, плотву, красноперку. По мнению рыбаков, а также и некоторых ученых, это ублюдок от леща и плотвы или густеры и плотвы. В Казани один рыбак даже утверждал проф. Кесслеру, что вся-рыба выклевывается из икринок плотвы, оплодотворенных самцами густеры. По форме тела и глоточным зубам эта помесь все-таки ближе подходит к роду Abramis. Вышина тела у ней составляет около % всей длины, рот занимает вершину рыла и нижняя челюсть несколько заворочена кверху; чешуя крупнее, чем у других лещей, и в заднепроходном плавнике насчитывается только 15–18 неветвистых лучей; нижняя лопасть хвостового плавника едва длиннее верхней, чем Abramidopsis уже приближается к плотве. Вернее предположить, что это большею частью помесь леща с плотвой.

Подобную же помесь составляет Bliccopsis abramo-rutilus Holandre, который, вероятно, произошел от густеры и плотвы и изредка был находим там и сям в одиночку, как в средней Европе, так и в России. По Кесслеру, Bliccopsis встречается также в оз. Палеостоме (при устье Риона на Кавказе).

ГОРЧАК.

Rhodeus amaris [81]. В юго-западной России — горчак, горчанка, горчица, горькушка, местами — малявка, ольшанка; в Полтавск. губ. и местами на юге — пацюк; в Малороссии и по Днепру — пукас, пукасик; в Пскове — гарьва (как и мелкая плотва). В Пензенской губ. — горькая рыба, скозоба, вертушка, бобла, карась. В Польше — ольшовка, ольшанка, ольшувка, сикирка, сикавка; в прит. Вислы — парашка; в прит. Днестра — па'рынка; на р. Быстрице — попадья. Латыш. — шпидилкис (?).

Рыбы России. Том второй

Рис. 51. Горчак.

Эта небольшая рыбка у нас еще очень мало известна; распространение ее в России до сих пор не определено с точностью. Только в западных и юго-западных губерниях горчак принадлежит к числу более или менее обыкновенных рыб, но, вероятно, он встречается и во многих местностях средней, а быть может, и восточной России. Во всяком случае, обращаем на него внимание любознательных читателей.

По форме тела горчак напоминает небольшого карасика или крошечного подлещика, но отличается от них весьма многими признаками. Во-первых, он никогда не бывает более 3½ дюймов длины при 1 в ширину или, вернее, в высоту; даже экземпляры в 3 дюйма составляют редкость; во-вторых, боковая линия у него очень коротка и кончается на 5-й или 6-й чешуйке, подобно тому как у верховки — Leucaspius (см. далее); глоточные зубы его, по 5 с каждой стороны, лежат в одном ряду и имеют тонкий долотовидный венчик; наконец, самцы этих рыб во время нереста бывают окрашены яркими радужными цветами.

Вообще цвет горчака различен, смотря по времени года. В обыкновенное время спина у самцов и самок зеленовата, бока и брюхо серебристые и в хвостовой части тела посередине тянется продольная, довольно длинная зеленоватая полоса, которая тоже составляет весьма характеристичный признак этой рыбы. Чешуя у горчака очень крупная, глаза бледно-желтые с оранжевым пятном в верхней половине. Самка подвергается незначительным изменениям, но самец перед нерестом получает совершенно другую окраску, которую довольно трудно описать. Спина и бока у него делаются темно-фиолетовыми, боковая полоска становится ярко-зеленою и доходит почти до середины туловища; грудь и брюхо получают розоватый отлив; плавники также делаются более пестрыми и яркими (красноватые в различных оттенках с черной оторочкой). Кроме того, у глаз и рта замечаются с обеих сторон небольшие белые бородавки.

Рыбы России. Том второй

Рис. 52 Глоточные зубы горчака (увелич.).

Эта рыба, по-видимому, обитает только умеренные страны Европы. В Англии и Швеции, Испании и Италии она не встречается, так же как и в северной России. Самое северное местонахождение ее 60° с. ш., где она была найдена в окрестностях С.Петербурга, что Западная Двина составляет северную границу распространения этого вида. В средней и восточной России горчак до сих пор замечен только в Пензенской губ., где многочислен, в юго-западной части Симбирской губ., в Камышинском у., Саратовской губ. (в р. Щелкане, впадающей в Терсу), а также в р. Донце («Ст. опис. Донск. обл.»). Вероятно, она встречается почти во всей средней и южной полосе России, а также в южной части Западной Сибири. В Юго-Восточной Сибири найден еще Палласом (а впоследствии Дыбовским) вариетет этого вида (var sericeus). Кесслер нашел горчака и в Закавказье, но в Туркестанском крае его, кажется, нет. Всего обыкновеннее эта интересная рыбка, вероятно, часто смешиваемая с мелкими карасиками в Польше, в западных, особенно юго-западных губерниях и в Малороссии, напр. в pp. Ворскле, Трубеже, Горы ни, Суле, Удае, также Сейме, Псле и пр.; но она нередка и в заливных озерах, даже прудах, хотя бы с довольно мутной водой. Однако горчак всегда выбирает песчаное или каменистое дно и избегает тины и ила. Образ жизни этой рыбы вообще мало известен, тем более что по своей величине не обращает на себя почти никакого внимания. Питается она исключительно водяными растениями — водорослями и т. п., почему, вероятно, имеет несколько горьковатый вкус, от которого и получила свои названия — горчака, горчицы, ольшанки и т. п. Живут горчаки небольшими стайками, особенно во время нереста, причем количество самцов гораздо менее (впятеро и вшестеро) числа самок.

Эмбриологические исследования Масловского показали, что распространение горчака должно находиться в полной зависимости от распространения больших двустворчатых раковин — Unio и Anodonta, так как самки кладут икринки в жабры этих моллюсков. Потому в непроточных прудах и озерах, где эти раковины почти вовсе не встречаются, горчаки не находят таких благоприятных условий для своего размножения. Вообще нерест этих рыб весьма замечателен по своей оригинальности. Не говоря уже о той радужной окраске, которую принимают самцы, он имеет ту весьма важную особенность, что самки (которые, заметим, всегда мельче и относительно уже самцов) выпускают яички через особую красноватую трубку, которая выставляется позади заднего прохода, достигает 2" [82]длины, иногда доходит до конца хвоста и придает рыбке весьма странный вид. Яйцевод этот развивается перед началом нереста, постепенно растет все более и более и наполняется яйцами, которые по тесноте принимают в нем цилиндрическую форму и своим темно-желтым цветом производят вышеупомянутую окраску трубки. Икринки эти относительно очень крупны, весьма немногочисленны и выпускаются в течение очень долгого периода времени, более двух месяцев — с мая по август; по мере выхода яиц шнур укорачивается и, наконец, образует красноватую бородавку в 1½ линии. Замечательно также, что во время нереста горчаки, как самцы, так и самки, отличаются необыкновенною живучестью и в слабой водке могут прожить 3–4 минуты.

Еще прежде предполагали, что трубка эта служит для кладки яиц в какое-нибудь тесное и узкое место. Действительно, в 1863 году профессор Харьковского университета Масловский нашел в жабрах Unio и Anodonta икринки какой-то рыбы, которые оказались зародышами горчака. Таким образом было опровергнуто мнение Фохта, который еще в 1849 году приписывал эти яички известному подкаменщику (Cottus gobio). Зародыши эти очень скоро вышли из своей оболочки, выросли, и через год у них (все оказались самками) развилась трубка. Это доказывает, что горчаки достигают полного развития на 2-м году и что самки гораздо многочисленнее самцов. Последние наблюдения любителей аквариумов показали, что трубка при кладке яиц вводится в т. н. клоаку моллюска и уже положенные яички оплодотворяются самцом. В настоящее время уже многие добились размножения горчаков в неволе, помещая в аквариум этих рыбок и несколько ракушек. Можно также выводить горчаков из раковин Unio, взятых с икрою в реке [83]. Само собою разумеется, что в летнее время следует искать горчаков в таких местах, где эти раковины всего многочисленнее.

Рыбы России. Том второй

Рис. 53. Unio.

По своему горькому вкусу и небольшой величине эта рыбка находится в крайнем пренебрежении. Ее ловят только недотка-ми и частыми бредниками, а на удочку она вовсе не берет или берет очень редко, подобно карасю, на хлеб. В Малороссии иногда ее употребляют в борщ, предварительно выжав внутренности; брюхо лопается— пукает, — и отсюда произошли названия — пукас и французское peteuse. Как кажется, горчаки непригодны и для насадки, так как рыбы берут их весьма неохотно.

КРАСНОПЕРКА.

Scardinius erythrophtalraus [84]. Большею частью — красноперка; на Волге (местами) — сорога, сорока, сорожняк, красноперая плотва; в Мологе также — глазач; в Пскове — краснокрылка; в Лужском у. Петерб. губ. — краснокрыл; в притоках Меты (по Гюльденштедту) — мендру-га (?); по Волхову, в Кинешме и пр. — красноглазка, облушка; в Новгороде — бель; местами — краспица, неправильно — плотва, молодая — гарьва, горюга; в Гродненской губ. — кубарь; в Малороссии — черноха, чернуха, чермуха. В Польше — плот, бржега, вздренга, чер-воно-око, по Блоху также — szarnyukatzegh. Лат. — рауда, рауди, ручу (?); финск. — сорва; эст. — рузерг, рудзэрг-кала; зыр. — виршин; бурят. — уланнидын; тат. — тарачан (Блох); калм. — манджиса-гассан. Чувашек. — хирлекос; у черемис (Каз. губ.) — якшор-синза.

Рыбы России. Том второй

Рис. 54. Красноперка.

С первого взгляда красноперка представляет большое сходство с плотвою и, вероятно, часто принимается за последнюю. Но, не говоря о том, что красноперка гораздо красивее плотицы, имеет совсем другие глоточные зубы, она легко может быть отличена по своему косому рту, направленному вверх, по острому выдающемуся ребру на брюхе, по желтой каемке на губах, более мелкой и золотистой чешуе, а также тем, что спинной плавник у нее начинается не над брюшным, как у плотвы, но позади его. Кроме того, красноперка не покрыта слизью, подобно плотве. У красноперки с каждой стороны находится по 8 зубов, расположенных в 2 ряда, между тем как у плотвы только 6, даже 5 зубов; брюхо, начиная от брюшных плавников до заднепроходного отверстия, образует выдающееся ребро, покрытое чешуями. Красноперка притом всегда несколько толще и шире плотвы и складом более походит на подлещика; кроме того, она желтее, а плавники и глаза ее имеют гораздо более яркий цвет; спина у нее коричневато-зеленая, бока туловища блестящего желтовато-золотистого цвета, а края чешуй с золотисто-коричневой каймой; глаза оранжевые с красным пятном в верхней половине; спинной плавник при основании черноватый, на вершине красный, грудные— серые, на вершине тоже искрасна, а все остальные кровяно-красные, даже малиновые. Вообще, как видно из описания, красноперка одна из самых красивых наших рыб; особенно ярки цвета у крупных во время нереста, молодые же гораздо серебристее, светлее, и плавники у них заметно бледнее. Очень крупные красноперки (свыше 2 ф.) имеют более темную окраску. Изредка попадается особая разность красноперки с красной чешуей, называемая в Вышнем-Волочке корольком, т. е. князьком, выродком. Вообще же наши красноперки менее красивы, чем в Западной Европе.

Красноперка хотя несколько крупнее обыкновенной плотвы, но, подобно последней, принадлежит к довольно мелким и малоценным рыбам. Большею частью она бывает в длину около трети аршина и весом около фунта; более крупные попадаются довольно редко, и только в исключительных случаях она достигает 3 фунтов. Я видел красноперку, случайно попавшуюся в вершу в одном из подмосковных прудов (Шибаевская мельница) почти в 4 ф. весом. По своему складу она больше напоминала линя, чем красноперку, и цветом была темнее обыкновенного и вообще не так красива. В р. Вороне красноперки достигают даже 5 и более фунтов весу. Она водится почти во всех странах Европы, за исключением северных, также, по свидетельству Палласа, встречается и в Сибири (по крайней мере до Байкала); в зауральских озерах я, впрочем, вовсе не встречал ее, но весьма возможно, что она водится далее к юго-востоку, так как встречается в озерах, заливаемых р. Уралом, в Закавказье и была найдена в Туркестанском крае. Вообще красноперка обитает во многих реках и озерах Франции, Англии, всей Средней Европы, Швеции; в России северная граница ее с точностью неизвестна, но она встречается в южно, й Финляндия (до Биорнеборга), хотя не доходит до Онежского озера. Судя по тому, надо полагать, что ее вовсе нет во всех реках, впадающих в Белое и Ледовитое моря, но это еще требует подтверждения, так как очень может статься, что ее там, как и во многих других местностях, смешивают с плотвой, а иногда и густерой, тем более что на нахождение ее на севере России косвенным образом указывает зырянское название ее, приведенное Палласом.

Рыбы России. Том второй

Рис. 55. Глоточные зубы красноперки.

Главное местопребывание красноперки — заливы и старицы рек, также проточные пруды и озера, где в изобилии растет камыш, тростник и другие водяные растения. Здесь она довольно часто встречается в сообществе с карасями, линями и лещами и ведет почти оседлую жизнь, редко отдаляясь от раз избранного ею места. Поэтому она встречается далеко не всюду, а местами, и где весьма многочисленна, где составляет большую редкость. Во всяком случае, она, по-видимому, гораздо обыкновеннее в юго-западной и южной России, чем в средних губерниях. Так, например, в низовьях Волги она держится во множестве во всех ильменях и тихих заросших протоках, весьма обыкновенна также во всех больших и средних озерах западной России. В подмосковных губерниях она держится преимущественно в проточных прудах, хотя в весьма немногих, но зато в большом количестве — в заливных озерах и старицах [85].

По общепринятому мнению, красноперка довольно вялая и ленивая рыба, по образу жизни занимающая как бы середину между плотвой и карасем. Она постоянно держится на средних глубинах в траве, еще более камышах, особенно в молодом возрасте, не любит сильного течения и в быстрых реках даже вовсе не встречается. Пища ее, как и следует ожидать, состоит преимущественно из растительных веществ, частью насекомых, личинок и червяков. По свидетельству низовых рыбаков, красноперка весною (?) кормится почти одним шелковником, нитчатою водорослью, которая плавает в затишьях и ильменях в виде тонких ярко-зеленых нитей; от этого рыба будто бы принимает более зеленый цвет, а мясо ее приобретает более горький вкус. Действительно, мясо красноперки летом очень горькое, и весьма многие рыбаки объясняют эту горечь тоже ее исключительно растительною пищею. Осенью красноперка обыкновенно уходит в глубокие и тихие места и лежит там в продолжение всей зимы.

По моим пятилетним наблюдениям над красноперкой в подмосковных прудах, это, относительно говоря, довольно сильная, бойкая и осторожная рыба; во всех этих отношениях она превосходит плотву — свою постоянную спутницу, хотя местопребывание их несколько различно. Именно красноперка встречается в наибольшем количестве в самых густых зарослях трав, преимущественно в камышах, тростниках, между лопухами (кувшинкою) и около водяного мха, так что в заросших прудах она всегда многочисленнее плотвы. Подобно линю, она встречается, таким образом, в наибольшем количестве в верховьях пруда и на открытые, незаросшие места почти никогда не выходит; но она не любит, однако, тени и свежей воды и не придерживается дна, как линь и плотва, а потому плавает все лето (с середины мая до середины августа) б.ч. в полводы, а в солнечную погоду— в верхних ее слоях, примерно на четверть от поверхности; вообще она любит греться на солнце, в жары даже плавает совсем поверху и ведет еще более дневной образ жизни, чем щука и окунь: ее видно только с восходом и до заката солнца (кроме времени нереста); вечером она уходит в нижние, более теплые спои воды и забивается в траву, большею частью в т. н. водяной мох или в камыш и тростник. Самая крупная красноперка держится в камышовых и тростниковых зарослях весь день и плавает здесь на самом дне, выходя только на их окраины.

Красноперка никогда не уходит под плавучие берега — любимое местопребывание линя в жары и холод, — а также не прячется (в жаркое время) под кусты и корни на берегу, подобно плотве, которая, по крайней мере при совместном жительстве с красноперкой, придерживается более открытых мест и плавает большею частью близко от дна. Красноперка любит плавать около купален, мостов, плотов, но только в том случае, если поблизости их растут травы. Она положительно не отдаляется от зарослей и на несколько сажен и не любит даже и слабого течения, хотя охотно держится в более тихих местах мельничного омута, привлекаемая сюда обилием пищи. В быстроте движений она ничуть не уступает плотве, а кто видел, с какою силою она всплескивает, или, вернее, кувыркается, играя на поверхности, тот, наверное, скажет, что этот всплеск производится более сильной рыбой, чем плотва. Кроме того, красноперка много хитрее и осторожнее плотвы, и ее труднее поймать какою-либо сетью; даже прошлогодняя красноперка, часто плавающая в сообществе мелких плотичек, всегда первая ускользает от бредников и наметок и даже из подъемных четырехугольных сеток с хлебной приманкой. К тому же эта рыба никогда не встречается такими большими и густыми стаями, как плотва, даже во время нереста; обыкновенно плавает вместе по нескольку десятков рыб, б. ч. одного возраста и не очень близко одна от другой.

Пища красноперки состоит, по моим наблюдениям, из молодых побегов водяных растений, нитчатых водорослей (Spirogyra, Cladophora — шелковник, «-зелень»), червей, насекомых, икры других рыб, а также и молоди. Летом красноперки весьма охотно, по-видимому, объедают икру улиток на нижней стороне листьев кувшинок; нередко в зарослях кувшинок слышится повсеместное чмокание — это красноперки счищают прилипшую к листьям слизистую икру улиток. Подобный же звук часто издает в воздухе и пойманная красноперка.

Нерестится красноперка очень поздно, почти одновременно с карасем и линем — в конце мая или в июне, когда вода достигнет температуры 15°R. У самцов в это время на голове и спине выступают зернистые бородавочки, и все красноперки принимают более яркие цвета; но, сравнительно, внешние покровы красноперки изменяются мало, и чешуя у них не получает шероховатости, особенно резко выраженной у плотвы. По Эренкрейцу, сначала к месту нереста вдет стайка самцов, потом стайка самок и за ними снова самцы; каждая стая вдет густой массой и отдельно одна от другой. Много лет подряд наблюдая красноперок (в прудах между Кузьминками и Люблином, в 7 верст, от Москвы, по Курской ж. д.), я, однако, не замечал ни разу густых стай этих рыб. Крупная красноперка, кажется, нерестится раньше — в камышах и тростнике, средняя и мелкая — всегда в июне в Петровки; икра выпускается в несколько приемов, а не сразу. Самый процесс икрометания совершается весьма тихо, небольшими партиями, и его трудно заметить, тем более что красноперки трутся (хотя днем) почти на дне и не выпрыгивают на поверхность, а только всплескивают. Только качание камышовых и тростниковых стеблей указывает на место нереста. Мелкая красноперка, кажется, иногда трется и в водяном мху, но никогда под берегом. Вообще икру красноперки разыскать почти так же трудно, как икру линя, и надо полагать, что она прикрепляется б. ч. к корням водяных растений. Число икринок довольно значительно (в фунтовой самке насчитывается до 100 тысяч), но, вероятно, значительная часть икры пропадает, так как молоди красноперки всегда бывает меньше, чем молодой плотвы, от которой первая отличается с первого взгляда по своему общему красноватому цвету [86]; кроме того, стайки молодой красноперки никогда не бывают многочисленны. Держатся они, конечно, в траве, всегда на солнечной стороне и почти у самой поверхности воды. Молодая красноперка растет довольно быстро и к осени уже обгоняет плотичек-селетков, выведшихся месяцем ранее. Через год, в июле, красноперка имеет в длину иногда более вершка (в не очень кормных водах), а двухгодовалая — до 2 вершков, и, по-видимому, уже мечет икру. Впрочем, прирост, как всегда, неодинаков в различных местностях, и даже годами в прудах рыба растет еще медленнее. К сентябрю, когда начнут пропадать травы, молодые красноперки переходят в камыши и, вероятно, там же и зимуют. Взрослые рыбы в это время держатся более глубоких мест, все реже и реже показываются у поверхности и, наконец, в октябре залегают на зиму, как бы пропадают и уже не берут на удочку. В прудах и озерах, при зимнем сдыхании воды, красноперка всплывает на поверхность и ловится тогда в большом количестве. Впрочем, это очень выносливая рыба, почти такая же неприхотливая на качество воды, как линь, и много крепче и живучее плотвы.

Как рыба относительно довольно редкая, встречающаяся далеко не всюду и притом в заросших прудах и травянистых заливах, красноперка почти не имеет промыслового значения и только местами, на юге, ловится в довольно большом количестве для местного потребления. Во вкусе она уступает даже плотве, часто отзываясь тиною и горечью. Ловят ее неводами [87], конечно только поздней осенью и зимою, по льду, когда травы не могут препятствовать лову. В другое время года она попадает только в ботальные мережи (трехстенные сети, путаницы), в которые ее загоняют из трав вместе с линем. Также много попадает красноперки в эти сети, поставленные на ночь, во время нереста; впрочем, идет она, собственно, не ночью, а утром и вечером. В верши, морды и подобные снасти из прутьев и сетки эта рыба почти не вдет, разве местами, отчасти по причине своей осторожности, частью потому, что мечет икру и молоки с меньшими усилиями, чем плотва, линь и другие рыбы. В бредни и наметки красноперка также ловится гораздо реже плотвы, опять же по той причине, что не выходит на чистые места и не держится под самым берегом.

Уженье красноперки там, где ее много, может быть очень добычливо. У нас, под Москвой, ловля ее на удочку хотя и не пользуется большим уважением, но все же предпочитается ловле плотвы, которая обыкновенно бывает и мельче красноперки, и менее ее сопротивляется на удочке, вернее, не так упориста; кроме того, красноперка встречается не везде и вдобавок красивее плотвы. В общем, уженье этих двух рыб имеет очень много сходного, так как очень ловятся они в одних и тех же местах и на те же насадки. Удилище, складное или цельное, должно быть довольно длинно, легко, с очень гибким кончиком; леска тонкая шелковая или волосяная (в 3–4 волоса); крючок № 8—12, на тонкой жилке, или, еще лучше, на поводке из отборного конского волоса; поплавок самый легкий — из иглы дикообраза (в 3 вершка длины) или коры осокоря (в вершок), особенно когда приходится удить на глубоких местах или неглубоко пускать насадку. Последняя разнится сообразно времени года и другим условиям. Весною у нас (с первых чисел мая), когда красноперка выйдет ближе к берегам, где уже показывается молодая трава, она прежде всего берет на мелкого червя, лучше всего навозного, со дна; крючок употребляется покрупнее; позднее, со второй половины мая (под Москвой), когда поднимутся травы, красноперка держится в полводы и охотнее берет на шарики мятого хлеба (белого или черного) величиною с мелкую горошину или на пареную рожь, насаживаемые на крючок № 10–12. Насадка пускается в полводы или же на четверть от поверхности, смотря по тому, где красноперки плавают. Летом, в жары, красноперку лучше всего ловить на муху, с легким поплавочком и без грузила, а крупная очень хорошо берет на кузнечика (см. «Язь»). С конца августа красноперка опять лучше всего берет почти со дна и на червя. Изредка самые крупные красноперки попадаются на выползка (большого земляного червя), б. ч. под вечер, и со дна, при ловле линей. Местами, именно в реках, рыба эта хорошо клюет на «зелень» и на раковые шейки. Кроме того, можно ловить ее на муравьиные яйца, а местами, где ее очень много, а корму мало (как, например, в прудах близ Ропши, в окрестностях Петербурга), красноперка жадно берет на кусочки рыбы, в чем я убедился лично.

Уженье производится всегда в травах, вернее, в прогалинах, с берега, купален, плотов, мостов или же с лодки. Всего добычливее бывает ловля с берега, так как обыкновенно, поймав десяток-другой, надо переходить на новое место. Впрочем, весною и осенью, когда стайки красноперки многочисленнее, можно поймать их очень много и на одном месте. Крупная красноперка всего лучше берет в прогалинах камыша и тростника. Сколько я мог заметить, прикормка для красноперки приносит мало пользы, вероятно, потому, что летом она не ищет пищи на дне и вообще сыта; но во время ловли не мешает изредка подбрасывать крошки хлеба или понемногу зерен пареной ржи.

Клев красноперки очень верный; только мелкая двухгодовалая рыба таскает и щиплет насадку; средняя же и крупная сразу проглатывает насадку и потому при ловле на мелкие крючки очень редко попадается за губы, которые у нее довольно слабы и, при резкой подсечке и жесткой верхушке, легко могут быть оторваны. При ловле на червя [88], со дна, клев красноперки имеет некоторое сходство с клевом окуня, но не так резок: поплавок погружается один раз и затем довольно быстро вдет в сторону, под водой. Чем мельче пущена насадка, тем поплавок менее погружается и более тащится в сторону, так что при ловле, например, на мух красноперка берет почти так же, как уклейка, но не так стремительно и притом гораздо вернее. Вытаскивать красноперку надо осторожно, так как при ловле на мелкие крючки легко можно оборвать слизистую оболочку нёба, за которую они обыкновенно зацепляют. Крупную рыбу, около фунта, необходимо поводить несколько секунд, заставить ее сделать два-три круга, не пуская в траву, и, подведя к лодке или берегу, подхватить сачком. Вообще красноперка ходит на удочке бойчее, чем плотва, по крайней мере прудовая, и гораздо упористее ее. Надо принять во внимание, что красноперка, поднятая из воды, сильно трепещется и потому чаще срывается в это время, чем плотва. Когда бросаешь ее в лодку или сачок (заменяющий иногда сажалку для рыбы), то она при этом делает в воздухе такое сальто-мортале, что часто попадает вовсе не туда, куда бы следовало. По своей живучести красноперка очень хороша как насадка для сома и щуки, только надо ставить ее подальше от травы, иначе она непременно в ней запутается. В травах лучше ловить хищную рыбу на других живцов, которые травы избегают, как напр., на ельца, голавлика, пескаря.

Красноперка, подобно плотве, язю и другим рыбам, нередко делается жертвою окормки кукольваном, которым до сих пор истребляется у нас громадное количество рыбы, б. ч. безо всякой пользы для человека. Кукольван (Вассае cocculi indici) — это плод красивого ползучего растения Anamirta cocculus, встречаемого на Молуккских островах и на берегах Малабара и Индийского архипелага. Плод этот, похожий на лавровую ягоду, содержит белое кристаллическое, весьма горькое вещество — пикротоксин, или коккулин, которое извлекается посредством алкоголя и обладает сильным наркотическим свойством. Принятый внутрь, он производит дурноту и головокружение, в больших дозах — даже смерть. Отвар ягод имеет очень горький вкус и красно-бурый цвет, но действие этого наркотического начала вообще еще мало исследовано. В Россию, несмотря на высокую пошлину, каждогодно ввозится более тысячи пудов этой ягоды, и так как она главным образом подмешивается к пиву, то тем более следовало бы воспретить ее ввоз или по крайней мере еще более увеличить пошлину на нее [89].

ПЛОТВА.

Leuciscus rutilus [90]. Плотва, плотица, плоть, плотвица, плотвичка, плотичка, плотушка; в Великороссии также — сорога, сорожка, сорожняк; мелкая в Пскове — горьва, горявка; в Новогородской губ. — гарюга, в Малороссии и по Днепру — библица, библа, бублица, об-лица; на р. Урале — серуха, серуга, серушка; на Зауральских озерах (в Пермск. губ.) — чебак (башк. назв.); в Гродненской губ. — кубарь, площица. Крупная местами — тарань; в Каспие — вобла; в Азовском море — тарань, называемая на Дону салпой (?); около Баку — тарашка; в Польше — плоц, плотка, руменица. Лит. — бруйшис brutszis); финск. — сэр к, сэрва; эст. — сэрг-кала, рудзерг-кала; ка-рельск. — торга, мелкая — гоэрюга; у ижоров — серги; лат. — рауда, рудулис; тат. — чебак, кизек; на Енисее — кюзик; башк. — чебак, ас-сан балык; черсм. — шеренга; вот. — чабар; чув. — хирлезюнат. Бараб. тат. — талох, халок, ост. на Сургуте — милех, потзи (?), на Нарыме — пече, куенти-хуола; на Оби — колзи; на Иртыше — кель-ше, нёмр-тёншпу-хол, потье, педье-кол; вог. — казив; на Сосьве — якчуль, мотка; псрм. — паур-шипшу-шуль; вот. — чабар; чувашек. — герлегес; тунг. — торачан; калм. — цуба; Якутск. — чавак. Var. caspicus — вобла, обла; тат. — шиурио, кумнук; башк. — кариа-куза-вак; калм. — башанго.

Рыбы России. Том второй

Рис. 56. Плотица.

Едва ли найдется другая рыба, которая бы имела такое обширное распространение и всюду была бы так обыкновенна, как плотва. Всюду— и в России и Сибири— она составляет самую многочисленную породу рыб, и немного найдется таких рек, где бы она не составляла главную массу всего рыбьего населения, тем более встречалась бы очень редко. По всем этим причинам, а также по тому значению, какое плотва имеет в устьях наших рек и многих озерах, она заслуживает гораздо большего внимания, чем многие другие, более ценные рыбы.

Наружность плотвы известна каждому, и потому мы упомянем только о главнейших признаках и главных вариететах, которые, следует заметить, весьма многочисленны. Цвет тела, плавников и глаз этой рыбы подлежит бесчисленным изменениям, которые зависят частью от возраста, частью от состава воды и других местных жизненных условий. Вообще же плотва с возрастом становится шире, толще, а цвет глаз и плавников делается более ярким.

По своему наружному виду плотва приближается всего более к красноперке, которую нередко принимают за первую, но красноперка отличается от плотвы золотистым отливом чешуи, желтыми губами, числом и формою глоточных зубов, тупозакрупленным носом и закругленным брюхом с выдающимся ребром. У плотвы обыкновенно бывает на левой стороне 6 (иногда 5), на правой 5 (редко 6) глоточных зубов, и венчик их не надрезан на многие зубчики, как у красноперки. Кроме того, плотва несколько уже красноперки одинакового роста, длина головы относительно менее, и сама она не так красива, как красноперка. Цвет спины у плотвы черноватый с голубым или зеленоватым отливом, бока туловища и брюха серебристо-белые, спинной и хвостовой плавники зеленовато-серые с красноватым оттенком, грудные плавники бледно-желтоватые, брюшные и заднепроходные — красные, радужина желтая с красным пятном вверху. Это цвет нашей обыкновенной речной плотвы; каспийская же плотва (вобла) и азовская (тарань), о которых будет говориться далее, имеют некоторые отличия в цвете и форме тела. В окрестностях Киева, по свидетельству проф. Кесслера, встречается также разность плотвы, у которой все плавники и глаза ярко-желтого цвета, а изредка, в Волге, по свидетельству В. Е. Яковлева, попадается разность плотвы (или, вернее, выродок) с ярко-золотистой чешуей, иногда с красноватым оттенком на спине и боках. Тело плотвы обильно покрыто слизью, особенно у прудовой, и в теплое время года.

Обыкновенно плотва имеет незначительную величину и большею частью не достигает более фута длины и 1½ фунта веса. Но при благоприятных условиях, т. е. при изобильной пище и достаточном просторе местообитания, презренная плотица в росте не уступает многим другим карповым рыбам. Впрочем, в реках и трехфунтовая плотва составляет большую редкость; но в озерах, морях Каспийском и Азовском, которые тоже, в сущности, большие солоноватые озера, она достигает еще большей величины, а в некоторых зауральских озерах, как, напр., в оз. Чебакуле, на границе Екатеринбургского и Шадринского уездов, имеет неслыханные, гигантские размеры — до 20 дюймов длины и весит иногда 7 фунтов. Следует заметить, однако, что эта озерная, собственно западносибирская, плотва имеет некоторые, хотя и неважные, отличия и всего ближе к каспийской вобле, от которой, быть может, и ведет свое происхождение [91].

Рыбы России. Том второй

Рис. 57. Глоточные зубы плотвы.

Плотва, как уже было замечено, имеет весьма обширное распространение: она водится во всей Европе, в большей части Сибири, за исключением, быть может, одной Камчатки, в Туркестане, но в кавказских реках еще не была найдена, хотя встречается в Каспии около Баку (собственно морская плотва). Это крайне неприхотливая рыба: она одинаково хорошо уживается как в небольших речках, почти ручьях, прудах и озерах (лишь бы вода в них была достаточно свежа и глубока), так и больших реках, а вариететы ее живут даже в малосоленых морях, каковы Азовское, Черное и Каспийское [92]. Притом плотва почти всюду бывает всегда многочисленна и по количеству особей, бесспорно, занимает первое место между всеми европейскими рыбами. Впрочем, нельзя не заметить, что на севере она все-таки гораздо малочисленнее, чем на юге, а в речках с холодной ключевой водой, также в горных встречается очень редко или даже вовсе не попадается. Вообще плотва избегает холодной и очень быстрой воды и более предпочитает тихую и теплую, хотя и не особенно долюбливает очень тинистых и иловатых мест, почему гораздо многочисленнее в озерах с песчаным дном, нежели иловатых, где уже преобладает карась.

Ранней весной, после вскрытия вод, плотва держится около самого берега, как в прудах и озерах, так и в реках; в последних она очень часто выходит на пойму, в старицы и поемные озера, где значительная часть ее остается и по спаде воды. Как и у всех других рыб, у плотвы также замечается стремление подняться вверх против течения, вызываемое мутностью воды, но при первой возможности она старается выйти на разлив или в устья притоков и никогда не уходит далеко от своих притонов, чем отличается от язя.

Выметав икру, плотва в реках держится сначала повсюду, кроме быстрин, но как только появится трава, переходит в заливы, затоны и протоки, а за неимением таковых, в ямы с слабым течением, к купальням, мостам и другим надводным сооружениям. В летние жары плотва или уходит вглубь, или забивается под берег и в корни прибрежных кустов. Нельзя сказать, чтобы рыба эта особенно любила держаться в травянистых зарослях, подобно линю, карасю и красноперке; большею частью она держится около травы или в больших прогалах и вообще избегает иловатого дна, предпочитая ему песчаное. В противоположность красноперке, плотва держится глубже, хотя и не ползает по дну, подобно ершу, и выходит на поверхность сравнительно редко и периодически. Часто, впрочем, можно наблюдать ее плавающею в полводы и вообще в этом отношении плотва — рыба очень капризная, хотя в большинстве случаев стоит на 2–4 вершка от дна.

Главную пищу плотвы в реках летом составляет «зелень», или «шелковник», т. е. нитчатые водоросли, растущие на сваях, реже камнях, на небольшом течении. Кроме того, она, при обилии мальков, подобно другим рыбам, кормится (в мае и июне) молодью, а в некоторых реках также метлицей (июль и август). После каждого паводка, т. е. сильного дождя, стаи плотвы поднимаются против течения, но вскоре возвращаются обратно. После сильных дождей в конце лета, когда смоет водой всю «зелень» и вода похолодеет, плотва (по крайней мере в Москве-реке) покидает свои ямы и заводи и начинает бродить в поисках пищи, которой с этого времени служит главным образом мотыль, особенно в реках с тихим течением и иловатым дном. В речках плотва держится в бочагах, питаясь водорослями и различными личинками, в особенности личинками мошкары (Phryganea).

В озерах мелкая годовалая плотва держится около берегов, в траве, где находит убежище от своего главного врага — окуня, но взрослая предпочитает более глубокие и открытые места.

Здесь она тоже кормится летом главным образом растительною пищею, именно водорослями, чаще всего зеленою шарообразною водорослью, обусловливающею так называемое цветение воды, от которого не избавлены и многие реки. Кроме того, пищею плотвы служат, конечно, и различные мелкие животные организмы — до небольших раковин (Lymnaeus и др.). Во многих озерах, особенно северных и сибирских, главный весенний, осенний и частью зимний корм плотвы составляет известный мормыш (Gammarus, см. т. I, «Ерш»), от обилия которого здесь и зависит главным образом огромный рост чебака зауральских озер. В совершенно непроточных прудах плотва встречается редко, и вообще ей почти везде сопутствуют окунь, щука, и она много прихотливее карася, линя и верховки. Несмотря, однако, на то, что в прудах корма больше, чем в реках и озерах, плотва никогда не достигает здесь больших размеров, кроме, конечно, больших прудов.

С наступлением холодного времени, в октябре или ноябре, плотва, как речная, так и озерная, уходит на зимовку в глубокие ямы, причем снова собирается по необходимости в большие и очень густые стаи. Зимою она кормится периодически, во время оттепелей, которые побуждают ее выходить на более мелкие места, ближе к берегу, и, кажется, подниматься выше. Главным зимним кормом в реках, вероятно, служит мотыль, в озерах — мормыш, но как мотыль, так в особенности мормыш встречаются, к сожалению, далеко не всюду. Хотя зимою плотву и ловят иногда самодером, т. е. багрят на голые крючки, но я не думаю, чтобы она где-либо залегала на зиму и впадала как бы в спячку, наподобие сазана, сома, некоторых осетровых и даже ближайшего своего родича— каспийской воблы. По крайней мере, на нашей плотве зимою, как и вообще в холодное время, с осени замечается гораздо меньше слизи, чем летом, и рыба эта хотя зимою оказывает сравнительно слабое сопротивление, но не имеет на себе и следа т. н. слена, или рубашки, т. е. слоя затвердевшей слизи. С февраля плотва уже начинает понемногу расходиться из ям и встречается и на мелких местах, где и держится до прибыли воды, заставляющей ее жаться к берегам и входить в заводи.

Плотва нерестится не особенно рано— позднее щуки, язя, шерешпера и некоторых других рыб, но раньше леща, судака, сазана и сома. У нас, в средней полосе, в небольших реках, она начинает метать икру только после спада воды, когда река почти войдет в межень, а потому всегда в самом- русле; в Оке, Волге и Каме плотва, по-видимому, выходит для нереста в полой и трется преимущественно в старицах и поемных озерах. На нижней Волге, в Дону и Днепре речная плотва едва ли не кончает икрометание до разлива: по крайней мере, по имеющимся сведениям, она трется в Дону очень рано— в конце марта, но возможно, что наблюдение это относится к азовской плотве, т. е. тарани. Несомненно, однако, что нерест плотвы находится главным образом в зависимости от температуры воды. Чем южнее местность, чем теплее весна и скорее нагреваются воды бассейна, тем плотва ранее освобождается от икры. Нормальное время нереста плотвы в подмосковных губерниях— конец апреля и начало мая, когда вода имеет от 10 до 15°, причем в Москве-реке она трется около Егорья, в речках, имеющих более холодную воду, — в конце апреля, а в прудах и озерах, на которых лед держится очень долго, — чуть не весь апрель, нередко даже к Николину дню, т. е. 9 мая. На севере, а также в некоторых озерах Среднего Урала плотва мечет икру в средине мая. Годами, при очень ранней весне, нерест начинается на 2 недели ранее обычного срока: напр., в 1890 г. в конце марта в Москве-реке уже ловилась шершавая плотва, а в середине апреля большая часть уже выметала икру и 26-го появилась уже масса молоди.

За неделю и за две до начала нереста, но никак не ранее, плотва покрывается твердою сыпью, имеющей сначала вид небольших беловатых пятнышек, которые затем темнеют и твердеют и делают чешую крайне шероховатою на ощупь, вроде подпилка. По-видимому, этот брачный народ получает далеко не вся плотва, а преимущественно, если не исключительно, одни самцы, которые, в противность большинству карповых рыб, значительно малочисленнее икряников, чем и обусловливается самый способ нерестования большими и очень густыми стаями. Следы бородавок исчезают спустя около недели по окончании нереста. Шершавые молошники, как всегда, мельче и тоньше икряников I. Fisher в своей книге («La peche a toutes lignes») говорит, что плотва пред нерестом поднимается вверх, сначала самки, потом самцы, отдельными, несмешивающимися, стаями. Мои наблюдения также указывают на то, что перед нерестом оба пола держатся отдельно.

Плотва трется очень большими стаями, заключающими в себе тысячи, даже десятки тысяч особей, так что в этом отношении она превосходит всех других чисто речных, непроходных рыб. Особенно многочисленны бывают стаи нерестящейся плотвы в некоторых зауральских озерах. Здесь, смотря по характеру озера, чебаки собираются массами к песчаным берегам, поросшим камышом, а где последних нет. — к камням, валежнику и упавшим в воду деревьям, особенно хвойным, вообще в известные, определенные местности, не меняя их в течение многих лет. В речки и протоки, подобно язям, плотва не входит, за редкими исключениями. Нерест чебака в этих озерах, довольно подробно описанный в статье моей «Зауральские озера», несколько отличается от нереста среднерусской плотвы. Последняя никогда не собирается такими массами и не производит такого шума и плеска, как зауральская. «В утренней или вечерней тишине далеко слышен плеск играющего чебака и видно волнение от множества прыгающих и вертящихся рыб; одни разом, точно по сигналу, взвиваются в воздух и шлепаются об воду, другие плавают вверх брюхом или боком, описывая крутые зигзаги или небольшие круги. По мнению рыбаков, выпрыгивают и вообще плавают на поверхности б. ч. молошники, которые… по-видимому, принуждаются к этому самками, гораздо более многочисленными. Последние неутомимо преследуют молошников и в таком количестве собираются под ними, что выпирают их наружу, и самцы волею-неволею оплодотворяют вытекающую икру». Действительно, ни одна из чисто речных рыб не «играет» такой сплошною массою, и про плотву можно сказать, что она трется, и притом не только о подводные предметы, но и друг об дружку. При таком способе нерестования густою массою для оплодотворения икры нет надобности в большом количестве молок, и потому не удивительно, что молошников меньше, чем икряников.

В подмосковных озерах, напр. в Сенежском, нерест плотвы совершается тоже в больших массах и около берегов, на мелких местах [93]. Менее заметно и менее шумно совершается он в реках, напр. в Москве-реке, хотя плотва составляет здесь главную массу всей рыбы. Но все-таки он никогда не проходит здесь незамеченным, тем более что и продолжается дольше, чем в стоячих водах, где вся плотва выметывает икру много дружнее, в несколько дней, редко в неделю, и то если теплые дни перемежаются с холодными. В такие дни нерест приостанавливается или совершается только около полудня. Вообще же он продолжается чуть не весь день и всю ночь, но всего интенсивнее, сильнее бывает всюду по утрам, после восхода. В Москве-реке плотва трется большею частью между сваями, на прошлогодней траве и даже по камням, но на небыстром течении; по моим наблюдениям, мечет икру сначала мелкая плотва, затем средняя и самая крупная, в фунт и более. Иногда нерест затягивается здесь недели на две и, начавшись с середины апреля, как в 1890 году, продолжается до первых чисел мая. В прудах плотва трется под берегом в водяном мху и в мочках прибрежных деревьев и папоротника, растущего на плавунах, в хворосте около плотин, реже в траве и камышах. Везде и всюду в это время она делается крайне смелою и не обращает внимания на шум, так что отогнать ее от выбранного ею места очень трудно. Щуки и крупные окуни находят себе обильную поживу и держатся всегда поблизости, готовые схватить ошалевшую плотичку, и нередко даже врываясь в плотные рады трущейся рыбы и производя в них значительные опустошения. Клев окуня и щуки тогда значительно слабеет, и этих хищников можно поймать только поблизости нерестилищ, всего лучше на плотву же. Последняя на удочку в это время почти не берет и попадает лишь случайно, машинально схватывая насадку, но изредка, однако, попадаются самцы и самки с вытекающими молоками и икрою. Гораздо больше можно поймать их просто руками, войдя для этой цели в воду.

Судя по тому, что вскоре после нереста начинают попадаться рыбы, совершенно лишенные икры и молок, надо полагать, что половые продукты выметываются сразу, в один прием, и созревают единовременно, не так, как, например, у карпов, карасей и других. Однако в июле я наблюдал в Москве-реке массу мелкой, очевидно недавно выведшейся молоди, которая к началу ноября была размером от полувершка до ¾ в., считая целиком, т. е. была слишком вдвое мельче ранней молоди. Это кажущееся противоречие, мне кажется, можно примирить предположением, что мелкая молодь принадлежит двухлетней плотве, мечущей икру в первый раз и притом значительно позднее — в июне и даже в июле. Очень может быть, что эта теория, объясняющая появление очень разнокалиберного малька, окажется справедливою и по отношению к другим рыбам.

Икринки плотвы мягки, прозрачны, с зеленоватым оттенком и очень густо прилепляются к подводным предметам, до песчаного и хрящеватого дна включительно. На мхе икринки эти располагаются так тесно, что имеют вид миниатюрных гроздей винограда. В крупных экземплярах количество икры, несомненно, превышает число 84 000, высчитанное Блохом; вероятно, они выпускают не одну сотню тысяч икринок, иначе было бы трудно объяснить многочисленность этого вида рыб. Урожай молоди зависит от благоприятных для нее условий в первое время ее существования. В стоячих водах всего гибельнее для нее весенние бури в конце апреля и начале мая, которые выбрасывают икру на берег и захватывают слабых мальков; последние не боятся волнения, т. е. в состоянии уйти от берегов в глубину не ранее июня. В реках, напротив, ветер вообще имеет сравнительно незначительное влияние на количество малька какой бы то ни было рыбы, но, конечно, в таких больших реках, как наша Волга и даже Ока, весенние бури очень пагубны для молоди в заводях. Все-таки в реках большая часть молоди не выбрасывается на берег, а сносится паводками. Например, в Москве-реке в 1889 году, отличавшемся хотя и поздней, но ровной весной, без сильных дождей в мае, малек всюду кишел, так что служил все лето пищею взрослых рыб, даже ерша и плотвы. Напротив, в прошлом, 1890 году, несмотря на то, что вся рыба выметала икру очень рано, по крайней мере недели на две ранее обыкновенного, а может быть именно по этой причине, значительная часть молоди была снесена паводком в конце апреля.

Молодь плотвы выклевывается не ранее недели, при очень теплой погоде; обыкновенно же через 10 дней, а иногда даже через две недели. Тем не менее мальки плотвы появляются во множестве во всех заливах и затонах уже в середине мая (на юге ранее) и черными тучами плавают в траве и камышах, поблизости от поверхности воды. Первое время молодь, впрочем, безвыходно таится в чаще водяных растений? где находит пищу — ракообразных, водоросли— и защиту от бесчисленных врагов. В местах, где происходил нерест плотвы, веда положительно кишит от громадного количества выклюнувшихся рыбок. В реках молодь плотвы держится главным образом около плотов, купален, где находит корм и защиту от быстрины и хищников. По моим наблюдениям молодь большинства речных рыб, а плотвы в особенности, кормится главным образом не циклопами и дафниями, которых в проточной воде и не может быть много, а водорослями, именно нитчатыми.

В Петровки молодая плотва уже начинает мало-помалу выходить из своих убежищ в открытую воду, а в августе уже окончательно покидает мелкие заливы и переходит в более глубокие, а также и в самое русло реки или середину пруда или озера; в конце сентября или в начале октября вся молодая и взрослая плотва уходит, как уже было сказано, в глубокие ямы, где и проводит всю зиму почти до вскрытия льда. Впрочем, по моим наблюдениям, в зауральских озерах плотва и позднею осенью нередко выходит с глубины в камыши и траву, без сомнения, ради пищи. Вообще она кормится как днем, так и ночью; по крайней мере, плотва, подобно ельцу, находится в движении и постоянно бродит и в полночь, с чем легко согласится всякий, кто ездил лучить рыбу в позднюю осень. В самые сильные декабрьские и январские морозы плотва вряд ли питается чем-либо; по крайней мере, в средине зимы она клюет редко.

Прирост этой рыбы по весьма понятным причинам бывает весьма различен, хотя можно принять за правило, что в устьях рек, еще того более в озерах прирост ее всего значительнее. Особенно замечателен необычайно быстрый прирост плотвы в зауральских озерах, где она иногда в полтора-два года достигает веса одного фунта, даже более; но вообще и здесь годовалая плотичка обыкновенно имеет только 2 вершка в длину, а в средней России и того менее. Однако в таких кормных реках, как в Москве-реке, селеток годами к ноябрю достигает двухвершкового роста. Вообще прирост здесь бывает тем значительнее, чем теплее лето и больше корму; если же к тому весна была неблагоприятна для молоди и ее вывелось мало, то снетки растут не по дням, а по часам; 2-летняя плотва имеет здесь около 3 вершков длины, а 3-летняя — свыше четверти.

Собственно плотва, несмотря на свою многочисленность, почти не имеет промыслового значения. Это весьма малоценная рыба, имеющая лишь местный сбыт; только озерная плотва зимою в замороженном виде везется за несколько сот верст, напр. с озер Екатеринбургского уезда, где ценится не свыше рубля пуд, в Вятскую губернию. По своей дешевизне она служит пищею бедного класса населения и заслуживает внимания именно с этой точки зрения и как самая многочисленная рыба наших пресных вод. Для владельцев прудов и озер главная роль плотвы заключается в том, чтобы служить кормом для хищной, более ценной рыбы, первое время, т. е. на первом или втором году, для окуня, а затем для щуки. Но, разумеется, было бы гораздо выгоднее вместо натурального рыбного хозяйства вести более интенсивное и заменить плотву с ее спутниками более ценною травоядною или всеядною и быстро растущею рыбою, именно карпом.

Главный лов плотвы производится весною во время нереста и позднею осенью и зимою. В первом случае она ловится массами в морды [94]и разные деревянные снасти, до котцов включительно; все эти снасти сами по себе привлекают нерестящуюся рыбу; если же морды или верши будут поставлены на месте сборища, то в них набивается по пуду и больше рыбы. В Зауралье устраивают во многих озерах искусственные нерестилища из елового лапника или сосновых вершин, устраивая из них помост, который надавливается камнями. Морды ставятся сверху помоста, реже с боков. Очевидно, такой способ ловли не может иметь большого влияния на уменьшение количества рыбы; вообще ловля мордами во время метания икры не может назваться вредною, а при таких нерестилищах, где икра не пропадает даром, а малек находит приют и даже пищу, в виде мелких организмов, привлеченных хворостом, весенняя ловля даже полезнее осенней и зимней, когда пойманная рыба не оставляет после себя многочисленного потомства. А потому повторяем, ловля рыбы мордами, вершами, к отцами, если не перегораживается путь поднимающейся кверху рыбе, т. е. не устраивается язов, может быть допущена законом; устройство же нерестилищ, в виде ли наваленной хвои и хвороста, в виде ли кучи камней и т. п. сооружений, должно быть поощряемо. Много можно ловить плотвы весною в мережи, поставленные на ночь, но лов этот несравненно убыточнее, потому что зрелые половые продукты бьющейся рыбы погибают совершенно понапрасну. Летом плотва ловится большею частью уже на удочку, о чем далее, изредка попадаясь в мережи загоном и в морды и верши, если в них будет какая-либо приманка. Главная масса плотвы добывается позднею осенью и зимою — неводами, причем иногда удается сразу захватить несколько сот пудов.

Прежде чем перейти к уженью плотвы, считаю необходимым остановиться на образе жизни и ловле морских вариететов плотвы — тарани и воблы, имеющих такое важное промышленное значение. Значение это станет более наглядным, если я скажу, что, по последним исследованиям Хлебникова, в низовьях Волги вылавливается ежегодно до 350 миллионов штук, или до 3 миллионов пудов, каспийской воблы; количество же добываемой тарани, т. е. азовско-черноморской плотвы, должно быть еще значительнее.

Тарань всем складом тела чрезвычайно походит на плотву, только бывает несколько выше ее в спине (вышина тела составляет до 1/3 всей длины его), что замечается, впрочем, и у крупной плотвы; чешуя тарани несколько мельче (VIII I 47 I V), и в заднепроходном плавнике у нее одним лучом меньше (9—10); кроме того, тарань отличается лишь несколько более толстыми зубами и черноватыми краями парных плавников, из коих брюшные грязно-красноватого цвета, грудные — желтовато-оливково-зеленые; заднепроходный плавник менее широк в основании, чем у обыкновенной плотвы, и такого же цвета, как и брюшной, а спинной — одинакового с грудными. Впервые тарань была описана проф. Нордманном, который принял ее за особый вид и назвал в честь известного немецкого ихтиолога — Leuciscus Heckelii [95], нов настоящее время не подлежит никакому сомнению, что эта рыба составляет только черноморскую разность обыкновенной плотвы, так же как и вобла — каспийскую [96], разница только в том, что тарань обособилась несколько более, нежели последняя. Это доказывается тем, что молодая тарань нисколько не отличается от молодой плотвы. По своей величине тарань превосходит воблу и обыкновенно имеет от 10–15 дюймов длины и очень часто бывает до 4 фунтов весом.

Главное местопребывание тарани — Черное и Азовское моря; в последнем она даже едва ли не многочисленнее, по крайней мере улов ее здесь значительнее. В реки она подымается только раннею весною для метания икры, а также осенью на зимовку, но никогда не подымается очень высоко; так, в Днепре она подымается только до порогов и уже под Екатеринославом бывает очень редка. Весенний ход ее открывается иногда даже зимою подо льдом, именно после Крещенья, но вообще главная ловля начинается в марте, когда она идет уже громадными стаями для метания икры. Нерестится она в конце марта (около Благовещенья) или в начале апреля, всегда в камышах и траве, б. ч. в заливах, и по окончании нереста уходит в море.

Всего более тарани входит в дельту Кубани, которая одна доставляла прежде до 40, даже 60 миллионов штук этой рыбы: в Дону последняя ловится уже в гораздо меньшем количестве. В море тарань ловится исключительно летом и осенью. В Днепр она входит в меньшем количестве, а в Днестре и Буге ловля уже весьма незначительна. Самый лов производится, конечно, большими неводами, причем нередко удается захватить по нескольку тысяч, даже десятков тысяч этой рыбы. Осенью, обыкновенно с октября, иногда даже в конце августа, тарань снова поднимается в реки и ловится здесь в течение всей зимы; большая часть ее, по-видимому, зимует в самом море у устьев.

Тарань редко употребляется в пищу свежею, и по крайней мере 9/10 ее приготовляется впрок солением или вялением. В этом виде она развозится по всей южной России, именно Малороссии и юго-западным губерниям, где составляет летом главную пищу всей массы рабочего люда, частью вдет даже в Дунайские княжества. Таранья икра «тарома» также не пропадает теперь Даром: она выпускается в бочонки, солится и отправляется б. ч. в Грецию и Турцию. Вообще эта рыба, несмотря на свою дешевизну, занимает в рыбной промышленности южной России одно из главных мест и по своему количеству, равно как и значению для населения, превосходит каспийскую воблу.

Последняя еще менее отличается от обыкновенной плотвы, нежели тарань, и притом соединяется с сорожкой — коренным речным видом, переходной формой, т. н. жилой воблой, которая живет постоянно в устьях Волги, никогда не удаляясь на морские глубины: по величине и наружному виду последняя напоминает морскую воблу, но по красному цвету нижних плавников приближается к сорожке; кроме того, форма ее глоточных костей, на коих расположены зубы, значительно массивнее и с более укороченными отростками.

Настоящая морская вобла (var. caspicus) принадлежит к числу рыб проходных, т. е. таких, которые, живя постоянно в море, идут в реки только для метания икры. Зиму вобла проводит в море; однако ж огромные косяки ее подходят к осени близко к берегам и ложатся на ямы перед самыми устьями Волги, в которую на зимовку никогда не входят; напротив, в Урале, по наблюдениям Н. А. Северцова, вобла зимует в большом количестве и вдет для этой цели в реку уже с августа месяца.

С ранней весны или даже с конца зимы, когда другая рыба лежит еще на ямах, открывается движение воблы в реку. Разумеется, на ранний или поздний выход воблы из моря в Волгу имеет влияние состояние погоды: при нагонном ветре с моря (моряне), который всегда приносит с собою и тепло, выход воблы, как и всякой другой проходной рыбы, начинается ранее; напротив, холодная погода задерживает ход. Отдельными особями вобла показывается в реке еще подо льдом, именно с конца января; в половине февраля она попадается уже косяками, так что при хороших условиях случается захватывать ее в одну тоню от 10 до 15000 штук; в марте месяце ход ее еще более усиливается; однако же коренной выход открывается только в апреле, когда реки давно уже вскрылись и лед прошел. Февральские и мартовские косяки воблы принадлежат той рыбе, которая зимовала перед устьями Волги, поздняя же вобла вдет из глубины моря, и притом громадными, бесчисленными массами. Косяки воблы тянутся по всем рукавам Волги, иногда до конца апреля; часть ее проходит выше, но гораздо большее количество остается в устьях, где она, отыскивая себе места для метания икры, набивается во все притоки, ерики и затоны, иногда в таком баснословном количестве, что не видавшему это явление своими глазами трудно поверить, что в узких протоках массы воблы бывают часто так густы, что мешают лодкам свободно плыть. Во время хода ее вверх она вдет довольно быстро, преимущественно на глубине, в полую же воду или при сильном течении тянется вдоль берега. Интересно видеть, когда громадный косяк воблы, идя свободно по глубокому месту, вдруг наткнется на мель, которая преграждает ему путь; рыба при этом поднимает сильный шум, который нисколько не уступает шуму от парохода. Вобла поднимается в Волгу невысоко, около Царицына она играет еще значительными косяками, но не только под Самарой, но даже и под Саратовом встречается только случайно, одиночными особями.

Для метания икры вобла выбирает тихие места и потому заходит в ильмени, в камыши, а также выбирается на травянистые места, залитые полою водою, одним словом, с половины апреля она, по выражению ловцов, полощется всюду, где только есть хотя два вершка воды и какая-нибудь травка. Во время весеннего хода множество ее гибнет от разных причин. Так, напр., заходя в ильмени, она часто в них обсыхает; это значит, что морской ветер (моряна), нагоняя воду на низменные места, превращает их на короткое время в ильмени; с прекращением ветра вода из таких временных ильменей уходит быстро в общее русло реки, а вобла и другая рыба, попавшая в такие ильмени во время моряны, остается на сухом месте и, разумеется, снёт. Точно так же сильное волнение много убивает и выкидывает на берег мертвой воблы. Груды погибшей таким образом рыбы бывают так велики, что хищные птицы выклевывают у мертвых только глаза, пренебрегая остальным мясом [97].

Во время нерестования наружный вид воблы несколько изменяется. Весною, иногда задолго до метания икры, начинается усиленная деятельность наружных покровов тела, вследствие чего выделяющаяся в большом количестве слизь густеет и обволакивает все туловище, не исключая и плавников. За месяц, а в теплую весну и гораздо ранее, на этой слизистой оболочке начинают развиваться как у самцов, так и у самок особые бородавки; в зачаточном состоянии они имеют вид круглых, мелких пятнышек молочно-белого цвета (похожих на бельмо), которые, по мере приближения к нересту, все более и более увеличиваются и принимают коническую форму с вершиной острой и очень твердой; вместе с тем белый цвет их изменяется в более темный, подходящий к общему цвету тела. Вообще вобла в брачном народе весьма шероховата; рассказывают, чему можно вполне доверять, что босому человеку нельзя взойти в воду, где трется вобла, потому что голые ноги будут немедленно исцарапаны в кровь. Изредка попадаются экземпляры, на которых чешуя буквально стоит щетиной или даже перегибается в противную сторону; по всей вероятности, это случается только у больной рыбы; то же явление замечено у обыкновенной сорожки покойным проф. Казанского университета П. И. Вагнером. Кроме брачных бородавок, у многих экземпляров воблы, как у самок, так и у самцов, голова покрывается большими беловатыми наростами в воде опухоли; особенно опухают нос, губы, края жаберной и поджаберной крышек, а также спинные и грудные плавники.

Перед наступлением периода нерестования вобла перестает принимать пищу; желудок у нее в это время постоянно пуст или наполнен одной слизью; у очень редких случалось находить только размельченные куски морских раковин, которые, по-видимому, остаются надолго в пищеварительных органах. Все это время вобла живет на счет своего жира, запас которого бывает тем значительнее, чем ранее она появляется в реке; у поздней воблы жиру уже гораздо менее, так как часть его издерживается также на развитие и сформирование икры. Выметав икру, вобла лишается положительно всего жира и потому становится так худа, что на первый взгляд трудно узнать в этой истощенной рыбе жирную весеннюю воблу; вследствие потери жира голова воблы становится вдвое толще остального туловища, которое принимает очень узкую, удлиненную форму и более темный цвет. Такая вобла, истративши все свои силы, не может противиться самому медленному течению и потому сносится водою почти без всякого сопротивления вниз, в море, где уже очищается от бородавок и бросается на корм.

Всю рыбу, выметавшую икру и уходящую обратно в море, в низовьях Волги называют покатною; такая рыба двигается, или, как здесь говорят, скатывается, вниз хотя в значительном количестве, но уже не такими сплошными косяками, как идущая вверх, и уходит вся мало-помалу, почти незаметно. К половине мая морская вобла успеет уже скатиться в море, и затем, до следующего года, в реке не попадается ни одного экземпляра этой разновидности, за исключением жилой воблы, которая круглый год обитает в устьях Волги.

Выклюнувшиеся из икры мальки воблы в реке не остаются, а тотчас же уходят в море; точно так же в реке не встречается молод ой. воблы; поэтому надо полагать, что вобла идет в реку только достигнув половой зрелости, до той же поры обитает в море, в более отдаленных и соленых частях его.

Что касается жилой воблы, то последняя в июле и августе отъедается до того, что все мясо и внутренности ее, а иногда и основания плавников прорастают жиром; в это время у нее можно наблюдать уже молодую, только что зародившуюся икру. К зиме эта жирная вобла выбирает себе ямы и, подобно другой речной рыбе, залегает в них неподвижно, впадая при этом в спячку; к этому времени столь же жирная морская вобла подходит близко к берегам и перезимовывает перед самыми устьями Волги, для того чтобы при первой весенней моряне начать свой ход в реку. Перед зимней спячкой вобла снова выделяет обильную слизь, обволакивающую все туловище густым слоем; эта слизь известна здесь под именем слена или рубашки, и ловцы уверяют, что неподвижность рыбы зимою происходит от опасения лишиться именно этой рубашки, предохраняющей рыбу от влияния холодной воды. Зимний сон воблы нельзя назвать полною спячкою — это скорее полусонное, полубодрственное состояние, при котором рыба ничего не ест и лежит смирно на дне ям, омутов и рытвин. Рыба, зимующая в реке, лежит на месте очень крепко; напротив, рыба, зимующая в тех частях моря, которые покрыты льдом, хотя редко, но бродит; наконец, та рыба, которая находится в открытом море, и вовсе не спит. Существует мнение, которое нельзя не признать довольно вероятным, что зимняя спячка рыб обусловливается главным образом отсутствием воздуха в воде, находящейся подо льдом. Действительно, во время сильных морян, случающихся зимою, когда лед, покрывающий северное взморье и устья Волги, ломается и образует большие трещины, рыба, лежащая на дне, почувствовав приток свежего воздуха, поднимается с ям и начинает двигаться вверх по реке, пока не найдет снова удобных мест для залегания. Поэтому-то рыба, зимующая на взморье, вода которого находится постоянно в соприкосновении с незамерзающими частями моря, имеет менее вялый вид, чаще бродит и, наконец, ранее прочей рыбы открывает весенний ход.

***

Для продажи вобла приготовляется в двух видах: копчёнкой и карбовкой. Первым способом приготовляют преимущественно раннюю, так называемую подлёдную, воблу, которая имеет еще малоразвитую икру. Благодаря более раннему, холодному времени подледная вобла требует меньшего количества соли, поэтому кладется в рассол целиком, без всяких надрезов; каровкой же приготовляют позднюю воблу, у которой икра уже очень крупная, а часто и совершенно жидкая; на такой рыбе делают с боков надрезы, для того чтобы она скорее и лучше просолилась.

Кроме торгового значения, вобла имеет важность и для промышленников, занимающихся ловом белуги в отдаленных и глубоких частях моря. Белуга вообще предпочитает воблу и даже весною и осенью подходит к устьям Волги следом за нею, пожирая ее во множестве. Для лова воблу насаживают на крючок за спину, так, чтобы она могла свободно плавать в воде; в таком виде она может прожить иногда до трех суток, тогда как другая рыба снёт гораздо скорее, что для ловцов очень важно, так как часто от количества запаса живой рыбы зависит и количество улова белуги.

***

Уженье плотвы не пользуется большим уважением между присяжными рыболовами, которые большею частью предпочтут ей более мелких ершей, ельца и даже пескаря. С гастрономической точки зрения эта рыба действительно стоит ниже поименованных, особенно летом, когда ее мясо отзывается сильною горечью, но презрение, оказываемое ей удильщиками, не совсем заслуженно, так как ловить ее нелегко и поймать много плотвы, даже при изобилии, могут только искусные рыболовы, притом не потому, чтобы плотва отличалась большою осторожностью, а потому, что она почти всегда сыта, да и голодная берет не так резко и решительно, как другие рыбы. Уженье плотвы — хорошая школа для начинающего рыболова, но и помимо этого воспитательного значения презренной плотички у нас найдется немало вод, где плотва составляет по необходимости главную добычу удильщика Например, в Москве-реке, в пределах столицы, около половины всей пойманной рыбы составляет плотва; по самому умеренному расчету, в течение года здесь добывается удочкой не менее 500 пудов плотвы. В Англии плотва тоже местами составляет главную породу рыб и имеет и многих любителей и специалистов, которые ловят почти только одну плотву, как и у нас есть ершатники, лещатники и др.

Где искать и ловить плотву — видно из предыдущего, и повторяться не стоит. При употреблении насадок сообразно сезону уженье ее может продолжаться почти весь год, кроме глухой зимы; мало того, я убежден в том, что ее можно с некоторым успехом ловить и ночью — в реке на донные, а в прудах на поплавочные удочки, при освещении, которое вместе с тем служит приманкой рыбы. По крайней мере мои опыты уженья плотвы в купальнях при свете лампы были довольно удачны.

Плотва весьма чувствительна к переменам погоды, держится то глубоко, у дна, то в полводы, а иногда на поверхности. Поэтому клев ее весьма капризен. Несомненно, что перед ненастьем она перестает брать, но верно также и то, что неудача большею частью происходит оттого, что плотву ловят не там, где она есть, и не на надлежащей глубине. Если она часто плавится, т. е. плавает поверху, разрезая спинным пером воду и оставляя след в виде линии, или же переворачивается, пуская брызги, то со дна ловить ее не стоит, а лучше удить или в полводы, а то так поверху, нахлыстом.

Но ловить нахлыстом, т. е. самым трудным способом, мелкую плотву — это оказывать ей слишком много чести. Точно так же не стоит удить ее на донные удочки, в закидку, тем более что она и попадается на них довольно редко. А потому главный, почти исключительный способ уженья плотвы — это ловля на длинное удилище с поплавком, практикуемая как в стоячих, так и в не особенно быстро текущих водах. Главная разница заключается в насадках.

Первое условие плотичной удочки заключается в ее легкости, а потому она делается из самого легкого дерева или еще лучше — тростника. При уженьи с берега удильник должен быть гораздо, чуть не вдвое, длиннее, чем при уженьи с лодки, — до 3 сажен, для более дальнего закидывания. Вообще плотва чуть не единственная рыба, которую в большинстве случаев бывает удобнее и выгоднее ловить с берега, чем с лодки. Многие английские удильщики и даже некоторые русские рыболовы предпочитают ловить плотву с катушкой, ради возможности употреблять очень маленький крючок, конский волос для поводка и ради удобства укорачивания. По моему мнению, возиться с такой мелкой и слабосильной рыбой в течение нескольких минут, даже четверти часа, не только не стоит, но даже несколько смешно. Но раз вы ловите плотву без катушки, то рациональнее ловить ее не на шелковую, а на хорошую и свежую трехволосную леску, которая, растягиваясь, до некоторой степени заменяет катушку, а главное — дает возможность употреблять мелкие номера крючков и мелкую насадку. Удить же на шелковые лески с крючками ниже 10 № без катушки, совершенно неблагоразумно, потому что рыба покрупнее, в большинстве случаев зацепившаяся только слизистой оболочкой неба или губ, легко срывается с крючка. Тем более не стоит ловить плотву Нотингэмским способом, т. е. отпуская поплавок на расстояние до 30 и даже 50 аршин. Не стоит потому, во-первых, что далеко отпускать поплавок можно только на сильном течении, на котором плотва стоит редко; во-вторых, поплавок должен быть велик и не глубоко огружен, иначе его не будет видно, а величина поплавка необходимо обусловливает и размеры крючка и величину насадки; в-третьих, плотва не отличается осторожностью, подобно лещу, язю, сазану, и отлично берет у самой лодки. По всем этим Причинам благоразумнее ловить плотву упрощенным нотингэмским способом — москворецким, в проводку, с длинною волосяною лескою, до 20–25 аршин длины, и легким поплавком. Об этом уженьи будет говориться далее, при описании уженья язя и ельца; а здесь скажу только, что при уженьи плотвы москворецкие рыболовы не отпускают поплавка и вполовину так далеко, как на подъязка.

В редких случаях ловят плотву на несколько удочек; большею частью необходимость заставляет держать удилище в руке и быть постоянно наготове к подсечке. Впрочем, при ловле на зелень в тихих местах можно с успехом ловить на 2, даже 3 удочки, потому что при хорошем улове плотва иногда даже заглатывает крючок.

Крючок никогда и ни при какой насадке не должен быть крупнее 8 №, и то только когда насаживается навозный червь, не особенно, впрочем, уважаемый плотвой; специальной же ловли плотвы на выползка, т. е. большого земляного червя, требующего крупных крючков, быть не может. Всего удобнее крючки 10 №. Загиб в сторону излишен и даже вреден; при уженьи на хлеб, зерно, опарыша практичнее употреблять крючки с короткими стержнями. В Англии есть даже несколько сортов крючков, употребляемых исключительно для ловли плотвы, но так как их у нас достать трудно, то приходится довольствоваться самыми крепкими и острыми крючками Кирби, Лимерик; всего же лучше не раз упомянутые бронзированные крючки Пенэля с отогнутым ушком. Для ловли на мотыля — местами главной осенней и зимней насадки — самые практичные крючки мотыльные, с длинным стержнем; на обыкновенные крючки мелких номеров насаживать мотыля в холод очень трудно. Для ловли плотвы, замечу, необходимо выбирать крючки, у которых бородка начиналась бы как можно ближе к сгибу. Чем длиннее эта часть крючка, тем менее вероятности, что жало крючка будет во рту плотвы.

Поводок может быть при ловле с катушкой из одного волоса, который пристегивается петлею к тончайшему шелковому шнурку. Чаще для поводка берут самую тонкую жилку или так называемую тянутую, т. е. с которой состроган верхний слой; но последняя очень непрочна, скоро изнашивается и всегда менее упруга, чем обыкновенная. Для ловли на волосяные лески практично употреблять волосяной же поводок, но не в один, а в два волоса. Необходимые качества поводка — прозрачность и незаметность. Лучше всего, если он будет желтоватого цвета, почему волосяные поводки должны быть из солового волоса; некоторые красят поводки в зеленый цвет.

Грузило плотичной удочки всегда легкое и состоит обыкновенно из одной или нескольких дробинок, расположенных не очень тесно, причем более крупные должны быть дальше от крючка. Вместо дробинок еще лучше употреблять тонкие пластинки свинца, которые обертываются вокруг лески (повыше ее конечной петли, к которой пристегивается поводок с крючком) в виде удлиненного узенького цилиндрика. Очень удобно для выверки поплавка грузило из свинцовой Проволоки, потоньше булавки. Эта проволочка обертывается вокруг лески спиралью, причем для удобства навертывания подкладывают тонкую иголку, которая потом выдергивается; спираль же несколько сдавливается, чтобы не скользила по леске. Более аккуратные рыболовы место привязки груза, во избежание скорой порчи лески окисью свинца, предварительно обматывают шелковинкой, но это уже излишний педантизм, отнимающий слишком много времени. Иногда, при уженьи на течении, необходимо бывает помещать придаточный грузок — небольшую дробинку с булавочную головку или немного крупнее, и уже на поводке, в расстоянии 2 вершков от крючка. Этот «подпасок» употребляется москворецкими рыболовами для того, чтобы насадка шла глубже и поводок не составлял бы вместе с леской почти прямого угла. Такое положение легкой насадки невыгодно потому еще, что поклевка становится менее заметною, что всякому понятно.

Поплавок имеет очень важное значение при уженьи плотвы, тонкий клев которой вошел в поговорку. Он должен быть насколько возможно меньше и легче и сидеть в воде как можно глубже; иногда необходимо, чтобы верхушка поплавка высовывалась из воды только на 2, даже на одну линию. Пробочные поплавки малопригодны, кроме самых маленьких и притом удлиненной формы; для ловли в стоячей воде очень хороши длинные перьяные поплавки или же из иглы дикобраза. При уженьи на течении длинные поплавки, однако, неудобны. Леска здесь всегда более или менее оттягивает верхушку поплавка, между тем как необходимо, чтобы последний всегда находился в вертикальном положении. По этой причине москворецкие рыболовы прикрепляют поплавок к леске только снизу; при таком условии длина поплавка, очевидно, излишня и даже вредна. Большинство столичных удильщиков ловят с небольшими поплавками из коры осокоря (реже ветлы), от 1 до 2 вершков длины и толщиною около четверти вершка или полудюйма. Практичность подобных поплавков и подобного способа соединения их с леской не подлежит никакому сомнению, и я еще буду иметь случай говорить о них при описании ужения ельца. Очень хороши и гораздо чувствительнее, но несравненно менее прочны поплавки из сухого камыша или куги (см. «Лещ»).

Так как плотва рыба сравнительно сытая и малоподвижная, то для того, чтобы обеспечить себе успех ловли, необходимо привлечь ее или даже приучить к данному месту каким-нибудь лакомым кормом. Это достигается прикормкой или притравой, бросаемой перед ловлей или во время ловли, а в особенности привадой, устраиваемой за несколько дней и постоянно поддерживаемой. Впрочем, привада более необходима в стоячей или полустоячей воде — в прудах и озерах, в реках же можно ограничиться бросанием прикормки во время ловли; стоящая ниже рыба, встречая плывущие мимо частицы корма, поднимается выше, к самому источнику, и встречает тут крючок рыболова с еще более лакомой приманкой. Отсюда легко заключить, что прикормка должна соответствовать силе течения, т. е. быть тем легче, чем слабее течение. Напротив, привада как в стоячей, так и в текучей воде может быть и тяжелой и легкой, на течении даже лучше тяжелая, так как легкая скоро будет снесена вниз. Впрочем, легкий корм может быть задерживаем на более или менее продолжительное время, если будет смешан с глиной или заключен в редкие мешки, кульки или особые жестяные снаряды с отверстиями. Иногда, но довольно редко, к такому экономическому распределению корма бывает полезно прибегать и при ловле в стоячей воде. В большинстве случаев в прудовом уженьи ограничиваются бросанием корма на месте лова в количестве нескольких горстей, если это привада, и одной горсти, если это прикормка. Относительно прибавки каких-либо пахучих веществ ради сдабривания корма следует опять повторить, что они гораздо более достигают своей цели в стоячей воде, так как здесь пахучие частицы распространяются во все стороны радиусом, в проточной же воде только в одном направлении. Однако если прикормка или привада несоразмерно тяжела, то масла и тому подобные снадобья небесполезны и могут скорее привлечь рыбу своим запахом.

В прудах места, избранные для уженья плотвы, всего лучше заприваживать пареною рожью или же крошками черного хлеба, которые можно заменить распаренными корками; к этому основному корму благоразумно прибавлять ради запаха пшеничных отрубей или толченого конопляного семени, слегка поджаренных. Разбрасывать приваду надо дня 2–3, утром и вечером по 3–4 хороших пригоршни, выбирая глубину около 2 аршин. Перед ловлею бросают немного прикормки. Очень хорошей привадой служит мелко искрошенная конопляная или льняная избоина (жмыхи, колоб, дуранда). Некоторые во время уженья прикармливают поджаренным конопляным семенем — толченым или драным, которое заблаговременно заготовляется в виде маленьких удобопереносных плиточек, причем связью может служить крахмал или клейстер. В очень заросших прудах привада и прикормка не оказывают большого влияния на успех ловли, и вообще надо избегать закармливания рыбы.

При уженьи плотвы на слабом течении как хлебная или зерновая прикормка, тем более привада употребляются сравнительно редко. Здесь гораздо более действительной оказывается прикормка в виде мотыля, муравьиных яиц, которые далеко относятся течением и издали привлекают рыбу, между тем как слабое течение, на котором держится плотва, не в состоянии увлечь с собою зерна. Крупные пшеничные отруби, а также драное конопляное семя по своей легкости очень хороши, но летом привлекают слишком много мелочи. Лучшею прикормкою служит все-таки мотыль: весной — в мае, после нереста плотвы, а затем уже в августе или в начале сентября. В конце мая и в июне, когда мотыля достать трудно (в это время он вылетает из воды), можно с успехом ловить плотву, прикармливая ее муравьиными яйцами. Обе эти прикормки хороши тем, что не очень скоро насыщают рыбу. То и другое сминается обыкновенно вместе с глиною, но на очень слабом течении лучше прямо подбрасывать мотыля вместе с сором позади лодки; вообще для прикормки лучше употреблять не чистого мотыля, а вместе с водорослями и сором, в котором он застревает и который отчасти заменяет глину. Чем слабее течение, тем рыхлее и мельче должны быть глиняные шары с прикормкой. Весьма полезно бывает в том случае, когда сильно надоедает мелочь, теребящая насадку, прикормку бросать в виде глиняных пирожков с начинкой из мотыля. При обыкновенном же способе замешивания прикормки вместе с глиной мелочь перехватывает исподволь размываемого водой мотыля, тогда как в пирогах начинка выходит сразу и значительная часть мотыля относится далеко от лодки и привлекает нижестоящую крупную рыбу, которая затем поднимается кверху и отганивает мелочь. По всей вероятности, летом лучшею прикормкой была бы «зелень», т. е. нитчатая водоросли, лакомая летняя пища не одной плотвы, но трудно придумать, как это-устроить. В песчаных местах для привлечения плотвы иногда полезно бывает взрывание дна граблями или веслом; образующаяся муть приманивает плотву, хотя и не в такой степени, как пескаря.

Насадки для уженья плотвы довольно разнообразны. Они могут быть разделены на растительные и животные, причем первые употребляются большею частью в стоячей воде, а вторые в проточной. Главные растительные насадки — хлеб, пареные хлебные зерна, зелень; главные животные — мотыль, опарыш, муравьиные яйца, навозные черви; кроме того, изредка насадкою служат мухи, мелкие кузнечики, шиворотка, т. е личинка мошкары, раковые клешни и шейки.

В реках на хлеб плотва берет хуже, чем в прудах, а иногда и вовсе не берет, если не будет им же прикормлена. Черный хлеб, более пахучий и вязкий, чем белый, предпочтительнее, но и его не лишнее сминать с различными снадобьями: плотва — самая прихотливая и привередливая рыба, и если ей не понравится насадка, то она выплевывает до подсечки. Вообще всякий, в особенности белый, более безвкусный, хлеб лучше сминать с медом и прованским маслом, в которое прибавлено несколько капель анисового или мятного масла. Белый хлеб пригоднее домашнего приготовления, особенно сдобный и несколько сыроватый; можно его также заменять тестом; De la Blanchcre советует тесто немного просаливать, а затем слегка поджарить с салом на сковороде. За неимением сдабривающих веществ можно ограничиться тем, что мякиш сминают с слизью или даже с содержимым желудка пойманных рыб. Кроме того, так как несомненно, что вся рыба питает особую слабость к красному цвету, весьма полезно мякиш белого хлеба окрашивать суриком, сминая его с мелким порошком этой краски. Хлебные шарики могут быть величиною от просяного зерна до горошины; наиболее пригодные номера крючков — от 10 до 12.

Хлебные зерна как насадка уступают мякишу. Лучше всех, по моему мнению, перловая крупа (из ячменя), которая, если не очень разварена, держится на крючке довольно крепко, даже на не очень сильном течении. За ней следует пареная пшеница, рожь и, наконец, овес. На пареный горох плотву ловить не стоит, но я ловил ее довольно удачно на вареный зеленый горошек, который, вероятно, может быть заменен молодым сахарным горохом, а также и пареной чечевицей; последняя как насадка и прикормка, кажется, никем не употребляется, но во многих отношениях она должна быть лучше пареного гороха, да и лучше его держится на крючке. Ловят обыкновенно на одно отборное и хорошо распаренное (нетреснувшее) зерно. Вероятно, плотва будет хорошо брать и на разваренное настоящее саго (тапиоку), о котором я уже упоминал при описании уженья лещей.

Зелень, как сказано, составляет превосходнейшую летнюю насадку для плотвы. К сожалению, последняя берет на зелень только там, где к ней привыкла. Эта нитчатая водоросль, называемая также по своему виду, напоминающему пради тончайшего шелка ярко-зеленого цвета, шелковником; по мнению барона Черкасова, научное название ее Confervula rivularis. Может быть, можно ловить и на эту водоросль, но москворецкие рыболовы удят на один из видов рода Cladophora. Зелень растет как на слабом, так и на умеренном течении, преимущественно на сваях и на камнях, притом на небольшой глубине; на очень слабом течении она всегда бывает очень груба и темна, почему рыба берет ее не особенно охотно. Лучшая, т. е. самая яркая, тонкая и вместе крепкая, зелень растет обыкновенно на сваях под мостами. Растет зелень чрезвычайно быстро и, если не было паводков, которые обыкновенно смывают или обрывают ее, достигает длины аршина и более. Предпочитается, впрочем, молодая короткая зелень — около четверти длины. Водоросль эта имеет очень сильный запах, напоминающий огуречный, и довольно приятный вкус, так что нет никакого сомнения в том, что она сама по себе составляет лакомый корм для рыбы, которая вовсе не ищет в ней мелких организмов, t которых на течении бывает очень немного. Что плотва летом питается главным образом зеленью или, за неимением ее, какой-либо другою нежною водорослью, можно убедиться, исследовав содержимое ее желудка, в чем, впрочем, не представляется особенной надобности. Легкая горечь мяса плотвы обязана своим происхождением именно водорослям. К сожалению, зелень летом довольно скоро портится и даже если хранилась ночью в погребе, на другой день становится квёлою, разлезается и рвется на крючке. То же самое происходит и от хранения ее в банке с водой, хотя она в ней и разрастается. Во время ловли держат ее в мокрой тряпке.

Способ насаживания зелени довольно оригинален. Берут прядку не короче 2, даже 3 вершков, от спички до гусиного пера толщиною, сгибают ее пополам и делают посредине двойную петлю в виде буквы в; в отверстия эти продевают крючок, петлю затягивают и концы обрезывают или откусывают так, чтобы длина прядки была не менее вершка. Жало крючка находится, таким образом, совсем наружу, но это не имеет никакого или почти никакого влияния на клев плотвы, по крайней мере, что объясняется тем, что эта легчайшая насадка плывет впереди крючка, всегда очень маленького (б. ч. 11–12 №), и по причине своей длины заглатывается прежде, чем рыба почувствует крючок. Где течения нет и зелень висит, там рыба очень плохо берет или не берет вовсе.

Ловля плотвы, а попутно подъязка, голавля, ельца на зелень — один из самых добычливых способов уженья. Ни на какую насадку, с привадами, прикормами, притравами, нельзя поймать летом столько плотвы, сколько на зелень без всякой прикормки, если только, конечно, выбрано удачно время и место, а плотвы много. На Москве-реке есть специалисты этой ловли, которые в самое глухое время для уженья таскают на зелень плотву пудами, поддевая изредка и порядочных язей и голавлей. Плотва питает какую-то не совсем объяснимую слабость к зелени. Я даже думаю, не имеет ли она для нее летом значения не только вкусной пищи, но и лекарственного — слабительного — средства. Рыба летом, особенно в жары, вообще болеет и страдает от паразитов.

Уженье на зелень начинается обыкновенно в конце мая или позднее, как только установится теплая погода и на сваях покажется зелень в вершок, а продолжается до середины августа или первых чисел сентября. Первое время, впрочем, плотва берет плохо; рыболовы говорят, что настоящий клев ее начинается, только когда она «въестся» в зелень, т. е. привыкнет к ней, а это бывает после первого порядочного паводка, который смоет часть зелени и таким образом приучит к ней рыбу. Хотя плотва и держится в тех местах, где растет зелень, но здесь она берет плохо, вероятно потому, что сыта. Всего практичнее ловить ниже таких мест, на умеренной глубине, так как здесь рыба привыкла сторожить мимо плывущий корм и бросаться на оборванные течением прядки зелени. Надо только «потрафить» глубину, т. е. узнать, где стоит плотва — в полводы или низко. Это можно узнать эмпирически, начав ловлю с дна и постепенно спуская поплавок, но само собою понятно, что если ловят ниже мелкого места, где растет зелень, то ловить со дна не следует, потому что зелень имеет почти одинаковый удельный вес с водою. Вообще на зелень со дна ловят редко. Очень успешно можно ловить на зелень под плотинами, в ямах, где воду крутит, а также ниже перекатов, где течение сразу ослабевает. На очень быстрых местах и на самых перекатах плотву на зелень не ловят, и здесь скорее можно поймать голавля, ельца или подъязка. Замечено, что при каждом не только усилении, но и ослаблении течения (в шлюзованных реках) плотва начинает брать на зелень жаднее. В тихих местах можно ловить, не перебрасывая, даже на 2 или 3 удочки. Перед тем как забросить удочку, зелень на крючке немного отхлестывают, чтобы она распушилась и имела бы еще более соблазнительный вид. О характере поклевки плотвы на эту насадку будет говориться далее.

Из живых насадок для ужения плотвы самая лучшая — мотыль, конечно, там, где можно доставать его в большом количестве, но на мотыля рыба, худо ли, хорошо, должна брать всюду, так как вид и цвет этой насадки не оставляет ничего желать и он составляет для рыбы любимую пищу, а иногда и лакомство. Трудно представить, чтобы его где-нибудь вовсе не было и рыба была бы с ним совершенно незнакома. Нельзя, однако, не заметить, что в прудах, озерах и вообще в стоячей воде рыба берет на мотыля хуже, чем на течении и в реках, что я склонен приписать тому, что мотыль, который держится в иле, где течения нет или почти нет, рыбе приелся. Как сказано выше, москворецкие рыболовы, признающие, кстати сказать, только две главные насадки — выползка для ловли взакидку да мотыля для ловли на весу, с поплавком и без оного, ловят на мотыля весною — с конца или средины апреля, когда прочистится вода, до средины мая; позднее удят здесь на муравьиные яйца и зелень. Затем, с первыми заморозками, снова главною дневною насадкою как для плотвы, так и для другой рыбы является мотыль, который удерживает свое первостепенное значение всю зиму вплоть до вскрытия. Для плотвы насаживают на крючок (№ 10–14) по 2 или по 3 мотыля, нанизывая их пониже головы, у второго сустава; при вялом клеве надевают самого крупного мотыля, как червя, т. е. пропустив жало за головою, надвигают потихоньку пальцем мотыля на крючок. Эта операция при тонком и мелком крючке (№ 12) вовсе не так трудна, как может показаться с первого раза.

На червей плотва берет хуже, чем на хлеб или мотыля, а на больших, т. е. выползков, берет только случайно, б. ч. ночью на донную, и еще реже попадается. Местами, впрочем, плотва недурно ловится весною на мелкого земляного и навозного червей. Иногда, при уженьи подуста и ерша, она попадается на кусочки червя (выползка и железняка) и берет на эти кусочки сравнительно верно.

Опарыш составляет очень хорошую летнюю насадку для плотвы, но она берет на него не везде, а в прудах почти никогда, вероятно потому, что падаль в пруды попадает реже, чем в реки. Обыкновенно надевают на крючок (№ 12) только одного опарыша. Опарыши окуклившиеся, сходные величиною и цветом с барбарисом, тоже очень хороши, но очень плохо держатся на крючке.

Муравьиные яйца как прикормка и насадка для плотвы не имеют такого важного значения, как для подуста, подъязка и других рыб, но в мае на эти куколки муравьев нередко можно поймать несколько десятков крупных плотиц.

В небольших речках плотва очень часто не берет ни на какую другую насадку, кроме как на шиворотку. Это личинка мошкары — Phryganea. Они бывают различной величины, но для ужения плотвы пригоднее мелкие. Шиворотка — белесоватый червячок с тонкой головкой, заключенный в особой трубочке, составленной из частичек хвоща, сучочков, гнилушек и т. п., неправильной формы; из трубочки червячок может высовываться до половины. Ловят шиворотку сачком из кисеи около берегов и травы; перед насаживанием на крючок ее вытаскивают из трубочки, для чего удобнее всего предварительно уколоть ее булавкой с заднего конца. На шиворотку хорошо берет на речках всякая бель, в особенности подлещики.

Специальной ловли плотвы на раковые шейки и клешни, а также на кузнечика нигде не производится, и на эти насадки она попадается больше случайно. Но на муху — обыкновенную комнатную или мясную — местами можно летом ловить очень много плотвы, если она только ходит поверху. Уженье на мушку может производиться как с поплавком (но без грузила), так и нахлыстом (см. «Форель»), Впрочем, плотва берет недурно и на тонущую муху. Искусственная насадка, какая бы то ни была, для этой рыбы совершенно непригодна.

Барон Черкасов указывал на вязигу как на хорошую насадку для ужения плотвы, особенно если вязига будет окрашена в красный цвет. Мои пробы были, однако, неудачны, хотя я и не могу отрицать, что на нее рыба должна брать. Но, во всяком случае, это слишком сложная и несподручная насадка, и ловить на нее плотву не стоит.

Клев плотвы крайне капризен: сегодня она берет хорошо, завтра совсем не берет без всяких видимых причин. Но более наблюдательный рыболов, который замечает, на какой глубине стоит плотва, всегда поймает, хотя немного. Эта рыба очень вяла, и раз она стоит на известной высоте, то, если сыта, неохотно поднимается или опускается за падающей приманкой. На течении, т. е. в реках, если насадка плывет на вершок ниже или выше, чем следует, можно ничего не поймать, тогда как рядом будут таскать плотву десятками. В прудах же плотву большею частию приходится ловить или со дна так, чтобы насадка почти касалась земли, или же поверху (на муху), а в полводы, подобно красноперке, плотва берет здесь редко. Вообще наилучшая глубина для уженья плотвы — 2–3 аршина; место — около (на границе) травы, в прогалинах между травой (в прудах), в заводях и на слабом течении. Что касается погоды, то наиболее благоприятная — серенькая, слегка ненастная, когда дым стелется по земле.

Клев плотвы в большинстве случаев крайне вял и нерешителен, особенно когда она сыта. Дело в том, что эта рыба чаще других имеет привычку пробовать вкус насадки и притом довольно оригинальным способом: она подплывает к насадке, втягивает ее в рот и опять выплевывает; это повторяется несколько раз и притом с такою быстротою, что нельзя даже сосчитать число выплевываний. В стоячей' воде эта проба насадки выражается едва заметным дроблением поплавка и кончается тем, что хлеб или зерно безнаказанно срывается рыбою, но поклевки плотвы весьма разнообразны: иногда она окунает поплавок, иногда даже кладет его на воду. На течении клев всегда вернее, а на быстрых местах, как и все рыбы, плотва хватает приманку с налета, без предварительных раздумываний, рассматриваний и пробований. На слабом течении, как было замечено, всего вернее плотва берет на зелень, б. ч. взаглот, но тем не менее поклевка здесь малозаметна: поплавок или как бы начинает затягивать под воду, как будто крючок зацепил, или же замечаются едва заметные последовательные колебания поплавка, который продолжает плыть не останавливаясь. Это самые обычные здесь поклевки. В первом случае рыба схватывает зелень и, стоя на месте, ее заглатывает; во втором — она совершает это на ходу. Во всяком случае, здесь не следует так торопиться подсечкой, как при уженьи на другие насадки. При жадном клеве и на более сильном течении, если приноровиться к клеву, на зелень промахов почти не бывает.

Скажу теперь несколько слов о зимнем уженьи плотвы, которое резко отличается от обычного и во многом напоминает ловлю ерша. Уже в октябре некоторые москворецкие рыболовы начинают ловить плотву с кобылок, ставя их на борт или скамейку лодки; грузило должно быть довольно тяжелое, с двойчаткой, т. е. перекладинкой из щетины и привязанными к ней по концам крючками на волосяных поводках ^см. «Ерш»); грузило должно лежать на дне 1–3 аршина от лодки, а иногда отвесно; насадкою служит, конечно, мотыль. Затем, по перволедью, плотва отлично берет на ямах, но позднее клев ее ослабевает, и она иногда вовсе перестает брать, хотя попадается на голые крючки — самодером. Затем в феврале снова начинают ее ловить в большом количестве. Клев плотвы зимою еще слабее, но она часто сама зацепляется и реже срывается. В большинстве местностей России плотву зимою вовсе игнорируют, еще более, чем летом, но в некоторых зауральских озерах ее ловят массами на мормыша, а в других (напр., в оз. Кабане под Казанью) — даже на хлеб. Эта казанская охота весьма своеобразна. Насадкою служит пшеничное тесто, смятое с порошком сурика и называемое здесь просто суриком. Удочка короткая, рукоятся с вставленным китовым усом; леска волосяная с небольшим осокоревым поплавком и оканчивается довольно тяжелым грузом, выше которого прикреплена щетинная двойчатка. Поплавок устанавливается так, чтобы видно было малейшую поклевку. Обыкновенно бросают прикормку, б. ч. конопляную избоину. У нас же, на Москве-реке, бросают только мотыля и то очень редко. Замечательно, что казанские рыболовы считают полумрак над прорубью необходимым условием успешности зимнего лова, а потому над прорубью ставят шалаш; для того же, чтоб прорубь не замерзала, а также для отогревания рук употребляют жаровню. Очень может быть, что именно огонь и привлекает плотву к проруби. По крайней мере, г. Абрамович («Вестн. рыболовства», 1888 г.) прямо говорит, что с огнем можно успешно ловить плотву из прорубей, чему можно и поверить.

Пойманная плотва оказывает относительно весьма слабое сопротивление — не только зимою, но и в теплое время года.

Она почти вдвое слабее подъязка одинакового веса. Всего бойчее бывает эта рыба в начале осени, когда выходит на мелкие и довольно быстрые места. Но так как плотву всегда приходится ловить на мелкие крючки и мелкую насадку, а крючки часто лишь слегка зацепляют за слизистую оболочку рта, то пойманную рыбу не следует тащить очень круто. Пойманную плотву нетрудно признать, потому что она сначала очень вертится на крючке и трясет леску и кончик удилища, но она очень скоро ослабевает и всплывает кверху доской, подобно лещу; если же ей приподнять голову и дать несколько раз захлебнуться воздухом, то можно и крупную плотву, слегка зацепившуюся, поднять из воды без большого риска. Плотва тем и отличается от язя, ельца и красноперки, что вытаскивается из воды точно окоченелая, подобно судаку, ни разу не трепыхнувшись.

ВЫРЕЗУБ.

Lcuciscus Fricsci [98]. В южной России — вырезуб, вырез; в южной части Каспия — кутум. В Польше — вырозуб. На нашем рисунке изображен L. Mcidingcri.

Рыбы России. Том второй

Рис. 58. Вырезуб.

Эта довольно редкая рыба, без сомнения, многим великорусским рыбакам не известна даже понаслышке. Вырезуб имеет, по-видимому, весьма тесный круг распространения и встречается только в реках Черноморского и Азовского бассейнов и в больших кавказских реках, впадающих в Каспий. В средней Европе он вовсе неизвестен, но следует заметить, что в некоторых озерах Австрии и Баварии (Химзее) водится рыба весьма близкаяк вырезубу — Leuciscus Meidingeri, которая, несправедливому замечанию Яковлева, очень может быть, составляет только озерной вариетет вырезуба, подобно шемае, которая, как и чехонь, в средней Европе тоже найдена лишь в немногих озерах. У нас вырезуб, сколько известно, в озерах никогда не встречается.

Настоящею родиною вырезуба должно считаться Каспийское море, и, вероятно, отсюда он перешел в Черное и Азовское.

Вообще, распространение его почти одинаково с распространением шемаи. В низовья Волги он заходит крайне редко, б. ч. весною, в косяках воблы, леща и др. рыб, и не подымается выше Енотаевска, а в Урале, по-видимому, вовсе не встречается. Причина тому, вероятно, медленное течение этих рек: вырезуб любит быструю и холодную воду, а потому также гораздо чаще попадается в Днестре, Буге, чем в Днепре, особенно выше порогов, и в его притоках, также в Дону; в Кубани же он даже вовсе не известен. Из притоков Днепра он чаще всего встречается в Стыри, реже в Горыни, Припяти, Ипути, Десне, Суле, Пеле, Ясольде, Березине, Свислоче; по самому Днепру он доходит до Смоленска, а по Десне — до Брянска, по крайней мере я не нашел его там, но он достоверно встречается еще в р. Проне Могилевской губ. В Дону вырезуб нередок и попадается до Воронежа и заходит также в Сев. Донец и его притоки — Оскол, Уды, но вообще принадлежит здесь к очень редким и самым ценным рыбам. Всего чаще встречается он в средних и особенно южных частях Каспийского моря, в кавказских и персидских реках, где очень хорошо известен под персидским названием кутума. В Тереке, Куре и Араксе вырезуб довольно многочислен и ловится в значительном количестве.

Рыбы России. Том второй

Рис. 59. Глоточные зубы вырезуба.

Эта рыба по своему длинному и относительно брусковатому туловищу приближается более к язю, шересперу, даже голавлю. От всех карповых рыб она резко отличается своим как бы загнутым рылом, длинным хвостом, огромным хвостовым плавником, небольшими, очень красивыми, однако, глазами, а всего более своими необычайно крепкими глоточными костями и зубами, откуда и произошло ее название — вырезуб или вырез [99]. Кроме того, чешуя вырезуба хотя довольно крупная, но заметно мельче, чем у всех вышеупомянутых рыб, даже язя; именно на боковой линии насчитывается от 60 до 65, над нею — 10, а под нею — 5 (у L. Meidingeri 6) рядов чешуй. Голова у него небольшая, серо-матового цвета, спина темная, с зеленоватым отливом, бока светло-серебристые, брюхо совершенно белое (у L. Meidingeri — молочного цвета); спинной и хвостовой плавники темные, остальные серо-матовые. Весьма замечателен плавательный пузырь этой рыбы, вытянутый сзади в спираль. Обыкновенно вырезубы бывают ростом от 1½ до 2 футов, но изредка достигают более аршина длины и 15, даже 20 (на Кавказе) фунтов веса. Вообще небольшие вырезубы в реках почти вовсе не встречаются, и надо полагать, что нормально они до полного своего развития живут в море.

Образ жизни вырезуба, а также Leucissus Meidingeri, называемого в Австрии Perlfisch по беловатым бородавкам у самца во время нереста, особенно крупным на верхней части головы и передней спины, еще мало известен. Судя по всему, главная масса этой рыбы, не говоря уже о молоди ее, которая в большинстве скатывается из рек в море, держится у устьев рек, на взморье, еще более в открытом море. Отсюда, надо полагать, вырезуб входит в реки в начале осени, зимует здесь и, выметав икру позднею весною, возвращается обратно. В некоторые реки, как, напр., в Дон и его притоки, он входит только весною.

Об образе жизни, ловле и уженьи вырезубов на юге России и на Кавказе мы ничего не знаем, но весьма подробные сведения об этой интересной рыбе сообщает Дублянский в своей статье: «Вырезубы в Сев. Донце, и Осколе» [100]. Приводим ее в сокращении.

Вырезуб держится, говорит г. Дублянский, в С. Донце и Осколе далеко не везде, а местами и притом в весьма ограниченном количестве. Есть местности, где на протяжении целых-десятков верст нельзя найти ни одного вырезуба; там вырезуб составляет не только редкость, но и вовсе не известен местным жителям; в других же местах, напротив, вырезуб попадается в сети, невода и на удочку и держится не только весною, но и круглый год и потому считается чуть ли не обыкновенной рыбой, как сазан, чебак, язь и прочие.

С каждым годом во время весеннего половодья в здешних местах ловят вырезубов меньше и меньше; впрочем, весенний улов этой рыбы зависит от количества полой воды и от продолжительности разлития рек: чем больше разлив и чем продолжительнее, тем больше ловится вырезубов весной и тем меньше остается их в верховьях здешних рек на лето. При всем этом замечается еще один весьма интересный факт: вырезубы, уменьшаясь в количестве, распространяются с годами вверх по течениям С. Донца, Оскола и некоторых их притоков все выше и выше. В верховьях этих рек, загражденных недавно построенными мельницами и плотинами, в местах, где вырезуб не встречался даже во время весеннего половодия, в настоящее время он там попадается не только весною, но и в прочее время года, а мелочь держится даже в таких незначительных речках, как Уды. Между тем, на том же С. Донце, пониже с. Лисичанска (Бахмутского уезда), где мельницы не заграждают реки, там вырезубы ловятся только весною, до половины мая, в прочее же время года они там не встречаются.

Я объясняю это несколько странное распределение вырезубов в здешних водах следующими причинами.

Вырезуб, подчиняясь общему инстинкту рыб, стремится в весеннее половодие вверх по течению рек, для того чтобы выметать там икру и затем возвратиться восвояси; благодаря позднему периоду нереста встречает на возвратном пути своем неодолимые преграды в плотинах, совершенно заграждающих после убыли весенней воды русло реки. То же самое происходит и с народившейся здесь мелочью. По необходимости приходится остановиться и ожидать, когда плотины покроются водою и не будут препятствовать дальнейшему следованию вниз; такое время наступает только весною, когда объясненный рыбий инстинкт заставляет вырезуба забыть на время о своем возвращении. Слепо подчиняясь общему закону, он должен следовать не за течением, а против течения реки, а когда наступит пора возврата (в конце мая), плотины опять по-прежнему заграждают ему дальнейший путь.

Вырезуб любит чистую прохладную воду с быстрым течением. Эти условия, по-видимому, для него необходимы. Он держится в больших глубинах, но не в омутах и затонах, где вода стоит почти без движения, а в кручах и водоворотах, где обмен воды происходит быстро, где вода «крутится, мутится» и кипит, как в котле. Второе необходимое условие для местопребывания вырезуба — камни. Чем больше в данном месте больших и малых камней, тем лучше. Вырезубу необходимы каменные заграждения: на камнях, как будет объяснено ниже, он мечет икру, под камнями находит себе пищу и надежное убежище от грозных сетей и неводов.

Наконец, третье условие пребывания вырезубов в данном месте — это близость ключевых и родниковых ручейков и речонок, быстро текущих и впадающих в реку. К такому берегу он любит подходить в тихую темную ночь и на рассвете и даже заходит в такие речонки, по-видимому, только для того, чтобы освежиться чистой студеной водицей. В глухих, безлюдных местах, где человек беспокоит рыбу редко, вырезуб выходит из своего убежища за пищей по мере надобности — ночью, утром, вечером и даже днем; но там, где опасность велика, где человек постоянно дает чувствовать свое присутствие, где вид сетей и грюканье болтов наводит ужас на рыбу, там вырезуб никогда не выйдет днем из-под своих камней; в самых шумных местах, например на мельницах, в многолюдных селениях, он выходит кормиться только ночью.

Не нуждаясь в общественной или, вернее, стадной жизни, вырезуб всегда уединяется, за исключением периода нереста, когда по естественной необходимости проводит время в сообществе трех-четырех себе подобных. Если в известных местах и держатся вырезубы целыми десятками, то никак не в силу стремления к стадной жизни, а только потому, что в данном месте находятся налицо все условия, потребные для их существования и, за исключением этого места, других благоприятных для их пребывания пунктов на значительном пространстве не встречается.

Вырезубы мечут икру в начале мая, в течение около трех недель. В эту пору любви, пробудившихся страстей и половых влечений красавец вырезуб кажется еще красивее. Чешуя его делается более блестяща, плавники окрашиваются рельефнее, но что всего интереснее, так это то, что у самцов во весь этот период времени серебристые бока и матовая головка покрываются коническими твердыми бородавками светло-жемчужного, почти молочного, цвета, а брюхо делается красноватым [101]. По окончании нереста бородавки немедленно исчезают, но процесс образования их совершается продолжительнее, чем процесс уничтожения; еще в марте можно наблюдать зачатки таких бородавок, постепенно развивающихся.

В Осколе и Северном Донце в запрудах немало глубоких мест, на дне которых громоздятся в большом количестве камни. Тут именно и держатся вырезубы. Избирая такие места для постоянного своего пребывания, они нередко там же и мечут икру, если течение воды быстро. Но излюбленными местами для нереста вырезубов служат стремительные глубокие протоки в прорванных и поврежденных весенней водою каменных плотинах. Не всегда и не везде владельцы мельниц имеют средства и возможность скоро исправить плотины; нередко такие протоки вследствие позднего исправления плотин действуют до конца мая и далее. Вот такие то протоки и служат лучшим местом для нереста вырезубов. Здесь нередко в период нереста их бьют остями (острогою) и даже стреляют из ружья.

Процесс нерестования продолжается около 18 дней и совершается, по-видимому, с большим трудом. Самка, сопровождаемая двумя, тремя и даже четырьмя самцами, ходит взад и вперед по протоку и трется о камни брюхом так сильно, что нередко производит на нем ссадины и ранения. С своей стороны, самцы трутся о самку головой и боками, усыпанными твердыми бородавками. Нерест продолжается почти непрерывно, днем и ночью. В это время вырезубы, по-видимому, ничего не едят и далеко менее осторожны и пугливы, чем в обыкновенное время. Икра вырезуба на вид ничем не отличается от икры язя, карпа и голавля.

Вырезубы преимущественно питаются мелкими раковинами, ракушками, разными моллюсками и слизняками; при случае они не прочь скушать галушку (вареное пшеничное тесто), червяка и раковую шейку; но я не слышал ни от кого, чтобы вырезуб взялся когда-нибудь на живца; вероятно, он не питается рыбой [102].

Вырезуб принадлежит к самым пугливым и осторожным рыбам. Малейшее движение и подозрительный звук пугают его до такой степени, что он моментально бросается в глубины, забивается там под камни и иногда в течение полсуток не решается выйти оттуда. Тех мест, где его испугали, он старается избегать не только днем, но даже ночью. Благодаря таким свойствам вырезуб избирает для своих похождений за пищей такое время, как ночь, раннюю утреннюю и позднюю вечернюю зарю. В свободном состоянии он никогда не показывается на поверхности воды и даже не поднимается со дна вверх. Я не знаю рыбы, которая была бы осторожнее вырезуба.

По быстроте и силе эта рыба значительно превосходит карпа. Шестифунтовый вырезуб ходит так же бойко на удочке и оказывает почти такое же сопротивление, как десятифунтовый карп.

По редкости своей, по чрезвычайной осторожности и замечательной быстроте и силе, а также по отличному вкусу его мяса вырезуб всегда будет служить высокоценимой добычей истинного любителя ужения. Не думаю, чтобы в здешних местах нашлись такие счастливцы, которые в один рыболовный сезон поймали бы на удочку свыше десяти вырезубов; лично я и знакомые мне рыболовы никогда такого количества не ловили; пара, две и много три пары вырезубов, выуженных между прочими породами рыб в сезон, — вот число, которым определяется здесь более или менее успешный результат усидчивой ловли.

Вырезуб клюет мясо ракушки, галушку, навозного червя и даже раковую шейку. Опыт в течение нескольких следующих лет показал, что предпочтение перед всеми насадками вырезуб отдает мясу ракушки. Большая часть вырезубов в С. Донце была выужена именно на такую насадку.

Общие правила уженья вырезубов, выработанные практикой лучших здешних рыболовов, очень несложны и заключаются в следующем.

Места для уженья избираются по возможности закрытые, глухие, уединенные, вблизи камней, быстрин и глубоких водоворотов.

Приваживают вырезубов к месту или одним мясом ракушек, или же кусочками вареного пшеничного теста, смешанного с таким мясом. Ракушек собрать сотню — другую очень нетрудно. Затем ракушки разбиваются камнем или молотком, а мясо освобождается от раковины ножом. Если желательно прикормить рыбу только одним мясом, то трех-четырех десятков ракушек вполне достаточно для привады на одну закидку. Половина этого количества ракушек вдет на один раз для прикормки смешанной, т. е. для смеси из теста и мяса ракушек. В этом последнем случае мясо режется на мелкие куски, раздавливается и месится с одним-двумя фунтами вареного теста до тех пор, пока все это не составит одну общую массу, которая затем разрезывается на куски и бросается в воду в данное место.

Как ту, так и другую прикормку нужно бросать ежедневно или через день. Место, в которое брошена прикормка два-три раза, можно считать достаточно заприваженным. Лучшее время для бросания прикормки — сумерки или поздний вечер.

Смешанная прикормка, по моему мнению, лучше прикормки из одного мяса ракушек. Известно, что это мясо составляет лакомую пищу для всякой рыбы, начиная от сома и оканчивая мелкой ласкирью (густерой) и раком. Поэтому такой прикормкой легко привадить к месту раков и массу мелочи, которые, трогая во время уженья поплавок и немилосердно портя насадку, бывают столь несносны, что нередко заставляют бросать самые лучшие места для уженья. Прикормка из приготовленного упомянутым выше способом теста в значительной степени устраняет это неудобство.

Ловят вырезубов такими же удочками, как и карпов, с тою лишь разницею, что леса удочки для вырезуба должна быть длиннее, потому что вырезубы вообще неохотно приближаются к берегу. Больше двух удочек закидывать одновременно нет надобности.

Для насадки, как выше объяснено, употребляется то же, что и на прикормку, т. е. мясо ракушки или галушка, смешанная с таким мясом. Крайняя мякоть мяса, предназначенного для насадки, обрезывается кругом. Крючок продевается через твердую часть мяса, а острие, или жало, скрывается в мякоти.

Лучшее время уженья — утренний рассвет, вечер и тихая ночь. Днем вырезуб, вероятно, не клюет, по крайней мере мне не случалось слышать, чтобы кто-либо выудил вырезуба днем.

В конце мая, вскоре после нереста, вырезуб чаще попадается на удочку, чем в прочее время года.

Эта рыба ничем не обнаруживает своего присутствия на месте уженья, и потому рыболов, пока закинуты удочки, должен соблюдать величайшую тишину; каждую секунду он должен быть готов к подсечке. Вырезуб если клюет, то клюет быстро и наверняка. Поплавок дрогнет, наклонится и вдет ко дну.

Главная задача при вываживании вырезубов заключается в том, чтобы как можно скорее после подсечки поворотить его в сторону, а потом стараться по возможности не давать ему «свободного ходу», т. е. наблюдать, чтобы леса всегда была натянута, чтобы, как выражаются рыболовы, «он ходил на лесе». Выполнить все это нелегко, потому что вырезуб вообще неохотно ходит на кругах; с необычайною стремительностью он бросается из одной стороны в другую, то натягивая, то отпуская лесу. Такие моменты самые опасные для целости лесы; к тому же вырезуб, как сильная и бойкая рыба, не скоро утомляется.

Очень белое, нежное, без мелких костей, сладковатое и необыкновенно приятное на вкус мясо этой рыбы составляет лакомое блюдо. Вырезуб под белым соусом может удовлетворить требованиям самого прихотливого гастронома. Поэтому, а также и по редкости своей он ценится довольно дорого. В Харькове в конце зимы и весною фунт вырезуба продается не дешевле 25 коп.; в Ростове-на-Дону, Купянске и Изюме нужно дать не менее рубля за вырезуба весом в А—5 фунтов; в прочее же время года ценность этой рыбы повышается еще более.

В здешних местах, по свидетельству того же автора, вырезубы достигают 12 ф. весу. Мелкие (3–5 вершковые) вырезубы нередко попадаются местами (напр. в р. Удах) и ловятся на навозного червя. Это, вероятно, те годовалые (?) рыбы, которые почему-либо не успели скатиться вниз.

В кавказских и, особенно, персидских реках вырезуб (кутум) ловится в значительном количестве. В пятидесятых годах только в Энзелинском заливе и р. Перибазаре ловилось до миллиона штук. В Куре и Тереке кутум весной также довольно многочислен. Ловля его производится весною, в марте и апреле, перед нерестом, кажется, больше накидными сетями (малушками) [103], по крайней мере у персидских берегов, и притом на мелких чистых местах, на взморье. Чтобы привлечь эту рыбу, рыбаки, по словам А. А. Гримма, бросают на дно мелкие блестящие камни (вероятно, вырезуб принимает их за раковины) или скатанные из глины шарики с примесью насекомых, в особенности сороконожек. Места эти отмечают вехами из камышовых связок и ловят на них ночью. Пойманную рыбу солят или же, слегка просолив, коптят. Копченые кутумы развозятся по всему Кавказу и составляют лакомое и довольно ценное кушанье у армян и персов. В Смоленске вырезуб ценится дороже всякой другой рыбы и заменяет не достающую здесь стерлядь.

ГОЛАВЛЬ.

Squalius dobula [104]. Всюду — голавль, головль, местами (Кострома) — голов, (Саратов) — головач, головля, головня; В Астрахани также — ясень, прыгун, оголов, иногда неправильно — кутум; в Малороссии — головень. В Новгороде и Пскове — мирон (?); в Луге и Нарове — тур-бак; в Новгор. губ. также — голубль; по Днестру — клень. В Польше — головач, елец (?), дубиль (?) и клинек. Лит. — цапальс; финск. — турвас, турппа; эст. — турбас-кала, турба-кала; у ижоров — турбакка. Тат. — бертас, также — бартас (?), кузир (Блох), кумр и азу (Фальк); черем — трушка (?); чув. — иот-пол.

Рыбы России. Том второй

Рис. 60. Голавль.

От других сродных с ним рыб голавль легко отличается своею толстою широколобою головою, почти цилиндрическим туловищем и крупной чешуей. Молодые голавлики, правда, часто смешиваются с ельцами, но их можно признать с первого взгляда по широкой пасти и более тупому носу, большей толщине и более темному цвету спины. Вообще эти два вида — голавль и елец — имеют между собою большое сходство и потому соединяются в один род (Squalius [105]), отличительный признак которого число 2.5 | 5.2 и форма (удлиненные, сплющенные и крючковатые кончики) глоточных зубов, также толстое, почти цилиндрическое туловище.

Рыбы России. Том второй

Рис. 61. Глоточные зубы голавля.

Голавль очень красив. Спина у него темно-зеленая, почти черная, бока серебристые с желтоватым оттенком, края отдельных чешуек оттенены блестящей темной каймой, состоящей из черных точек; грудные плавники оранжевые, брюшные и заднепроходный — с красноватым оттенком, а спинное и особенно хвостовое перо — темно-синие, иногда несколько искрасна; глаза сравнительно очень большие, блестящие, с буровато-зеленым пятном сверху. Вообще крупный голавль всего ближе подходит к язю, но гораздо длиннее, толще и широколобее последнего. Следует заметить, однако, что он, смотря по возрасту, местности и времени года, представляет более или менее заметные отличия, почему многие принимают несколько видов голавлей. Все эти разности имеют только маловажные отличия в форме головы и цвета плавников. У т. н. немецкого голавля (Squalius dobula) над боковою линиею находится меньшее число рядов чешуй и в заднепроходном плавнике только 8 членистых лучей; кроме того, парные плавники у него заметно светлее. У итальянского голавля (Sql cavedanus) все плавники оливко-зеленого цвета. Все плавники (кроме спинного) английского голавля с темной каемкой и ярче окрашены, нос более сплющен и пасть меньше, чем у французского (Sg. meunier). Первая разность встречается у нас в Висле и вообще в Польше; голавль, довольно близкий к итальянскому, живет в низовьях Волги; третья разновидность водится исключительно в средней и северо-западной России, а четвертая — в южной России. Наконец, в Туркестанском крае недавно найден голавль (Sq. intermedius), который составляет как бы переход к ельцу: по величине рта и чешуй он похож на голавля, но тело его более сжато с боков, как у ельца.

Голавль имеет довольно обширное распространение и водится почти по всей Европе — от Испании до Восточной России. Он, по-видимому, не встречается не только в Сибири [106], но очень может быть, что вовсе не водится в реках Белого и Ледовитого морей [107]. Во всяком случае, эта рыба всего многочисленнее в средней полосе России, так как в низовьях рек голавль вообще редок и в устьях почти не встречается. В нижнем течении Волги и Дона он попадается б. ч. случайно, а в море положительно никогда не заходит; в горных речках Крымского полуострова голавль вместе с мареной обыкновеннее всех прочих рыб; в Закавказье же он, кажется, заменяется другими, сродными видами [108].

Вообще голавль избегает больших, медленно текущих рек, и главным местопребыванием его служат небольшие, быстрые речки с достаточно холодной водой. В восточной и северо-западной России он живет почти в одних местах с форелью (пеструшкою), хариусом и часто держится в таких местах, где по причине низкой температуры не встречается никакой другой рыбы из сем. карповых, за исключением гольца и гольяна. По той же самой причине голавль водится в очень немногих озерах, например в Чухломском (в Костромской губ.), Ильмене, изредка заходит из Волги в Селигер и пр. В малопроточных прудах он тоже довольно редок, держится всегда в самом материке пруда или его верховьях, и то если вода еще достаточно свежа и прозрачна.

При благоприятных условиях голавль достигает значительной величины и в этом отношении превосходит язя. Десятифунтовые голавли встречаются почти всюду, изредка попадаются 15- и 20-фунтовые; при особенно же изобильной пище эта рыба может достигать гигантских размеров. Известный рыболов и зоолог Н, А. Домбровский говорит, что ему приходилось наблюдать на р. Ирпене, в Киевской губ., стаю голавлей штук в 20, из коих многие достигали 6–7 четвертей и весили, вероятно, не менее 50–60 фунтов. Хотя голавль относительно роста и очень тяжел, но думаю, однако, что этот вес несколько преувеличен и что даже 7-четвертовые голавли не должны весить более пуда. Несомненно, что голавли растут даже в первые годы своей жизни гораздо быстрей язей и что они живут гораздо долее 18 лет, как полагают некоторые иностранные авторы. Рыбы же, как известно, растут в течение почти всей своей жизни, хотя с известного возраста прирост их начинает постепенно уменьшаться. Эта беспрерывность роста и большая зависимость его от количества корма резко отличают рыб от птиц и зверей и имеют весьма важное значение для рыбного хозяйства, делая рыбоводство сравнительно более выгодным, чем всякое другое животноводство, что уже давно сознано китайцами. Я имею, конечно, в виду только прудово-озерное рыбное хозяйство, так как речное, за редкими исключениями, не может быть ведено частными лицами.

Как сказано выше, голавль предпочитает небольшие, несудоходные реки большим. Он любит песчаное, каменистое или глинистое дно и избегает ила и тины, в чем составляет совершенную противоположность язю. Можно даже принять за правило, что там, где много голавлей, не может быть много язей, и наоборот, так что эти две близкие породы рыб находятся как бы в некотором антагонизме. Например, в бассейне Москвы-реки и вообще в Окском голавль преобладает над язем в верховьях Москвы-реки и Клязьмы, также в их притоках — Пахре, Десне, Сетуни, Уче и др., тогда как, начиная с среднего течения первых двух рек (от г. Москвы и с. Павлова на Клязьме), голавлей по крайней мере вдесятеро менее язей.

По всему образу жизни голавль довольно сходен с форелью, которую и заменяет в средней и южной России. Он очень любит песчаные мели и каменистые перекаты с довольно быстрым течением, также водовороты под крутоярами и охотно держится под береговыми кустами лозы и деревьями ольхи и чернотала, дающими ему обильную пищу — насекомых. В заводи, заливы и старые русла он заходит очень редко и положительно избегает тихих травянистых мест. Даже весною, в водополь, он не выходит из русла в пойму, а обыкновенно поднимется в притоки, где и мечет икру. По этой причине голавли так редко встречаются в поемных озерах, где всегда бывает много язя, леща, плотвы, окуня и щуки, а на юге и сазана.

Еще в феврале, с первыми оттепелями и закраинами, голавли начинают выходить из зимнего оцепенения, в котором пребывали с глубокой осени, и из глубоких ям-становищ перебираются на мелкие места и понемногу, исподволь, вместе с прибылью воды, трогаются против течения, охотно заходя в мелкие притоки. Этот весенний ход голавля совершается стаями приблизительно одного возраста, более или менее многочисленными, смотря по местности и величине рыб, но никогда не бывающими такими большими, как стая язей, тем более плотвы. Нерестятся голавли, по моим наблюдениям, уже по 3-му году, достигнув величины около ½ фунта, более или менее, что зависит от изобилия корма. Кроме того, следует заметить, что самки значительно крупнее самцов одинакового возраста, и я в Москве-реке не встречал икряников менее фунта весом. Начинают тереться, кажется, самые крупные голавли, а кончают мелкие, которым только минуло два года. Судя по громадному количеству встречающихся молошников, надо полагать, что самок гораздо менее, чем самцов. Так и следовало, впрочем, ожидать, принимая во внимание место нерестования и, пожалуй, относительно небольшую величину молошников. Голавли почти всегда мечут икру на довольно быстрых и очень неглубоких перекатах, вернее мелях, с хрящеватым или каменистым дном.

На юге России голавли нерестятся в конце марта или в первой половине апреля, а в средних губерниях почти всегда в последних числах. Но время нереста находится в прямой зависимости от погоды и вскрытия реки. Вообще можно принять, что голавль выметывает икру 7—10 днями позднее язя, когда река уже почти достигнет своего обычного уровня и вода просветлеет. Так, по крайней мере, замечено мною на Москве-реке. В больших же реках, например в Оке и Волге, голавль вряд ли когда мечет икру и для этой цели обыкновенно входит в речки, непосредственно впадающие в эти реки. Самый ранний нерест в Москве-реке наблюдался в 1890 году, когда уже в начале апреля ловили голавлей с вытекающею икрою; однако в том же году небольшие самцы, — от четверти до полфунта весом — с вытекающими молоками встречались до последних чисел мая, из чего можно заключить, что период нерестования продолжается до двух месяцев, быть может и в июне, как говорят некоторые немецкие рыболовные авторы. Это доказывается и тем, что осенью, в сентябре, можно встретить одновременно в одних и тех же местах стайки голавликов-селетков в 2–3 вершка длины и голавликов в ¾—1 вершок. Эти голавлики позднего вывода, подобно всем или почти всем рыбам, составляют, так сказать, первый помет, т. е. принадлежат молодым голавлям и вряд ли доживают до весны, так как осенью совершенно беззащитны и беспощадно истребляются хищными и полухищными рыбами.

***

Икра голавлей оранжевого цвета, чем отличается от икры других карповых, и, кроме того, очень мелка — с маковое зерно. Судя по тому, что в полуторафунтовой самке было насчитано 100 тысяч икринок, надо полагать, что самые крупные экземпляры имеют их свыше миллиона и что это одна из самых плодовитых рыб. Если же голавли нигде не поражают своею многочисленностью, подобно плотве, сазану, лещу, то это зависит от того, что большая часть икры уносится течением неоплодотворенною, не успев прилипнуть к камням или другим подводным предметам; кроме того, масса оплодотворенной икры поедается рыбами. Впрочем, в не очень быстрых местах и при многочисленности стаи выпускается столько молок, что вода становится белой. Нерест каждой стаи, по-видимому, непродолжителен и оканчивается в несколько часов. По-видимому, голавли выпускают половые продукты разом, а не в несколько приемов.

Выметав икру, голавли разбиваются на мелкие стайки, а самые крупные — на пары или одиночки, уходят в ямы и некоторое время, около недели, болеют и собираются с силами. Затем они снова выходят на мелкие и быстрые места, на перекаты и под плотины и начинают жадно кормиться. В средней России этот выход происходит в начале мая, редко в конце апреля. Нельзя, впрочем, сказать, чтобы голавль все лето придерживался перекатов; он выходит сюда только периодически, чаще среди дня, в ясную погоду, а большую часть стоит на границе переката с глубью, за уступом дна, иногда за камнем. Вообще он любит близость быстрины и струи, несущей ему пищу, но при всей своей силе не может долго стоять на быри без какой-либо защиты. Он любит также водовороты, особенно в быстрых речках, и мельничные омута, охотно стоит за мостовыми сваями, а также там, где два течения сливаются в одно, например ниже устоев моста. В речках голавль почти всегда держится под нависшими кустами и деревьями, дающими ему обильную пищу в виде падающих в воду майских жуков и других насекомых, и здесь он встречается нередко и в почти стоячей воде.

Кроме того, местопребывание голавля обусловливается также состоянием погоды. В полдни, в жаркое время, голавли плавают на поверхности, и вообще, чем яснее погода, тем они выше стоят; в холодную погоду они опускаются на дно, а в продолжительное ненастье уходят в глубокие места или забиваются под плоты, барки и (в прудах) даже под наплавы и в траву. Ночью голавль тоже находится в движении и кормится, хотя и не может быть назван ночной рыбой, как язь'; в это время он стоит на более глубоких местах и на дне, но в лунные ночи обыкновенно плавится. Ветер летом всегда заставляет голавлей выходить на быстрину и подниматься кверху в ожидании обильной поживы. Замечено также, что они находятся в большом оживлении перед грозою и чрезвычайно жадно берут в это время на рака, что, вероятно, происходит от того, что последний перед грозой выходит из нор. Но как только начнутся гром и молния и пойдет ливень, рыба под влиянием электричества уходит в глубину. Не очень большой дождь побуждает голавлей подходить к ручьям, несущим мутную воду. На Москве-реке, в городе, голавли весьма охотно держатся близ водосточных труб, несущих всякую гадость.

В общем, голавль держится в менее глубоких и более быстрых местах, чем язь, и чаще последнего плавает на поверхности. По этой причине он кажется более осмотрительным и осторожным, чем его сродич, что несправедливо. Голавль осторожен, только когда видит рыболова или грозящую ему опасность, а так как он чаще держится в верхних слоях воды и в более прозрачной воде и обладает более острым зрением, чем язь, то немудрено было прийти к ошибочному заключению относительно его умственных способностей. При одинаковых условиях голавли всегда оказываются более жадными, смелыми и неосмотрительными, чем язь, в особенности же ночью или в обществе товарищей.

Пища его довольно разнообразна, и голавль может назваться вполне всеядною рыбою, так как кормится и насекомыми, и растительною пищею, и рыбою, даже мышами и крысами. Хищным голавль становится большею частью, когда достигнет веса около 2 фунтов, а местами, при изобилии раков, еще того позднее, но рыбью мелюзгу летом хватают и небольшие голавлики. Главную пищу голавля, летом почти исключительную, составляют раки мелкие и крупные. По весне голавль кормится больше червями, попавшими в реку; затем — на небольших реках — майскими жуками и другими насекомыми, падающими в воду; позднее — раками, местами метлицей (поденкой) и кузнечиками, падающими в воду с прибрежных покосов. В сентябре голавли питаются главным образом лягушками, или, вернее, лягушатами, собирающимися в реке для зимовки, а также мелкою рыбою, преимущественно пескарями, на которых иногда устраивают на песчаных перекатах настоящие облавы.

Вообще голавль ведет весьма правильный, методичный образ жизни, то держась на известных местах поверху днем, то на глубине, большею частью около крутых и обрывистых берегов с рачьими норами — именно по ночам. Как сказано выше, голавли держатся после нереста небольшими стайками, которые бывают тем больше, чем они моложе. Рыбы по 3—4-му году, т. е. одно-двухфунтовые, плавают по 10–30 штук вместе, более же крупные, до 5 фунтов, редко более десятка, а крупные, до 10 ф. и больше, — чаще парами или в одиночку. Нередко можно видеть стаи и смешанных возрастов, вернее, несколько смешавшихся стай; в таком случае впереди идут голавли помельче, а сзади — самые крупные. Каждая стая имеет свой притон на глубоком, сравнительно тихом месте — большею частью в яме, куда скрывается для отдыха, а также от сетей и других опасностей. Отсюда они выходят по нескольку раз в день жировать, т. е. кормиться, поднимаясь кверху иногда на несколько сот сажен и возвращаясь затем обратно. Голавли плывут тогда большею частью поверху, на четверть от поверхности или менее, вереницами, один за другим, изредка опускаясь на дно. Этот путь имеет вид ломаной линии, изгибы которой зависят от свойства дна и силы течения; в общем, если течение не очень сильно, то станица придерживается главной струи, хотя заходит и в затишья, под кусты и деревья. Подъем этот совершается довольно медленно, но в глубоких иловатых местах и на больших быстринах станица обыкновенно прибавляет ходу. Дойдя до какого-нибудь известного пункта в реке — ямы, мели, переката, она возвращается обратно, но это скатывание совершается сравнительно быстро, и голавли подвигаются по воде кругами и чаще погружаются в глубину. Добежав до места своей стоянки, станица некоторое время там задерживается и затем вновь поднимается, аккуратно и точно придерживаясь той же дороги.

Такой образ жизни ведут небольшие и средние голавли все лето, начиная примерно с середины мая (в средней России) до начала осени. Затем привычки их довольно резко меняются, и плавятся они все реже и реже, что зависит, вероятно, от того, что главную пищу их составляют уже не различные насекомые и раки, а преимущественно лягушата и мелкая рыба, в особенности пескари, которыми они не пренебрегают и летом. С наступлением заморозков и увеличением силы течения вследствие осенних дождей голавли покидают свои летние стоянки, держатся в сравнительно глубоких местах, обыкновенно поднимаются кверху, к плотинам и шлюзам, а в октябре или в начале ноября окончательно залегают в ямы на зимовку и всю зиму до весны пребывают в полусонном состоянии, подобно сазанам, и принимают пищу только в исключительных случаях, после продолжительных оттепелей. Этой спячкой голавли отличаются от язей, плотвы, лещей и некоторых других карповых рыб. Следует, однако, заметить, что в теплые зимы голавли даже в декабре и январе встречаются на сравнительно мелких местах и недурно берут на удочку. На Москве-реке, например, их нередко ловят среди зимы с лодки, под Бабьегородской плотиной, где река никогда не замерзает.

Во время своего медленного подъема на жировку станицы голавлей плывут с открытыми ртами и зорко следят за всем окружающим, в особенности на поверхности воды: все упавшее с берега или несомое течением привлекает на себя их внимание, и они бросаются на каждый сучочек, лист и соринку, особенно небольшие голавлики, таскают эти предметы и даже пробуют их вкус; крупные голавли менее любопытны и неосторожны, но если заметили, что впереди их мелкие голавли хватают какой-либо корм, то бросаются к ним, отгоняют их со струи, несущей корм, и нередко отнимают у них пойманное. При виде какого-либо незнакомого предмета, плывущего на воде, голавли обыкновенно круто сворачивают в сторону или погружаются на дно; мало того, даже насекомые — жуки, стрекозы, кузнечики, упавшие или брошенные в открытом месте, и не у берега, а посредине реки, — возбуждают их недоверие и нередко остаются нетронутыми. Между тем, эти самые насекомые, упавшие близ берега и кустов, с жадностью хватаются осторожными рыбами, и между ними начинается суматоха и возня. Голавли бултыхаются на поверхности, нередко выпрыгивая наружу, и это бултыхание очень напоминает звук брошенного в воду куска глины. На пути своем они также нередко взрывают носами песок и хрящ, разыскивая тут личинок и рачат, почему нередко дорога стайки обозначается мутными струйками. В местах, изобильных голавлями, стайки следуют одна за другой в незначительном отдалении и если встретят много корма, то смешиваются между собою. Крупные голавли часто встречаются на быстринах, где держатся за крупными камнями. В запруженных, тихо текущих реках голавли держатся главным образом в мельничных омутах и ниже их; в самом же пруде встречаются довольно редко. В стоячей воде голавль становится очень ленивым и неподвижным.

Мелкие, так сказать несовершеннолетние, голавлики ведут иной образ жизни. Первое время после выхода из икры они держатся около берега, на тихих местах, иногда даже в траве, но большею частью около плотов, пристаней и купален. Но уже в июне, еще не достигнув вершковой длины, юные голавлики начинают мало-помалу подвигаться к середине реки, вообще на струю, хотя еще избегают быри и перекатов; впрочем, они охотно держатся в ближайшем от них соседстве, около свай и камней, поросших шелковником, т. е. зеленью, которая, по-видимому, служит главною летнею пищею большинства речных рыб, особенно ее молоди. Как известно, мелких ракообразных — дафний, циклопов и пр. — в текущей воде бывает очень мало. Под мельницами главною пищею голавликов, как и всякой другой мелочи бели, до гольяна включительно, служит т. н. «бус», т. е. мучная пыль, падающая в воду. Стайки голавликов-селетков первое время бывают довольно значительны — несколько сот, даже тысяч особей, но они быстро уменьшаются, так как сильно истребляются хищниками, особенно взрослыми голавлями, а также и чайками, ибо мелкие голавлики всегда держатся около самой поверхности, опускаясь на дно только в холод и ненастье. Кроме того, огромное количество селетков сносится водою; привычка их держаться на струе, в мельничных ящиках, ведущих к колесу, а также очень близко к шлюзам, оказывается для них гибельной, так как стоит только почему-либо увеличиться течению и голавлики становятся жертвами своей опрометчивости. Однажды я наблюдал на одном из москворецких шлюзов, около берега, стайку голавликов сотни в полторы или две. Она упорно держалась против довольно сильной струи и искусно лавировала, то стремительно бросаясь вперед, то отступая назад; при этом последнем маневре задние иногда осаживали слишком далеко и попадали в более сильное течение, с которым уже не были в состоянии справиться, и падали вниз. В пять минут я насчитал десять погибших. Сколько молоди рыбы погибает таким образом при каждом паводке на шлюзованных реках, где приходится спускать веду, трудно себе представить. По моему мнению, в этом надо искать главную причину, почему на Москве-реке при каждой прибыли воды вся крупная рыба подходит к шлюзам, поднимаясь сюда чуть не за несколько десятков верст.

Мелкие голавлики с виду очень похожи на ельчиков, но отличаются от них более темным цветом спины и более толстою головою; кроме того, они гораздо ранее последних отходят от берегов на чистые места и затем держатся на более сильном течении. Любимое их место — это наружные углы купален, где течение отбивается в сторону. При благоприятных условиях голавлики растут очень быстро, скорее язиков. В августе они уже достигают двух вершков длины, в сентябре трех, а в мае я редко встречал (в Москве-реке) голавликов, уже перегодовавших, менее 4 вершков и % фунта весом. О голавликах позднего вывода уже упоминалось выше. К следующему году эти голавлики достигают веса от полуфунта до одного, сообразно корму и полу, и уже способны к размножению. По моим наблюдениям, самцы с зрелыми молоками встречаются даже по второму году. Голавлики-селетки ведут все лето почти оседлую жизнь, не покидая очень тесного, избранного ими района, но к осени уходят на глубину и затем скрываются. Годовалые голавлики тоже летом далеко не уходят и стоят на одних местах — близ купален, плотов, плавучих мостов, иногда под берегом, около кустов и деревьев и даже между лопухами. Есть некоторые основания предполагать, что из небольших малокормных речек голавли по достижении известного возраста переходят в более кормные воды, спускаясь ниже. В Москве-реке замечается обратное явление: большая часть голавлей по причине дурного качества воды из среднего течения уходит кверху. Вообще с порчею воды от фабрик и заводов количество этой рыбы постепенно уменьшается, местонахождения ее суживаются.

***

Так как голавль держится большею частью в небольших реках, притом или на мелких местах, или на ямах, и значительными стаями не встречается, то при его осторожности и проворстве он редко становится добычею рыбака и нигде не может иметь промыслового значения. Всего более добывается голавлей весною, во время нереста, в верши [109], куда они идут весьма охотно; в мережи, бредни и невода голавли попадают сравнительно реже других рыб, преимущественно позднею осенью и зимою (в невода). Если не везде, то в очень многих местностях голавли главным образом составляют добычу не рыболова-промышленника, а охотника-удильщика. К охоте же можно причислить стрельбу голавлей из ружья на перекатах (см. «Язь»), Не помню, в какой иностранной книжке я читал совет стрелять голавлей из арбалета стрелами с зазубринами, как у крючка, привязанными с противуположного конца к тонкой бечевке, намотанной на катушку, которая прикреплена к концу станка арбалета. Это приспособление дает возможность вытаскивать рыбу без лодки и не входя в воду.

Уженье голавля, однако, принадлежит к числу самых трудных и требует в большинстве случаев основательного знания привычек этой рыбы и немало сноровки. Уженье это довольно разнообразно, особенно что касается насадок, которые изменяются сообразно времени года и другим условиям. Прежде чем приступить к описанию этих разнообразных способов ловли голавля, считаю необходимым сделать несколько общих замечаний относительно уженья этой рыбы.

Голавль хотя кормится и ночью, но все-таки более дневная рыба, чем язь, а потому и ловят его больше днем. А так как он держится в чистой и мелкой воде, то всего удобнее ловить его или с берега, с мостов, плотов и купален, или же в забродку; уженье же с лодки употребляется сравнительно редко. Главное условие успеха — не быть замеченным и услышанным этой рыбой, держащейся в верхних слоях воды, а потому надо ловить из-за прикрытия — кустов, деревьев — и стараться, чтобы тень не падала на воду.

О месте и времени, удобном для ловли, было уже говорено выше. Голавли берут очень жадно после не очень сильного дождя, при первых потоках мутной воды, и подходят тоща к ручьям, оврагам и водостокам. Так как у голавля пасть очень велика, то благоразумнее употреблять возможно большие крючки, насколько это позволяет насадка. Относительно последней надо отметить, что на незнакомую приманку голавли берут весьма неохотно; мало того, для успеха ловли не мешает знать, чем они кормятся в данное время, что достигается вскрытием пойманных.

Прикормка при ловле голавлей употребляется русскими рыболовами сравнительно редко, и очень немногие заранее приваживают эту рыбу. Между тем это единственное верное средство не остаться без добычи. Привадить, т. е. приучить голавлей посещать известное место, можно различными пареными зернами, хлебом, которые иногда сдабриваются маслом и пахучими веществами. Еще лучше — куски или крошки конопляных или льняных выжимок (колоб, макуха, дуранда). Прикормка же, бросаемая перед уженьем и во время ловли, должна состоять из более легких веществ, которые бы могли привлечь рыбу издалека. Лучшею прикормкою надо считать муравьиные яйца, также отруби, особенно для уженья поверху, затем макуха — толченая и кусочками; за границей же в наибольшем употреблении свернувшаяся кровь, которая опускается в начале ловли с камнем в частой сетке и, размываясь водою, привлекает голавлей за многие сотни сажен, однако не насыщая их. Некоторые довольствуются опусканием большой губки, смоченною кровью. У нас эта превосходная прикормка совершенно не известна. На все эти прикормки рыба, особенно голавль, подходит не столько потому, что видит их, сколько потому, что далеко слышит по течению шум, производимый рыбами, хватающими плывущий корм. Интересно наблюдать бульканье и возню, поднимаемую голавлями, когда они начинают хватать плывущие поверху муравьиные яйца. Прежде всего появляются мелкие годовалые голавлики, затем подходят побольше, и наконец являются самые крупные. Последних всего лучше привлекать жуками — майскими и хлебными. Так как голавль любит муть, то можно притравлять его взмучивая воду в устье ручья. Достаточно в течение десяти минут хорошенько взмутить воду в ручье или реке, чтобы на муть подошли голавли, язи и другая рыба. Напротив, если взмучивать воду как на пескаря — с места лова, то этим можно только отогнать крупную рыбу.

Голавль берет насадку с срыву, очень резко и внезапно, так что часто утаскивает удочку, особенно донную Так как обыкновенно эта рыба ловится во время ее обычного подъема кверху, то и хватает она насадку на ходу, идя с нею дальше. Таким образом, после поимки одного голавля вся стайка разбегается и затем продолжает свой путь, так что большею частью приходится ждать следующей партии. Только лакомая прикормка может задержать станичку на более продолжительное время и, раззадорив аппетит рыб и прибавив им храбрости, побуждает их смелее хватать насадку. В прозрачной воде (особенно с моста) нетрудно наблюдать, как берут голавли. Увидев насадку, стая подошедших рыб останавливается в нерешительности; наконец, один из партии, большею частью самый юный и неопытный, решается схватить насадку; остальные голавли, точно испугавшись смелости товарища, разбегаются во все стороны. Взяв насадку в рот, голавль, если не почувствует никакого препятствия, заглатывает ее на ходу; если же она слишком велика и не помещается во рту или он почувствует сопротивление, тем более уколется, то бросает ее. На тихом течении, в прудах голавль очень ленив и даже лакомую пищу хватает не торопясь, медленно раскрывая свою объемистую пасть. Надо быть всегда готовым к подсечке и не зевать — это главное. Подсекать можно посильнее, так как губы у голавля крепкие, а пасть гораздо мясистее, чем у язя. Вообще голавль срывается сравнительно реже последнего, но чаще его обрывает лески, что, впрочем, больше происходит от неуменья и неуместного пугания рыбы шумом. Голавль хотя и сильнее и много упористее язя, но далеко не так вертляв, и при некоторой сноровке вытащить его вовсе не так трудно, как может показаться на первых порах; голавль даже вовсе не часто выскакивает из воды, если его ловят не поверху; напротив, он тогда упорно придерживается дна, в особенности ночью. В силе, бойкости и особенно неутомимости голавль значительно уступает карпу и мирону, даже подусту одинакового веса. Вообще он скорее утомляется и чаще ошалевает после подсечки, чем язь.

Уженье голавлей может быть разделено на весеннее, летнее и осеннее. Каждый сезон имеет свои специальные насадки, оказывающиеся малодействительными в другое время; кроме того, каждая местность имеет свои излюбленные насадки и способы ловли, и незнакомую приманку голавль берет очень плохо, хотя можно приучить его ко всякой. Главные насадки следующие: весною — червь и майский жук, летом — рак, осенью — лягушонок и живец.

С весны некоторое время до и после нереста голавль ловится на донную удочку, на большого земляного червя (выползка, глисту), как и язь. Вообще он начинает брать несколько позднее последнего, когда установится хорошая погода и распустятся березы. Клев на червя весьма непродолжителен: голавль берет на него большею частью на рассвете и с наступлением сумерек, реже днем, и то если вода еще мутна; ночью клев реже, но вернее. Удочки употребляются те же, как и для ловли язей (см. далее), но крючки могут быть крупнее, а леска покрепче. Лучше всего становиться на лодке на мелях и перекатах, косах и отмелях с каменистым дном и довольно быстрым течением, недалеко от глубокого места, так, чтобы насадка находилась вблизи от ямы. За неимением лодки можно с удобством ловить на донные с плотов, купален, плавучих мостов, в крайнем случае закидывают удочки с берега. Выползка голавль не особенно любит, но местами, где хорошо знаком с ним весною, когда очень голоден и корму мало, берет на него довольно жадно. Поклевка его отличается от поклевки язя тем, что он большею частью берет внезапно, без предварительных постукиваний и пощипываний, а потому необходимо держать удочку (или две) в руках или же класть около себя небольшой запас лески. Еще лучше, конечно, ловить на донную с катушкой. Только при катушке можно быть вполне уверенным, что удочка не будет утащена голавлем в воду. Если же удочка будет привязана, то рыба большею частью срывается, причем обыкновенно стаскивает с крючка всего выползка, чего язь почти никогда не делает. Некоторые рыболовы при вялом клеве нарочно стравливают одного червя, слегка зацепив его за крючок так, чтобы голавль мог безнаказанно его сорвать, или же подбрасывают нарезанных выползков. После подсечки голавль узнается по тому, что он упорно держится на дне, не всплывая кверху, подобно язю, и вдет большею частью или вбок, или против воды, т. е. на лодку. Ночью даже крупный голавль, если его не форсировать и не пугать резкими движениями, вдет после подсечки очень ходко прямо на лодку и, ошалев, упирается в нее лбом. Этим моментом и нужно пользоваться для того, чтобы выхватить его из воды сачком или руками. Днем, а также если очень шуметь и суетиться, пойманный голавль очень часто уходит под лодку и затем обрывает леску; в таком случае необходимо отпускать леску (когда голавль вдет к лодке, ее подбирают двумя пальцами, держа все время на слаби) сколько возможно далеко; в крайности же лучше бросить шестик и потом перехватить его. В конце мая голавль уже перестает вовсе брать на выползка до поздней осени.

На Москве-реке голавли попадаются при ловле язя с поплавком в проводку на муравьиные яйца (см. «Язь»), но довольно редко, так как этот способ уженья производится в довольно глубоких местах с умеренным и даже слабым течением. В мае весь голавль стоит на перекатах, а потому москворецкие рыбаки ловят его здесь, когда запрут Бабьегородскую плотину или немного ранее в забродку нахлыстом с легким грузилом, сначала на черного таракана вместе с шереспером (см. «Шереспер»), потом на шпанку, т. е. большую мясную муху и затем на тополевого червя — мохнатую пеструю гусеницу, во множестве держащуюся на листьях тополя. Но как на шпанку, так и червя попадается больше подъязков, чем голавлей, а потому об этих способах будет говориться в статье о язе. Местами небольшие голавли попадают весною на навозного червя, а также на мотыля.

Самая главная весенняя — майская — и частью летняя — июньская — ловля голавлей — это на майского жука, реже на хлебного, более мелкого. Майский жук и рак, бесспорно, любимейший корм голавля, однако нельзя не заметить, что не только на больших, но и на средних реках голавль берет на жука гораздо хуже, чем на речках, что объясняется тем, что берега последних чаще зарастают ивняком и ольхой и жуки здесь гораздо обильнее. Местами в мае и первой половине июня голавли кормятся исключительно майскими жуками, особенно при их урожае, который бывает, кажется, через три года в четвертый. Способов ловли на жука очень много: можно ловить на донную с тяжелым и легким грузилом, на поплавок с грузом и без него, с короткой и очень длинной леской, наконец, нахлыстом, поверху и из-за кустов или плавом с лодки. Рассмотрим вкратце все эти методы.

На донную удочку с тяжелым грузилом ловят сравнительно редко, большею частью по ночам, с лодки, на умеренном течении и средней глубине. Правильнее и целесообразнее уженье на перекатах с легким грузилом на длинное удилище с довольно длинною лескою, вроде москворецкой ловли язей на кузнечика (см. «Язь»). Жук плывет около дна, и рыба хватает его охотнее, чем неподвижного. Удочку более или менее часто перезакидывают. Этим способом можно ловить как днем, так и ночью, лучше с берега или взабродку, чем с лодки.

Жук насаживается почти всегда снизу, в грудной щитик, так, чтобы жало крючка (№ 1–3) свободно выходило или даже торчало наружу из зада насекомого. Другие пропускают крючок сбоку в щиток, к которому прикреплены крылья. Эти способы насаживания, однако, неудобны тем, что жука часто объедает или обрывает мелочь. Jobey советует продевать крючок через спинку между надкрыльями, так, чтобы жало выходило тоже в брюхе; этот способ очень хорош для уженья нахлыстом, потому что жук долго плавает и барахтается на брюхе. Еще лучше (особенно когда жуков мало), но несколько хлопотливо снять поводок и, зацепив его петлю (которою он пристегивается к леске) длинной иголкой (цля этого ушко немного пропиливается, образуя крючок), пропустить через голову и все тело; крючок таким образом находится наружу у головы. Или же берут небольшой якорек (№ 6–8) и точно так же продевают его через задний проход в рот, т. е. через все тело жука, так, чтобы тройничок торчал из хвоста насекомого. Подсеченный голавль выплевывает жука, который вздергивается на леску без изъяна; таким образом, на одну насадку можно поймать 4–5 рыб. Кроме того, при продевании иголкою жук очень долго живет и шевелит ногами, что весьма важно.

Рыбы России. Том второй

Рис. 62. Стоячий самоогружающийся поплавок.

Некоторые авторы (John Fisher) советуют отрывать у жуков надкрылья и (передние) ноги, но это большею частью излишне, особенно отрывание лапок. Для того, чтобы жук дольше держался на воде (особенно при ловле нахлыстом), достаточно расправить ему надкрылья, но если голавли мелки, то можно обрывать надкрылья, так как крылья при забрасывании силою воздуха раскрываются и жук падает на воду очень плавно. Как известно, майские жуки появляются (в средних губерниях) около половины мая и держатся около месяца. Ловят их или с вечера, после заката, когда они начинают летать, кисейной сеткой, а еще лучше — частым сачком или же стряхивают с деревьев ранним утром, когда они еще не успели оправиться от оцепенения. Хлебные, или июньские, жуки (Rhizotragus solstitialis) похожи видом на майского, но значительно меньше и темнее его; особенно многочисленны бывают они на юге, на нивах, во время цветения ржи. Обыкновенно на крючок насаживают трех хлебных жуков. При уженьи нахлыстом некоторые западноевропейские, особенно английские, рыболовы предпочитают живым жукам искусственных из гуттаперчи, пробки и мастики, но это предпочтение вызвано главным образом нежеланием возиться с живыми насекомыми; если их нет или очень мало, то на искусственного жука поймать трудно, разве только на быстрине. Кроме того, у нас почти все продажные жуки тонут и вовсе непригодны для верховой ловли, а на искусственную насадку можно ловить только поверху и на глаз.

На жука с поплавком ловят сравнительно редко по той причине, что голавль поплавка боится, да последний большею частью бывает излишен, так как эта ловля собственно верховая, без грузила. Но иногда, например при ветре, когда голавли особенно жадно берут на жука, потому что в такую погоду больше жуков падает в воду, приходится употреблять самоогружающиеся поплавки, т. е. поплавки с грузом внутри.

Собственно говоря, самоогружающиеся поплавки с успехом употребляются только в мелкой, быстрой и прозрачной воде на тонущую приманку, которая своим быстрым падением может возбудить опасения осторожной или сытой рыбы. Для того, чтобы можно было закидывать удочку без грузила, при ловле с берега почти необходимо, чтобы поплавок был достаточно тяжел и имел надлежащую устойчивость. Для этого поплавок огружают, насколько это требуется, свинцом. Самый простейший самоогружающийся поплавок состоит из гусиного пера или кусочка бузины, из которого вынута сердцевина и один конец заткнут наглухо; в этот глухой конец всыпается несколько дробинок, а чтобы они не катались, прибивают их пыжом из кусочка ваты. Свободный конец поплавка затыкается плотно пригнанной палочкой. Необходимо, чтобы поплавок был так выверен, чтобы кончик его торчал из воды не более как на ¼ дюйма. Такой поплавок очень хорош для уженья в тихой воде, но для ловли на быстрине необходимо, чтобы поплавок был лежачий.

Рыбы России. Том второй

Рис. 63. Усовершенствованный самоогружающийся поплавок.

Усовершенствованный самоогружающийся поплавок состоит из удлиненно-овальной пробки, просверленной вдоль; в сделанное отверстие вставляется тонкое перышко (из куриного или утиного крыла), а в эту трубку — клинышек из того же пера или палочки. Груз находится в самом поплавке; это полоска свинца надлежащих размеров, имеющая в разрезе треугольную форму и вставленная в соответственное продольное отверстие внизу поплавка (см. рисунок сбоку и в разрезе). Таким образом, поплавок будет иметь как бы свинцовую подошву. Выверенный поплавок в 4 местах (обозначенных пунктиром) обматывают шелком, чтобы свинец не сдвигался с места; затем его красят снизу в зеленый, а сверху в белый цвет и покрывают копаловым лаком. Для того, чтобы поплавок был виднее, иногда сверху делается небольшое отверстие, в которое вставляется маленькое белое перышко (см. рисунок). Леска, разумеется, пропускается в перьяную центральную трубочку и затем заклинивается.

Так как на быстрине такие тяжелые поплавки требуют энергичной подсечки, то удилище должно быть довольно жестко, а леска крепка — лучше всего здесь употреблять леску из связанных жилок. При плохом клеве самоогружающиеся поплавки весьма полезны, особенно когда требуется наловить поскорее живцов. Но во всяком случае ловля с этими поплавками гораздо затруднительнее и менее добычлива, чем так называемое уженье на пробочку, описанное далее (см. «Язь»),

Лучший клев на жука при ловле поверху бывает после заката и в сумерках; днем же голавль берет гораздо осторожнее, тогда как, напротив, на кузнеца ловится почти исключительно днем. Обыкновенное нахлыстовое уженье голавля с берега на жука мало чем отличается от уженья нахлыстом форели, только закидывать жука приходится сравнительно недалеко, почему оно гораздо легче. Катушка здесь полезна, но не так необходима, как для ловли форели, и практичнее ловить голавля, как язя, на цельные гибкие удилища и тонкие, но крепкие волосяные лески; особенно церемониться с пойманным и распускать катушку, тем более с трещоткой, даже невыгодно, так как возня надолго распугивает рыбу и приходится менять место после каждой выуженной, что не всегда бывает удобно. Если жук не шевелится, то надо его слегка подергивать. Ловят или из-за кустов или же лежа на земле, если берег открытый; в забродку ловить нахлыстом на жука не стоит, за редкими исключениями; гораздо удобнее удить на перекатах с легким грузилом, далеко отпуская от себя насадку. По всей вероятности, для этого уженья было бы иногда удобно применить нотингэмскую катушку (см. «Усач»), Некоторые ловят довольно успешно голавлей с плотов, плавучих мостов и купален, пуская длинную леску, к которой, начиная примерно на аршин от насадки — жука или, чаще, крупного зеленого кузнеца, — надеты в некотором расстоянии один от другого от 3 до 12 круглых или овальных просверленных насквозь поплавочков, выкрашенных в красную или черную краску. Это называется ловить «на пуговки». Леска должна быть шелковая, крепкая, длиною не менее 10 сажен; привязывается она к длинному крепкому удилищу, так как подсекать надо очень сильно. Эта ловля бывает весьма успешна на глубоких местах и на слабом течении. Я полагаю, что здесь также можно было бы пользоваться нотингэмской катушкой, но ловить уже на тонкий шнурок и отпускать пуговки (которых много и не нужно) гораздо дальше — до 50 и более шагов.

Самый верный, весенний и отчасти летний, способ ужения на жука, дающий возможность на одном и том же месте ловить почти ежедневно по нескольку штук голавлей, — это уженье с берега на поплавочную удочку в глубокой и тихой воде на предварительно заприваженных местах. Этот метод ловли, очень подробно описанный харьковским рыболовом Н. А. Дублянским, основан на знании образа жизни, привычек голавлей и, вероятно, может быть применен на всех небольших реках с берегами, заросшими кое-где кустами и деревьями. В мельничных омутах на жука и других насекомых голавль берет неохотно, и он здесь всего лучше ловится на хлеб, реже на угря, червя и на живца.

Ловля на жука с поплавком производится в местах, наичаще посещаемых голавлями, — в конце весны и в начале лета, именно там, где над водою нависли деревья, кусты или камыш, с которых падают жуки и другие насекомые. Всего удобнее, если глубина будет здесь довольно значительна — не менее 2 аршин, а течение очень слабо. Таких пунктов надо выбрать не менее двух или трех на расстоянии нескольких десятков сажен. В каждом избранном месте подчищаются мешающие сучья, ветки и камыш, устраивается сиденье таким образом, чтобы можно было оставаться невидимым рыбе; затем у сиденья вколачивают две вилки — одну на берегу, другую в воде, и кладут на эти развилки длинную палку или негодную удочку с шнурком и поплавком из куги (тростника). Назначение этой фальшивой удочки — приучить рыбу к виду настоящей во время уженья. Суть заключается, однако, в прикормке или, вернее, приваде.

Прикармливают рыбу дней шесть-семь, бросая ежедневно или через день, не ранее 10 часов утра, на место, где будет впоследствии находиться насадка, смоченную в воде измельченную макуху (конопляные выжимки) и пшеничные отруби; то и другое бросают с перерывами (через 2–3 минуты) небольшими щепотками, отнюдь не показываясь из засады. Когда эта мелкая и легкая прикормка привлечет достаточное количество голавлей, начинают бросать майских или хлебных жуков вместе с небольшими кусочками макухи, так, чтобы кусочки эти падали на дно около насадки. Достаточной ежедневной порцией можно считать фунта полтора макухи и десятка два жуков. В последние два-три дня для более верного успеха ловли, прежде чем бросать жуков в воду, весьма полезно привязывать к ним нитки даже с поплавком из куги, прокалывать мягкие места соломинкой, сучочком и т. п. Когда голавли станут безбоязненно хватать таких жуков, можно начинать ловлю с полною уверенностью в успехе.

Ловят только на одну удочку, которая кладется на рогульки, на место фальшивой. Удилище должно быть крепкое, легкое, негибкое и возможно более длинное; лучше всего цельное березовое; верхнюю половину его полезно окрашивать зеленою краскою, особенно при ловле из-за тростника. Можно, без сомнения, употреблять здесь и английские складные удилища с кольцами и катушкой, но продолжительная возня надолго отпугивает рыбу, и выгоднее как можно скорее вытаскивать голавля на берег и не давать ему возможности запутаться в траве, т. е. употреблять крепкие и толстые лески. Всего пригоднее плетеные шелковые английские шнурки (№ 4 и даже крупнее) или же из кавказского сырца, выдерживающие 12–15 фунтов мертвого веса. Длина лески ни в каком случае не должна быть более длины удилища. Крючок берется средний (Ms 4); поплавок делается из зеленой куги (в крайности из сухого сучочка) и прикрепляется таким образом, чтобы насадка была четверти на две от дна; грузило небольшое, а в стоячей воде может и не быть вовсе, так что жук плавает на поверхности и ловят уже поверху, с поплавком.

Клев голавлей на приваде начинается с 10 часов утра и продолжается с перерывами почти до 6 ч. пополудни. В ясную и тихую погоду они берут лучше, чем в облачную и ветреную. Рыболов, согнувшись, осторожным и незаметным образом подходит к месту, снимает фальшивую удочку и, стоя на коленях, забрасывает настоящую, заблаговременно насаженную жуком; острие крючка должно быть скрыто в мягких частях насекомого и отнюдь не выходить наружу. Лучше всего закидывать, натянув лесу так, чтобы удилище согнулось; потом выпустив ее из рук, подают удилище вперед и тихо кладут его на развилки. Затем в несколько приемов подбрасывается макуха с отрубями, а как только послышится плеск, то и жуки. Все внимание рыболова должно быть обращено на поплавок, и руку надо держать на комле удилища в полной готовности к подсечке. Сначала насадку щиплет мелочь, но в скором времени подходят более крупные голавли, и поплавок внезапно исчезает. Первое время, т. е. в первый день, они, впрочем, берут не торопясь, но потом становятся осторожнее и хватают насадку с срыву, совершенно неожиданно, нередко утаскивая удочку и даже выдергивая ее из рук. Этой стремительностью они как бы рассчитывают избежать подозреваемой опасности, в чем иногда и успевают. Подсечка не должна быть резкою, и вставать с места можно только в крайности. Если попался небольшой или даже средний голавль, то во избежание плеска и шума надо держать его как можно круче и как можно скорее поднимать кверху и тащить из воды на берег. Только крупных голавлей по необходимости приходится некоторое время водить стоя и затем подхватывать сачком. В этом случае большею частью клев прекращается, и надо переходить на другое прикормленное место. Если же возня была непродолжительной и не шумной, то, бросив несколько раз на место прикормки, минут через 15–20 можно опять поймать голавля. Ежедневно на одном месте ловить не следует.

По всей вероятности, при этом способе ловли можно вместо жука насаживать и кусочки избоины; но так как она почти не держится на крючке, то куски эти обыкновенно или привязываются к нему ниткой, или же кусок кубиком величиною с игральную кость перевязывают накрест тонкой ниткой, за которую и зацепляют крючком. Для усиления запаха избоину не мешает поджаривать на сковороде.

Летнее уженье голавля еще разнообразнее; кроме упомянутых способов и насадок, ловят его на хлеб, на зелень, на ягоды, сыр, б. ч. с поплавком; на кузнечика — нахлыстом с берега или лодки, затем на пиявку, на угря и главным образом на рака.

На хлебную насадку вообще голавль берет только в местах населенных, там, где он привык встречать таковую, — в городах, селениях, на мельницах. Всего лучше ловить его в тихих и глубоких местах, под мостами, плотами, мельницами, также около купален на донную, взакидку или же на длинное удилище без поплавка и с легким грузилом и с короткою леской — не длиннее удилища. Насадкою служит черный или белый хлеб, к которому не мешает прибавлять различных пахучих и маслянистых веществ или сминать вместе с швейцарским или зеленым сыром в виде груши или шарика величиною с волошский орех. На юге голавлей ловят на галушку и на пшеничное тесто; у нас, в Москве, иногда на драчену, нарезанную кубиками. На зерна пшеницы, риса, гороха голавль вдет плохо, преимущественно под мельницами, да и ловить его на мелкую насадку, а следовательно, на мелкие крючки крайне неудобно.

Из других летних растительных насадок следует упомянуть о зелени, на которую вдет, впрочем, больше мелкий голавль; ловят с поплавком на тихих местах, пониже мелей, перекатов и мостов, как и плотву, только крючки надо брать покрупнее (№ 8–9) и прядочки делать потолще; В Германии местами весьма успешно удят (на донную) на мелкий недоваренный картофель, который довольно хорошо держится на крючке. Замечу кстати, что вареный картофель может служить и для приваживания всякой крупной рыбы, особенно карпов, язей, миронов. Одною из лучших, хотя и неудобных, насадок служит уже упомянутая избоина, конопляная и льняная, о которой было уже упомянуто и о которой будет еще говориться далее (см. «Язь»).

В Западной Европе весьма распространен способ уженья голавлей на ягоды, преимущественно вишню. Эта насадка у нас почти совершенно неизвестна, хотя несомненно, что она может очень удачно применяться во многих местностях, изобилующих фруктовыми садами и огородами, а также в реках, протекающих через города, особенно если по реке расположены водочные заводы, приготовляющие наливки. Вся ягода, главным образом вишня и рябина, по миновании в ней надобности спускается в воду, и рыба в таких местах отлично приважена к этому корму и часто бывает набита битком ягодами. Так, например, это постоянно замечается на Москве-реке, близ Каменного моста, около завода Ивана Смирнова, вероятно, и во многих других местах, а потому считаю необходимым остановиться на этом оригинальном способе ловли, который москворецкими рыболовами может быть применен главным образом не для ловли голавлей, а язей (вернее, подъязков), так как последних гораздо более. За границей голавли берут на вишню и ягоды чуть не повсеместно, вероятно потому, что в реки здесь часто выбрасывают испортившиеся и, кроме того, употребляют их в виде прикормки или даже приваживают ими, что у нас еще более необходимо.

Ловят на вишню в тихих и глубоких местах, большею частью с берега, на очень длинные удилища с катушкой, реже на донные, с легким грузилом или вовсе без груза; поплавок, кажется, употребляется довольно редко. Для насадки красная вишня предпочитается черной, недоспелая — переспелой и мелкая и средняя — крупной. Некоторые французские авторы (Пуатевен) советуют вынимать косточку оттуда, где прикрепляется стебелек, но в этом виде вишня очень плохо держится на крючке и легко сбивается рыбой, почему целесообразнее не только оставлять косточку, но и черешок. Насаживается вишня тремя способами: если косточка у нее вынута, то необходимо снимать поводок и пропускать его через отверстие, проколотое против места прикрепления черешка; в этом случае предпочитается двойной крючок (№ 6–7) или, еще лучше, якорек (№ 7–8). Немцы выбирают вишни с самыми крепкими черенками, т. е. недозрелые, и черенок этот привязывают шелковинкой к стержню крупного (примерно № 0 или № 1) крючка так, чтобы ягода лежала в сгибе крючка. Всего лучше держится вишня, но требует сильной подсечки, если крючком (№ 1 или 2) осторожно проколоть ягоду около черешка (который не мешает обстричь) и затем пропустить вокруг косточки; при таком способе насаживания вишня может быть причислена к самым прочным насадкам.

Ловят на вишню, конечно, летом — в июле, редко в июне, но несомненно, что уженье это местами может производиться круглый год. Один известный французский рыболов, как рассказывают, купил зимою 6 вишен за 3 франка и поймал 6 чудесных голавлей (во Франции последние берут и зимою). В вышеупомянутом месте Москвы-реки, вероятно, можно ловить на вишню с весны до глубокой осени, если не на свежую, то из-под наливки или даже на маринованную в уксусе. Из других ягод для насадки, вероятно, всего пригоднее окажется рябина, так как она будет крепче держаться на крючке, чем виноград, крыжовник и т. п. Эти последние ягоды надо насаживать как вишню без косточки, т. е. продевая поводок с двойничком или якорьком.

Всего удачнее бывает уженье это на небольших реках, причем предварительно бросают какую-либо легкую прикормку, которая бы привлекла рыбу издалека, а затем и некоторое количество ягод. Пуатевен советует ловить с 4–5 небольшими поплавочками и отпускать вишню далеко или идти берегом за поплавками. В Германии на небольших речках ловят также закидывая насадку к противуположному берегу, подтаскивая к себе небольшими толчками и затем снова перебрасывая. При уженьи с лодки всего лучше, если есть небольшое течение, дозволяющее закинуть вишню подальше от лодки. При этом условии, если медленно переводить длинное удилище направо и налево от себя, то подтаскивая, то отпуская леску, — вишня будет описывать на дне более или менее крутые дуги и привлекать этим рыбу. По Пуатевену, голавли в прудах берут на вишню будто бы с 4 до 6 часов пополудни; я полагаю, что это скорее ночная, чем дневная насадка.

Голавль берет на вишню очень жадно, резко и верно; очень часто даже успевает проглотить ее. Подсекать надо при первой поклевке и не очень резко кистью. При уженьи с катушкой на тонкие лески лучше вываживать голавля, не давая ему, однако, много лески; при надежной же леске выгоднее скорее вытаскивать рыбу на поверхность, к берегу или к лодке.

Чтобы покончить с растительной насадкой, упомянем об одном забавном способе ловли (но не уженья) голавлей на тыкву, упоминаемом Эренкрейцем. Последний рассказывает, как один солдат разрезывал тыкву пополам и продевал в нее множество поводков с крючками; поводки он связывал сверху, на корке, а крючок втыкал в мякоть и затем пускал тыкву на воду мякотью вниз. Голавлики и другая мелкая и средняя рыба начинали щипать мякоть и при этом попадались на крючок.

Из летних животных насадок всего менее употребительны мучной червь, подкорыш, опарыш и ракушка. Мучной червь, или костяник, — личинка мучного хруща, которого можно доставать почти во всякой булочной, очень прочно держится на крючке, но рыболовам гораздо менее известен, чем любителям соловьев и других насекомоядных птиц. Не думаю, чтобы он был хуже опарыша или подкорыша. Голавль, однако, берет на костяника не везде, а большею частью где лучше знаком с ними, напр. под мельницами. Насаживать лучше по нескольку червей, зацепляя их пониже головки на довольно легкий крючок (№ 7–8). Опарыш — очень хорошая насадка, но на нее можно ловить без катушки только мелких голавликов, так как крупные с маленького крючка срываются. Немногим лучше и подкорыш и — личинки жуков различных видов, находимые в большом количестве в старых пнях, а чаще в плотах. Они-то главным образом и привлекают в последние места рыбу, а потому, по моему мнению, с плотов всего лучше удить на подкорыша. Последний в Западной Сибири (на Иртыше, в Омске) служит одною из главнейших насадок, и в Омске замораживают его на зиму в большом количестве. Ракушка, т. е. моллюск большой двухстворчатой раковины (Unio или Anodonta), — превосходная насадка для крупных голавлей, но тоже малоупотребительна. На нее ловят исключительно на донную, ночью, тоща как предыдущие насадки требуют поплавка; очень редко на них удят с легким грузилом без поплавка. Кроме того, летом можно ловить голавлей на весенние насадки — черного таракана, тополевого червя, шпанку; некоторые говорят, что голавль и язь очень жадно берут на пустую кожуру личинок стрекоз, но эта насадка очень плохо держится на крючке. В конце лета местами, где близ реки много огородов, всегда удачно удят голавлей на картофельных и капустных (зеленых гладких) червей (личинок бабочек), которых много попадает после ливней в реку. Всего удобнее употреблять здесь длинные удочки с поплавком или с легким грузилом.

Довольно мало распространено уженье на пиявку, которую голавль берет очень жадно. Чаще употребляются конские пиявки, которых ловят сачком в прудиках и озеринках, но еще лучше настоящие, т. е. медицинские, которых достать иногда легче, чем первых. Английские рыболовы очень ценят пиявку как насадку для голавля и отчасти язя и иногда пользуются даже сушеными (на солнце) пиявками, которых перед употреблением размачивают в горячей воде. Пиявка насаживается с головы на небольшой крючок (не крупнее № 6) так, чтобы жало выходило наружу, а червь как можно более извивался, возбуждая аппетит подошедшей рыбы; понятно, сушеная пиявка не может быть такой подвижной, как мертвая; вообще потому нужно поддерживать пиявку в постоянном движении, подтаскивая и отпуская леску, и менять заморенных и замятых на свежих. На пиявку ловят (под Москвою) большею частью днем, реже ночью, в глубоких местах с течением — на донные удочки с легкою пулькою на относе, т. е. которая бы слегка приподнималась течением. Это делается опять-таки для того, чтобы насадка извивалась и не свертывалась кольцом или не присасывалась ко дну. Можно ловить и на перекате на длинное удилище с легким грузилом, часто перезакидывая леску и по временам подтягивая ее к себе на 2–3 аршина и снова отпуская. С поплавком удят на пиявку редко; в этом случае насадка должна быть летом на пол аршина от дна или более, смотря по глубине; осенью же и весною ее надо пускать вершка на два от дна. Лучше всего ловится голавль на пиявку в июле и августе, но в хорошую погоду берет иногда на нее до конца сентября.

Гораздо более распространено уженье голавлей на угря, или сальника. Так называются большие личинки крупных жуков, б. ч. черного навозного, но также майского и жука-носорога. Личинки последнего в длину и толщину бывают больше мизинца и считаются менее пригодными. О сальнике говорилось при описании уженья карпов (см. т. И, стр. 47). Здесь добавлю, что его надо искать в перегоревшем навозе, в парниках, муравейниках; личинки майских жуков живут и не в жирной земле. Лучшими для ловли считаются молодые белые черви в дюйм длины или немного больше; старые всегда бывают желтее. Перед употреблением необходимо бывает выдавить из них содержимое, и притом в воде, иначе они скоро чернеют. Более предусмотрительные рыболовы заблаговременно кормят червей творогом, отчего они белеют и делаются более твердыми. Насаживают угря на большой или средний крючок, сообразно величине червя; крючком прокалывают немного пониже головы снизу и выпускают жало наружу, немного дальше, не близко к хвосту, так как в последнем случае угорь свертывается шариком и на порядочном течении начинает описывать на поводке большие круги, закручивая поводок и самую леску. Во всяком случае лучше поводок привязывать не непосредственно к леске, а к карабинчику, даже двойному. Ловят на угря только на донные, притом ночью или в сумерки; днем голавль берет на него плох© или вовсе не клюет. Но ночью он очень жадно хватает эту насадку и фазу ее утаскивает, так что надо держать удочку в руке или приделать катушку, как при уженьи на выползка. Без катушки голавль часто срывает угря, а с нею всегда сам засекается и почти никогда не сходит с крючка.

Самою главною и всюду в России распространенною летнею насадкою для большинства карповых рыб, в особенности же голавля, служит рак — или цельный, только что скинувший старую скорлупу, или его шейка (т. е. хвост), реже клешни, тоже лишенные твердого покрова. У нас много рыболовов, которые даже не признают никакой другой насадки, кроме рака, начиная с мая и кончая поздней осенью; в Западной же Европе уженье на рака сравнительно мало употребительно, главным образом, впрочем, потому, что это специальная насадка для донных удочек и притом для ночной ловли, а за границей во многих странах уженье на донную в закидку, без поплавка, тем более ночью, запрещено (в общественных водах) законом и считается не охотой, а промыслом.

Ввиду огромного значения рака в качестве насадки для большинства русских рыболовов считаю необходимым остановиться как на образе жизни, так и на ловле этого черепокожного, насколько это может быть интересно для удильщика. Речных раков известно у нас несколько видов, но все эти виды очень мало отличаются между собою. В Европейской России раки встречаются почти повсеместно, большею частью в проточных водах, так как избегают теплой и загнивающей воды. В Западную Сибирь он проник сравнительно очень недавно и распространен спорадически, т. е. местами. Самцы отличаются от самок более длинным туловищем, более длинными (и слабыми) клешнями, усами и более узким хвостом; у рачихи хвост площе, почему он хуже держится на крючке. Весною раки выходят из зимнего оцепенения, но начинают встречаться, только когда река войдет в берега — в апреле или даже в начале мая. Рачихи в это время еще с яйцами (до 100 и более), которые прикрепляются на нижней поверхности хвоста (на хвостовых придатках, т. н. ложных ножках). Рачата вылупляются в мае и остаются на теле матери недели две; затем начинают уже покцдать ее, собираясь при опасности под хвостом; в Петровки их уже можно найти под камнями, б. ч. на мелких местах. Линька раков начинается в мае (в средней полосе — в конце месяца), по приметам рыбаков, когда рожь начнет колоситься, и продолжается все лето. Каждый рак в отдельности кончает весь процесс линяния — с момента линьки до затвердения нового панциря — недели в две, но дело в том, что сначала линяют самцы и из них первыми — мелкие, затем средние и, наконец, самые крупные; самки же начинают линять месяцем позднее самцов, когда уже выведут рачат, почему линяющие рачихи встречаются до середины августа. Линька совершается таким образом: сначала приподнимается панцирь, прикрывающий головогрудь, и скидывается через голову; затем трескается скорлупа на хвосте, рак ложится на спину и стаскивает ее с себя клешнями и ногами. Всего дольше и болезненнее лупятся клешни. Вылупившийся рак сначала покрыт очень нежной синеватой кожицей и вовсе не выходит из норы, пока кожица эта не затвердеет, что бывает через неделю.

Во время линяния раки почти безвыходно сидят в норах или под каким-либо прикрытием. У каждого рака имеется своя отдельная нора или даже несколько нор, которые большею частью выкапываются ими в крутобережье, в более или менее глинистом грунте; в реках с песчаным или каменистым дном раки укрываются большею частью под камнем, делая под ним углубления; иловатого грунта в реках они избегают, но в поемных озерах и в некоторых проточных прудах (например, в Царицынских, под Москвою), где бывают едва ли не многочисленнее, чем в реке, они постоянных нор почти не имеют, а при опасности, а также на зимовку закапываются в ил. При благоприятных условиях, т. е. при не очень крепком грунте, рачьи норы бывают длиною до полуаршина и даже аршина; кажется, большие норы всегда имеют дугообразную форму и два выхода, а иногда и два побочных хода. Такую большую нору рак выкапывает (хвостом) в течение многих лет. В крепком грунте норы иногда имеют вид небольших углублений, в которых не помещается даже все туловище. Живет рак очень долго, не один десяток лет, и, по общепринятому мнению, растет очень медленно; однако известно достоверно, что если взять раков средней величины и давать им (в корзинах или вершах, в текучей воде) пищу в избытке, то они в два-три месяца вырастают до гигантских размеров. Раки всеядны и едят хлеб, зерна и прочие растительные вещества, но главным образом кормятся трупами животных, попавших в воду, — от самых мелких до самых крупных. При отыскивании пищи рак руководится главным образом обонянием, которое у него чрезвычайно развито. видит он плохо, но слышит превосходно, что необходимо иметь в виду при его ловле: заслышав шум, он спасается в нору и сидит в ней, грозно выставив свои клешни, которыми иногда ловит и проходящую мимо рыбешку. Рак может назваться ночным животным и выходит из. нор кормиться большею частью по ночам.

Рыбы России. Том второй

Рис. 64. Рачевня.

Осенью, в октябре или конце сентября (в более северных местностях), самцы отыскивают самок, а вскоре затем (кажется, до рекостава) те и другие скрываются в норах или зарываются в ил на зимовку и, по-видимому, перестают принимать пищу, хотя самки кладут икру в ноябре и даже декабре.

Невылинявших, а в особенности перелинявших голодных раков ловить очень легко, так как они идут на всякую приманку; последние не только ночью, но и днем. Они нередко попадают в верши, но самый лучший способ ловли их — это в рачевни. Рачевня, как видно из рисунка, — неглубокий сачок на проволочном (редко деревянном) обруче (не менее полуаршина диаметром), привязанном к более или менее длинной палке так, чтобы находился в равновесии. Поперек обруча прикрепляется одна или две тонкие проволоки, к которым привязывается насадка — попортившееся мясо, печенка, рыба, даже соленая, хлеб, избоина и т. п. вещества. Чем они будут пахучее, тем лучше. Рачевня закидывается так, чтобы проволочный обруч лежал на дне — обыкновенно с более или менее обрывистого берега и на довольно глубоких местах; палка втыкается в берег наподобие жерличной. Местами (в некоторых озерах и прудах) ставят рачевни в открытой воде. Снаряд этот может варьироваться: обруч, например, иногда делается деревянный, но так как таковой не тонет, то с этою целью деревянный обруч соединяется в виде диаметра перекладиной, к которой уже крепко привязывается в вертикальном положении заостренная на- конце палка, которая втыкается в дно и удерживает здесь обруч с сеткой и приманкой, подвязанной к перекладине. Раки, привлеченные приманкой, собираются около нее, и если вынуть рачевню, то падают в сетку. Иногда из одной рачевни вынимают более десятка. Всего лучше идут они (в июне) перед дождем или грозою, особенно к вечеру.

Простейший способ ловли раков заключается в том, что в удобных для ловли местах втыкают в дно палку, к которой, немного отступя от нижнего конца, привязан непосредственно или на коротеньком поводке из бечевки длинный кусок мяса, вершка в два, еще лучше печенки. Раки крепко вцепляются в приманку и бросают ее, только когда будут уже почти вне воды, так что их нужно подхватывать сачком. Некоторые раколовы считают лучшею приманкою лягушку, с которой содрана и завернута часть шкуры; это делается потому, что лягушка в коже почти недоступна рачьим челюстям и клешням, а затем при вытаскивании раку есть за что крепко уцепиться.

Весьма интересный, но малоизвестный способ ловли раков — это осенняя ловля на рачиху, которую привязывают на бечевке под клешни и спускают в воду там, где предполагается рак (около норы) или где его заметили. Самцы идут на рачиху только в конце сентября или октября, смотря по местности, т. е. во время совокупления. Рак немедленно бросается к рачихе и крепко обнимает клешнями, не выпуская ее из объятий даже на воздухе. Можно ловить и на рака, т. е. на драку, но необходимо подхватывать вцепившегося соперника сачком.

В некоторых местах очень много ловят раков, особенно весною, собирая их ночью, когда они выедут на жировку, с огнем (горящей лучиной, смоляным факелом и т. д.) [110]. Ловят или руками, или палкою с расщепом, заложенным клинышком и заостренными рожками, которые осторожно надвигают на туловище рака. В Витебской губернии в последнее время стали ловить в огромном количестве для отправки за границу так называемыми «бутами», тоже получаемыми из Германии. По-видимому, это не что иное, как маленькие верши из лучинок. Приманкою служит рыба, а также огонь, разводимый на берегу.

Раки, готовые скинуть скорлупу или только что успевшие вылинять, т. е. еще мягкие и наиболее пригодные рыболову для его целей, из нор не выходят, а потому добываются в норах. Щупают их в тихую погоду, б. ч. после восхода и перед закатом, так как ветер и муть мешают видеть норы. Идти поэтому следует всегда против течения. Если нора имеет два отверстия, то правую руку запускают в главное, большое, а левую — в малое или же этот ход заступают ногою. Вытаскивать рака надо (чтобы не уколоться об острый шип на лбу его) подводя руку под брюшко, ладонью кверху, так, чтобы пальцы шли по дну норы. Более предусмотрительные рыболовы для того, чтобы всегда иметь под рукою запас линяющих раков, заблаговременно кладут в воду, на небольшой глубине, старые доски, рогожи, бересту и т. п. предметы, на которые, чтобы их не сносило водою и не поднимало кверху, накладывают камни. Раки, собирающиеся линять, весьма охотно собираются под это прикрытие. Последнее надо только поднимать как можно осторожнее, против течения, т. е. начиная снизу вверх, исподволь и бесшумно обирая притаившихся раков. Еще удобнее отбирать или покупать раков с скорлупой пожестче (и потемнее) и сажать их в корзины или верши, которые ставятся на течении. Хорошо при этом давать им какую-либо защиту в виде камней, а еще лучше — глиняных трубок или продырявленных кирпичей, могущих заменить им норы. Рака, готового к линьке, которого легко можно облупить, узнают по тому, что скорлупа с отломанной у него клешни снимается свободно, как бы футляром.

За неимением таких недолупков и мягких раков приходится довольствоваться обыкновенными и употреблять в дело только хвосты и клешни самых крупных. Для того, чтобы эти части крепче держались на крючке, необходимо: 1) или выбирать более жестких раков и, прежде чем насаживать очищенную шейку или клешню, помочить их в воде, чтобы окрепли, или 2) для большей легкости чистки предварительно ошпарить раковые шейки соленым кипятком, кипящим ключом, и затем облить холодною водою, или, наконец, 3) шейки и клешни раков класть в уксус, который поглощает известь и делает их мягкими. Без сомнения, рыба будет брать и на консервы из раковых шеек, продающиеся в гастрономических магазинах. В больших городах мягких или линяющих раков нетрудно доставать (по заказу) у крупных торговцев, которые обыкновенно таких выбрасывают. Раки довольно долго живут в корме лодки, а еще дольше — в корзинах, переложенные белым мхом или крапивой. Если корзину держать на льду, то жесткие раки могут прожить с месяц и больше, а мягкие — 2–3 недели, если будут сидеть отдельно.

Уженье на раков начинается вместе с их линянием, б. ч. с первых чисел июня, и продолжается почти до конца августа. Все это время, в особенности же во второй половине июня и весь июль, крупная рыба ночью и по зарям держится почти исключительно около рачьих нор, так как рак составляет тогда ее главную пищу. Днем, в жаркую погоду, рыба уходит в глубокие места, где холоднее. На рака берет большая часть рыб, начиная со щуки и кончая плотвой (впрочем, последняя берет только на шейку и клешни), но всего более ловят на него голавлей, язей и окуней.

Смотря по тому, какая рыба берет — крупная или средняя и мелкая, — для насадки употребляют или цельного рака, вернее, его туловище, или же его части, т. е. клешни (крупных раков) и шейку, которая может быть разделена на 2, даже 4 части. Иногда, впрочем, крупную рыбу ловят, насаживая на крючок по 2 больших или 3 небольших раковых хвостика. Всего удобнее ловить на рака, готового линять или только что вылинявшего, еще мягкого (на вылупка), но, за неимением таковых, можно удовольствоваться жесткими раками, еще не готовыми к линьке, выбирая из них самых темных и жестких, или раками с уже затвердевшей молодой кожей. Последние хуже, так как облупить их очень трудно.

Рак, готовый к линьке или мягкий, насаживается на крючок (средних или лучше крупных номеров) в разных местностях различно. Во всяком случае лапки обрывают, а у жестких, кроме того, предварительно обламывают клешни. Лапки бросаются в воду для приманки, также и клешни, но более крупные из клешней лучше приберечь для ловли мелкой рыбы на мелкие крючки. Всего удобнее насаживать рака таким образом, чтобы острие крючка было спрятано в шейке, потому что рыба почти всегда хватает рака с хвоста, и, следовательно, подсечка будет вернее. Так насаживают б. ч. мягкого рака Крючок втыкают в (левый) глаз и выдергивают около второй пары ног, потом немного спускают рака на поводок и уже окончательно заправляют крючок в хвостик. Хорошо также насаживать рака, продевая крючок в бока, в края молодой кожи, два раза. Последний способ всего пригоднее для раков, готовых к линьке, которых приходится предварительно облуплять. Это делается так: у рака отламывают клешни и лапки, почти вплоть, и отрезывают хвост, но не совсем, а оставляя один-два сустава или звена (иначе легко выпустить печень); затем подрезывают немного острие на лбу, после чего старая, черная кожа сама собой снимается со спины рака.

Многие рыболовы, имея в виду, что обыкновенно на крючок насаживается или такой недолупок без хвоста и клешней, или же цельный мягкий рак с мягкими клешнями, продевают крючок сначала в середину хвоста, вдоль по кишечному каналу; потом, вынув его внизу первой пары ног, так что шейка будет продета поводком, снова отступя на полпальца, впускают крючок во внутрь рака, так, чтобы острие его выходило или под глазами, или под верхнею кожицею между глаз, причем стараются не проткнуть ее.

По моему мнению, всего удобнее и надежнее цельного рака насаживать на снасточку из двух крючков (№ 4–5), из которых верхний привязан к поводку на ¾—1 дюйм от нижнего. Последний продевается в хвост у последнего сустава, верхний — в брюхо у последней пары ног, так что вся передняя часть остается свободной. Этот способ, кажется, самый употребительный в Западной Европе, где, впрочем, большею частью ловят на шейки или клешни, надевая их на крючки средней величины. Иногда, ради большей крепости, эту насадку привязывают к крючку волоском, ниткой или шелковинкой. Напомню, кстати, что хвост рачихи мало пригоден для насадки и что свежеоблупленную шейку прежде насаживания надо подержать в воде. Цельная шейка насаживается посредине— червяком. Клешни годятся для насадки только от мелких раков или готовых лупиться; их отрывают от туловища и (очистив от скорлупы) насаживают во всю длину с верхнего узкого конца, а крючок прячут в клешню, при ее раздвоении.

Как было сказано выше, голавлей, язей и других рыб большею частью ловят на рака ночью и на донные. Днем там, где раков много, рыба берет на них сравнительно редко; во-первых, потому, что она сыта, во-вторых, потому, что смелость рака возбуждает ее опасения, наконец, что видит леску, а иногда и рыболова. Не оттого ли прудовая рыба ловится на рака и его шейку реже, чем в реках, что ночью ее там не ловят? Вообще, как известно каждому, успех ночной ловли в пруде крайне сомнителен, и, по-видимому, прудовая рыба ночью почти не кормится, так как в темноте ни видеть, ни слышать и осязать по течению предмет, подобно речной рыбе, стоящей «на струе», не может, а должна руководиться только обонянием. На длинное удилище с поплавком ловят редко — на клешни и шейки, а не на цельного рака.

Надо полагать, что на шейки и клешни можно будет довольно удачно ловить нотингэмским способом (см. т. II), отпуская насадку на 30–50 и более аршин от лодки, если только на таком пространстве будет не очень большая (от 2 до 3 аршин) и ровная глубина с довольно сильным течением. По крайней мере, на р. Мологе ловят на рака (шейку) с поплавком и грузилом, но без удильника, пуская насадку на четверть от дна и на значительное расстояние от лодки, причем леску (волосяную) наматывают прямо на пальцы или просто спускают ее из лодки; подсекают же очень сильным размахом руки.

В медленно текущих реках и в глубоких заводях иногда довольно успешно ловят с поплавком на длинные удилища, пуская насадку (шейку) тоже на 3–4 вершка от дна. В некоторых приволжских губерниях в таких же местах ловят иногда без поплавка, на весу, с так называемым клевом, т. е. так, чтобы клев непосредственно передавался кончику удилища, которое обыкновенно кладется поперек лодки или на развилках около берега у рачьих нор или же закидывать леску с берега. Ловят, как на значительной глубине.

При ужении на донные надо становиться на лодке недалеко от берега у рачьих нор или же закидывать леску с берега. Ловят, как водится, не менее как на 2–3 удочки, крепко втыкая их комлями (заостренными) в берег или привязывая к довольно длинным бечевкам (в лодке). Крупная рыба, в особенности голавль, берет на рака чрезвычайно резко, сильно и верно и большею частью сама себя засекает, нередко при этом утаскивая шестик или обрывая леску. Поэтому при уженьи на рака ночью необходимо потреблять сравнительно очень толстые волосяные лески (в 10–12 волос) или крепкие шелковые (№ 3 и 4). Подробности об ужении на донную читатель найдет далее (см. «Язь»),

Во вторую половину лета, обыкновенно после сенокоса, когда уже совсем выросшие кузнецы и мелкие скачки подгоняются косцами к берегам и оттуда часто попадают в воду, рыба, в особенности голавль, часто стережет их, стоя неподалеку и близко от поверхности воды. С этого времени начинается весьма добычливая ловля голавлей и язей на кузнечика, с берега или в забродку. В общем, уженье голавля на кузнеца мало отличается от такового же уженья язя, которое будет подробно описано в своем месте, но голавля чаще, чем язя, приходится поймать на кузнеца из-за кустов, пропуская насадку через ветви. Местами, где голавлей много и они не напуганы, их можно удачно ловить из купальни, высматривая стоящих поверху около ящика и осторожно подводя к ним кузнечика на коротком поводке, привязанном к упругой стальной проволоке. Но так можно поймать только мелких или небольших голавлей, не свыше 2–3 фунтов.

Специальная охота на голавля — это уженье на кузнеца плавом в лодке — ловля крайне трудная и малоизвестная. Она производится главным образом в юго-западных губерниях по небольшим быстротекущим речкам, по песчаному или каменистому ложу, в которых язи малочисленны и главное рыбье население составляют голавли. По той же причине ловят здесь плавом, спускаясь вниз, и притом на очень легких и небольших лодках — челноках, дубах, в которых можно было бы поместиться вдвоем с гребцом. В запруженных, медленно текущих реках с широкими плесами ловля плавом применяется очень редко. Уженье плавом начинается в июле, бывает всего удачнее в августе и продолжается иногда весь сентябрь, если стоит теплая погода. Всего лучше ловить в тихие безветренные дни, то есть большею частью по утрам и под вечер, потому что около полудня всегда почти поднимается ветер; но, собственно говоря, середина дня еще выгоднее для всякой ловли нахлыстом, так как рыба тогда чаще стоит на поверхности, особенно в конце лета.

Удилище для этой ловли выбирается легкое, цельное березовое, длиной около 2 сажен, которое бы могло гнуться в дугу. К нему привязывается тонкая волосяная леска в 4, много 6 волос ссученных (или сплетенных), без узлов, из отборнейшего мате-риала, длиной 1½—2 раза более удилища; чтобы она не намокала и не тонула в воде, ее намазывают салом. Ни груза, ни поплавка нет; величина крючка зависит от размеров кузнечика, который насаживается через голову в грудь, но редко можно употреблять крючки крупнее № 4-го и никогда мельче № 8-го. Крючки привязываются к тонким жилковым или волосяным (в 3 волоса) поводкам. Предпочитаются крупные кузнечики, особенно такие, которые посуше и полегче; самцы лучше самок. За неимением больших кузнецов, можно довольствоваться мелкими или, вернее, средними кузнечиками, т. н. скачками, которых надо насаживать по 2–3 штуки и более. Надо полагать, что всего надежнее крупных кузнецов насаживать на два небольших крючка, из которых один навязан немного выше другого.

Для того чтобы замаскировать рыболова, сидящего (б. ч. на коленях и согнувшись) в носу лодки, последняя спереди утыкается камышом, сеном, на дно лодки, во избежание шума, тоже кладут травы; борта же челна у кормы, по той же причине, полезно обвивать войлоком или кожей. Гребец должен грести как можно тише, одним кормовым веслом, не вынимая его из воды и не плеская им (почему края лопасти должны быть острые), не стуча об лодку; во всяком случае лучше, если между веслом и бортом лодки будет всегда кисть руки (левой), придерживающей за середину весла. Успех ловли почти вполне зависит от уменья гребца управлять лодкой и согласовать ее движения с движением рыболова и пойманной рыбы: необходимо спеться и вовремя догадаться двинуть лодку взад, вперед или в сторону. На все это требуется практика и, главное, — смекалка.

Еще большей сноровки требует забрасывание насадки на ходу лодки. Неудобная поза рыболова, близость гребца и зачастую кустов и камыша делают это движение более затруднительным, чем при обыкновенном закидывании нахлыстовой удочки. Рыболов не должен ни очень высовываться из лодки, ни качать ее резким движением, так как этим пускает волну, которая побуждает рыбу настораживаться. Обыкновенно размах делают таким образом, чтобы насадка описывала кривую высоко над головами плывущих, но в узких местах приходится сначала кое-как выбрасывать вперед леску и на дороге, не давая кузнечику коснуться воды, останавливать его падение обратным взмахом удилища и только тоща забрасывать вперед, в назначенное место. Как и при всяком нахлыстовом уженьи, насадка должна падать на воду раньше лески, с тихим всплеском, а леска — ложиться прямо, т. е. стрункой; рябь, произведенная падением насадки, скрывает от глаз рыбы леску. Забросив насадку, дают ей проплыть вместе с лодкой некоторое пространство; вообще перезакидывают каждую минуту и чаще, смотря по условиям местности. В хороших местах, особенно в конце переката, где начинается глубь и где стоит крупная рыба, необходимо бывает задержать лодку на одном месте и перебросить последовательно насадку 2–3 раза.

Голавль хватает кузнечика большею частью в момент его падения на воду; иногда это совершается почти незаметно, и рыболов подсекает только потому, что насадка исчезла из глаз и леска начинает опережать течение. Подсекать надо довольно легко — кистью руки; затем начинается вываживание рыбы, успех которого зависит более от гребца, чем от рыболова. Последний должен стараться о том, чтобы конец удилища был как можно дальше от воды. Значительная растяжимость волосяной лески, гибкость удилища, рука рыболова и в особенности лодка, управляемая искусным гребцом, вполне заменяют катушку и делают употребление ее излишним, тем более что в небольших реках нельзя спускать много шнурка, не рискуя задевом. Обыкновенно пойманный голавль бросается вниз и к берегу. Обязанность гребца — не давать рыбе слишком пригнуть удилище к воде, подгонять лодку вперед и отводить лодку и рыбу подальше от травы и камышей. Во многих отношениях этот способ ловли нахлыстом плавом выше даже уженья на искусственных насекомых, так как мало того что это самая ходовая и веселая ловля, но и самая трудная. Уженье плавом с катушкой может практиковаться лишь на более широких и медленно текущих реках, где необходимость заставляет бросать насадку возможно дальше от себя (большею частью к берегу, к кустам), а простор дозволяет далеко отпускать пойманную рыбу.

Утомленную рыбу подводят к лодке, перехватив леску и держа ее на слаби двумя пальцами, в готовности отпустить ее при новом порыве. Обыкновенно подведенную добычу опрокидывают в мелко сидящую лодку рукой, охватывающей рыбу под брюхом; сачок употребляется реже. Чтобы рыба не билась в лодке и чтобы не сажать ее в садок или на кукан, что неудобно, ее лучше всего прикалывать в голову длинной острой иглой, тем более что такая рыба и вкуснее.

Еще труднее уженье плавом в одиночку, без гребца. Это искусство дается очень немногим, так как требует очень большой опытности и ловкости. Челнок должен быть еще легче; рыболов садит почти у кормы и левой гребет, а правой забрасывает удочку. Обыкновенно ручку весла упирают в левое плечо, под мышку, а рукой охватывают за средину, ближе к лопасти; двигая веслом вправо и влево, можно передвигать лодку в соответствующие стороны; двигая им назад, можно приостановить челнок и даже отгресться в направлении, противоположном первоначальному. Работа облегчается тем, что большею частью приходится, собственно, не грести, а только управлять лодкой, плывущей по течению. Пустые, безрыбные пространства проплывают обычным манером, положив удочку в лодку. При большой воде, после дождей, управление лодкой затруднительнее, так как часто приходится отгребаться назад, особенно в хороших местах и во время перенасаживания. При всякой ловле нахлыстом на живых насекомых последние часто слетают во время закидывания или срываются с крючка рыбой. Отсутствие кузнечика замечается или глазами, или рукою, которая чувствует некоторую легкость в леске. «В этих случаях левою рукою сильно отгребают вбок или назад, а правой — привычным движением бросают леску прямо на колени в лодку, насаживают свежего кузнечика, и, прежде чем лодка приобретет обычное движение, леска готова, и ее остается забросить вперед». В надежных местах рыболов может продержаться рукою за камыш, тростник и траву и несколько раз бросить насадку в намеченное место.

К числу летних способов ловли голавля принадлежит также уженье его при помощи ветра на различных крупных насекомых. Известно, что голавль в ветреную погоду не так осторожен, потому что рябь и волна маскируют рыболова и леску. Этот вариант нахлыстового уженья весьма удобен в тихих и глубоких местах, тем более что он не требует обычного искусства забрасывания и доступен всякому: закидывает насадку ветер. Удят при помощи ветра — разумеется, попутного»— и с берега, б. ч. открытого, сначала на жука, потом на кузнеца, стрекозу и бабочку. Последние две насадки удобнее, так как, подхваченные ветром, имеют вод летящих насекомых и еще естественнее падают в воду. Можно ловить при помощи ветра и с плавучего моста или с лодки, если ветер дует вдоль течения, но леска должна быть в этом случае значительно длиннее, а лодка должна стоять совершенно неподвижно; в противном случае рыба близко не подойдет. В верхнем течении Москвы-реки один московский рыболов весьма удачно удил летом 1890 года крупных голавлей на белых капустных бабочек. Он становился на двух приколах поперек реки (лучше было бы становиться вдоль); удилище длинное, легкое; леска до трех и даже более раз длиннее удилища, сообразно силе ветра; на небольшой крючок насаживались две бабочки — одна снизу, другая сверху (обе через голову в грудь) для того, чтобы дальше не намокали. Если поблизости оказывался голавль, то он нередко брал, как только насадка касалась воды, так как подходил еще в то время, когда бабочки были в воздухе. Белый цвет бабочек, хорошо видный издалека, значительно способствует успеху этого уженья. К сожалению, бабочки — непрочная и сравнительно трудно добываемая насадка.

Неудобства уженья на живых насекомых давно заставили западноевропейских рыболовов при ловле голавлей пользоваться искусственными насекомыми. Но всегда и везде голавль берет на последних хуже, чем на живых, гораздо хуже, чем форель, лосось и хариус, а местами вовсе не берет. Вообще голавля можно поймать на поддельное насекомое только под вечер и на порядочном течении, где он часто хватает насадку с разбега. Кроме того, он охотнее берет на искусственных жуков и кузнечиков, чем на искусственных мух; ввиду того же, что и настоящие жуки и кузнечики встречаются в большом количестве и относительно крепко держатся на крючке, вовсе нет необходимости прибегать к искусственным. Во Франции иногда ловят голавлей просто на кусочек черного сукна, подбрасывая его к кустам с лодки, плавом, обыкновенно после заката.

Для осенней ловли голавля употребляются уже совершенно другие насадки, в свою очередь мало пригодные в другое время года. В Западной Европе с сентября или октября удят голавлей большею частью на сыр, на кровь, на вареную говядину и печенку, на сало, бараний мозг, рубцы, куриные кишки, наконец, на лягушку и на живца или искусственную рыбку. У нас осенью ловят голавлей преимущественно на лягушку и живца, реже на выползка; все же прочие насадки, можно сказать, почти неизвестны.

Что касается уженья на живца, а также на искусственную рыбку, то оно очень мало отличается от такового же уженья шерешпера, которое описано далее. Только голавль чаще берет на живца ночью, чем жерех, а днем попадается только на быстром течении. Г]де мало раков, голавли берут на живца и летом, даже некрупные, но вообще они становятся хищными в конце лета и в начале осени. Лучшим живцом считается пескарь, затем голец, местами же, например в Воронежской губ, на pp. Воронеже и Дону, голавль лучше всего берет (и летом) на «пискаву» — слепого вьюнчика, безглазую личинку речной миноги (см. «Минога»). Ельчик, а тем более уклейка очень недолго живут и плохо держатся на крючке. Прожорливость голавля осенью замечательна: в трехфунтовом голавле, кроме массы разложившихся пескарей, однажды было найдено более десятка только что проглоченных пескарей. Так как голавль хватает рыбу с хвоста и часто его откусывает или срывает живца с крючка, то лучше употреблять два крючка и один задевать за губы, а другой за хвост; некоторые советуют в крайнем случае насаживать (пескаря) на один крючок за хвост, а не за губы, но это еще менее надежно. На искусственную рыбу голавли берут обыкновенно со шлюзов и плотин, на сильной струе, всего лучше после паводка. С лодки, на перекатах и мелях, также ходом они берут гораздо хуже шерешперов, но чаще последних попадают на переметы, наживленные мелкой рыбой. За границей ловят голавлей на живца нотингэмским способом, пуская на перекатах живца вершков на 8 от поверхности воды и поплавка (лучше в виде круглого шарика), без грузила или с очень легким. Леску отпускают от лодки на 10 и более сажен. По свидетельству г. Поспелова, голавль (в Владимирской губ.?) весьма успешно ловят на глаз соленой селедки, будто бы это самая лакомая для них насадка, на которую они берут, даже когда их нельзя поймать ни на какую другую. Вероятно, голавлей привлекает не столько глаз, сколько вкус соли, очень любимый всеми рыбами. Окские рыбаки недаром кладут в верши для приманки рыбы куски соленой селедки.

Ловля на лягушек, вернее на лягушат, начинается у нас обыкновенно в конце августа или в начале сентября, когда последние подрастут и начнут собираться к ручьям и канавкам для зимовки. На болотистых речках голавли берут на лягушку и летом. Крупных лягушек следует избегать, и всего лучше прошлогодние обыкновенные земляные лягушки (Rana platyrrhina) величиною (в комке) немного более грецкого ореха; для некрупных же голавлей пригоднее лягушата-селетки, которых весьма полезно насаживать по две на стюартовскую снасточку, описанную выше. При таком способе насаживания рыба редко не попадается на крючок; но еще лучше надевать небольшую лягушку на три крючка, из которых два нижних привязаны на коротких поводках (жилковых) под верхним; крючки средних номеров (№ 4–6) мельче обыкновенно употребляемых; верхний крючок (коренной) зацепляется за обе губы снизу или через рот за нижнюю губу, а боковые — за ляжки. За что ни ухватит голавль — за ногу или за голову, — он если не попадется, то не сорвет лягушки, что часто бывает при обыкновенном способе насаживания. Ловят на лягушонка у нас только ночью, на донные (с берега или с лодки) или на переметы; всего целесообразнее закидывать поближе к берегу и траве. В Западной Европе, напротив, ловят на лягушат раньше, чем у нас, на донну и реже, чем с поплавком или из-за кустов и нахлыстом. С поплавком ловят лишь на быстрине, причем грузило ставят на расстоянии не менее 6 вершков от кр ют к а. Из-за кустов ловят большею частью с катушкою и тяжелым грузилом. Лягушка насаживается за кожу спины так, чтобы не причинить ей серьезного вреда. Рыболов наматывает затем леску так, чтобы грузило дошло до концевого кольца удилища, и, пропустив последнее между ветвей, спускает лягушонка на воду и начинает водить его на самой поверхности (не опуская в воду грузила) так, чтобы он находился в постоянном движении. Если есть поблизости голавль, то он редко не соблазнится этой приманкой. Неудобно только выводить в таких местах крупную рыбу. Во избежание этого некоторые рыболовы делают в местах, любимых голавлями, искусственные защиты из ветвей или камыша, к которым затем подкрадываются почти ползком так, чтобы тень щитка закрывала бы их тень. Пойманную рыбу отводят подальше от места ловли, стараясь по возможности не показываться. Вообще же начинают удить снизу, постепенно идя берегом кверху. Это делается ради того, что сорвавшаяся рыба бросается всегда вниз по реке и может распугать других голавлей, стоящих поблизости. Уженье на мертвого лягушонка нахлыстом удобнее всего производить с лодки; в общем оно мало отличается от обыкновенной ловли нахлыстом на мушку, жука и кузнечика. Лучше всего насаживать лягушонка на небольшой якорек (№ 4–6) с опиленным стержнем. Для этого поводок снимается и петля его посредством иглы пропускается между передними лапками, насквозь тела, и выводится между задних ног. Стержень якорька прячется в туловище, один из крючков втыкается в горло лягушки, задние лапки в колене крепко привязываются к поводку, остальная же часть их отрезается.

Сыр для голавля, как и для мирона, составляет большое лакомство и местами в Западной Европе принадлежит к числу обыкновенных насадок. Швейцарский, не старый, предпочитается другим; его прямо режут кубиками, но часто приходится его предварительно вымачивать, варить или даже разминать в молоке и потом высушивать; еще пригоднее, как говорят, для насадки сыр, распущенный на слабом огне. Насаживают сыр (кубиками или шариками с орех) на крючки средней величины (№ 4–5) и закидывают осторожно на длинном удилище с поплавком или без поплавка, с легким грузилом. Удить можно на местах глубоких со слабым течением. Ловить на донные с этой непрочной насадкой крайне неудобно.

К непрочным насадкам принадлежат также шкварки, т. е. сальные вытопки. Лучше всего бараньи; сначала кладут их в горячую воду, чтобы размягчить, и для насадки выбирают самые белые куски. Еще хуже в отношении крепости спинной и головной мозг (бараний и коровий), слегка обваренный, хотя все это очень лакомые насадки. Недурно берет голавль и на коровью (самую крепкую) печенку, сырую и вареную; ее режут на длинные червеобразные куски в 8 сантиметров так, чтобы можно было спрятать весь крючок и оставался бы еще хвостик. Говядину (вареную) тоже режут на куски и привязывают к крючку. В крайности можно ловить даже на колбасу, вареную и копченую. Немцы (Эренкрейц) ловят иногда на рубцы, которые, надо полагать, должны держаться на крючке очень прочно, а также на куриные кишки,

Одною из лучших насадок считается за границей свернувшаяся кровь. Голавли, а также язи необыкновенно жадно берут на нее, особенно осенью; но, кроме того, что кровь крайне непрочно держится на крючке, это самая нечистоплотная насадка. Вдобавок и доставать ее не всегда бывает возможно. Но как прикормка или привада спекшаяся кровь незаменима: медленно растворяясь в воде, уносимая течением, она привлекает рыбу с огромных расстояний (нескольких верст) и не насыщает ее, подобно другим прикормкам. Кровяной сгусток, опущенный в воду с камнем в частой сетке или продырявленной жестянке, составляет идеальную приманку, и на нее следовало бы обратить внимание русским рыболовам, имеющим возможность ею пользоваться.

Как для привады, так и для насадки годится всякая кровь, но лучшею считается баранья, которая гуще и долго сохраняет красный цвет, не темнея; за ней следует телячья. Брать надо по возможности совершенно свежую, а для того, чтобы она дольше не портилась, на дно ведра (жестяного), в которое ее наливают, насыпают слой соли и потом постепенно сбивают жидкость палочкой. Иногда, кроме того, с тою же целью французские рыболовы вливают рюмку абсента. Затем спекшаяся кровь кладется под пресс (доски с камнями), чтобы выжать из нее сукровицу, и оставляется здесь на 12–15 часов. Самые твердые и яркие части отделяют для насадки; остальное служит прикормкою. Можно бросать сгусток рукою, кусочками, но обыкновенно его кладут в частую сетку; которую опускают с камнем на дно. Иногда довольствуются и опусканием в воду губки, смоченной кровью. Кстати, надо сказать, что губка при ловле на кровь необходима, иначе совершенно измажешься.

Ловят на кровь не иначе, как на длинные удочки с поплавком, чаще с берега, чем с лодки: в последнем случае лучше всего нотингэмским способом (см. «Усач», ч. II, стр. 84). Обыкновенно употребляются крючки № 4–6, но для ужения мелких голавликов и ельцов можно пользоваться и 10 №. Поплавок и грузило должны соответствовать течению; удилище берется легкое, тростниковое; при уженьи с берега катушка не необходима. Леска по возможности тонкая и не длиннее чем в 1½ раза против удилища, так как эту насадку очень трудно забрасывать. Обыкновенно насадку полегоньку раскачивают, но некоторые авторы советуют забрасывать ее, пользуясь упругостью кончика удилища, т. е. уперев комель удилища в пах, натягивают леску и, согнув кончик, выпускают ее из пальцев. Ловят на умеренном течении, на глубине 1–2 аршин. Если есть прикормка, хотя бы неоднородная, то стараются бросать насадку в ту же струю, которая несет прикормку. При ловле с берега обыкновенно идут вниз, шагов на 100–150, затем возвращаются обратно. Рыба берет на кровь очень жадно, но часто сбивает эту насадку; подсекать надо немедленно — при первой поклевке, так что необходимо быть очень внимательным. Поплавок выверяется насколько возможно, так, чтобы виден был лишь его кончик. При ловле нотингэмским способом для того, чтобы можно было видеть поплавок подальше, на верхушку обыкновенного (или скользящего) поплавка надевается круглая пробочка с орех величиною, выкрашенная в белую или красную масляную краску. Эта пробочка должна наполовину погружаться в воду и вообще может быть весьма полезна при нотингэмском способе ужения. Насадка должна идти на 1–2 вершка от дна, почему надо выбирать возможно более ровные места. Рыба — голавль, реже язь и другие породы — нередко хватает насадку и на лету, прежде чем она дойдет до дна. Особенно хорошо задерживать поплавок так, чтобы он лег, затем сразу опустить леску и, как только поплавок стал вертикально, подсекать. Рыба, впрочем, берет и в момент задержки поплавка, когда насадка приподнимается течением кверху. Если голавль вертелся около насадки в нерешимости, то в минуту задержки поплавка он поднимается тоже кверху и следует за нею; когда же поплавок отпустят, то насадка сразу падает на дно, и редкая рыба в состоянии удержаться, чтобы не схватить ее. Нечего и говорить о том, что для каждого проплава требуется свежая насадка.

Белое мясо голавля очень костляво, но вкуснее, чем мясо язя, вероятно потому, что голавль живет большею часть в хорошей воде. Впрочем, москворецкие голавли, держащиеся около водосточных труб, почти несъедобны.

ЕЛЕЦ.

Squalius leuciscus [111]. Почти везде — елец; в Малороссии — ялец, яльник; на Оке — клень; в Волынск, губ. — кленек; в Ворон, губ. — калинка; на Суре — мокляц, москлец, моклен. На р. Оредеже неправ. — хариус; в Нов. Ладоге, по Волхову, Свири и на Онежск. озере — кар-мус; корбус, корба, корбусок, корбуса, корбуск, корбусина, корпусок, кормус, корбица, корбук, корбукса (с финского). В Польше — елец; финск. — сейпи, корпиянен, корпус, корпсэрки; эст. — узстликат-кала, матиас-кала; у ижоров — метти; латышек. — саппалъз (?); тат. — башклей (?), (у Фалька) — кумнук; башк. — карагу, (у Фалька) — ка-ра-кузавак (?). Черем. — кадама, нюкть; остяцк. — кондуказ.

Рыбы России. Том второй

Рис. 65. Елец.

Это одна из наиболее распространенных и обыкновенных наших рыб. Елец встречается во всей России (на север до pp. Пезы и Цыльмы), также в большей части Западной Сибири. В Туркестанском крае его заменяет вид, составляющий как бы среднюю форму между ним и голавлем; в Закавказье же его вовсе недостает. Кроме того, елец встречается почти во всей Европе, как северной, так и южной — в Англии, Швеции, Германии, Австрии, Франции и Италии. В России он всего многочисленнее в средних и северных губерниях, реже попадается на юге.

По своему общему виду эта небольшая рыбка представляет большое сходство с молодым голавлем, но отличается от последнего значительно более сжатым телом, более узкою головою, выдающимся носом и небольшим ртом. Кроме того, он заметно серебристее голавля и в этом отношении несколько напоминает уклейку, к которой приближается и образом жизни. Цвет спины темно-серо-голубовато-серый со стальным отливом, бока туловища немного светлее, брюхо серебристо-белое, спинной и хвостовой плавники темно-серые, остальные плавники бледно-желтоватые, изредка желтовато-красные/ радужина желтая. Впрочем, не только по цвету, но и даже и по форме своего тела елец разделяется на множество разностей, из коих весьма многие встречаются и у нас в России. Но из этих вариететов ни один не достигает такой величины, как голавль, и только в Англии, по свидетельству Бланшара, попадаются ельцы в 1½ ф. весом; у нас они редко достигают величины свыше 10 дюймов и более полфунта весом. Впрочем, воронежская «калинка» бывает и до фунта весом.

Рыбы России. Том второй

Рис. 66. Глоточные зубы ельца.

Елец любит воду свежую, чистую и потому чаще встречается в небольших и средних, чем в больших, реках; местами, как, напр., за Уралом, он весьма нередок в проточных озерах с песчаным или хрящеватым дном; в непроточных озерах и копаных прудах елец никогда не попадается и вообще избегает ила и теплой воды, почему редко встречается в речных заливах. Это очень живая и проворная рыбка, которая в быстроте движений почти не уступает уклейке. Однако елец предпочитает держаться на более или менее сильном течении и притом гораздо реже уклейки встречается на поверхности или в верхних слоях воды. Подобно большинству других рыб, он плавится, только когда на поверхности может найти насекомых: мошек, комаров и других мелких двукрылых. У нас в средней России главным кормом ельца служит, по-видимому, мотыль в виде личинок, а затем уже в виде взрослого насекомого — комара-толкунчика, большею частью в тот момент, когда он выплывает на поверхность и собирается улететь, реже — когда уже, обессилев, упадет на воду. В местностях с берегами из синей мергельной глины, составляющей, по-видимому, необходимое условие для существования личинок-поденок (Ephemera) или метлы, последнее перепончатокрылое составляет также любимую пищу ельца, хотя и на довольно короткое время. В больших незапруженных реках, почти лишенных ила, необходимого для существования мотыля, например в Волге и Днепре, надо полагать, главным кормом ельца служат личинки мошек. Но, кроме насекомых, эта рыбка не брезгает и различными растительными веществами: зернами пшеницы, овса и ржи, особенно в судоходных реках, а также водорослями, именно шелковником, «зеленью» московских рыболовов, которая местами в июне и июле, судя по содержимому желудка, составляет основной корм ельца, хотя и не такой исключительный, как для плотвы. Наконец, крупные особи хватают нередко мальков других рыб, особенно же убившихся (т. е. снесенных течением) под плотиною. В небольших речках едва ли не главною пищею их служат т. н. «шиворотка» (см. «Плотва»), т. е. личинка мошкары (Phiyganea), живущая в трубочках, а также самая мошкара. Всюду весною елец истребляет во множестве икру других, более ценных, рыб и таким образом нередко приносит немалый вред, едва ли не более значительный, чем другие мелкие рыбы.

Рыбы России. Том второй

Рис. 67. Мошкара (Phiyganea) и ее личинки.

Вред этот обусловливается как многочисленностью, так и очень ранним нерестом ельцов, почему они около полутора месяца без перерыва подбирают икру других рыб. Елец мечет икру очень рано, вскоре после щуки, одновременно с язем, а местами даже раньше его. С первыми закраинами стада ельцов выходят из глубоких ям, где держались почти безвыходно всю зиму, и начинают понемногу двигаться против течения. Полая вода застает их большею частью в мелких притоках, которые входят в берега и вода которых прочищается тем ранее, чем они меньше. Стремление рыб в эти притоки, особенно рыб, рано нерестящихся, обусловливается, несомненно, главным образом относительною чистотою этих вод. В больших судоходных реках ельцы икры никогда не выпускают, но в Москве-реке, например, изредка нерестятся на хрящеватых отмелях с слабым течением; в речках и озерных протоках они очень часто выпускают икру на прибрежную траву, еще залитую водою. Вообще в средней Рос-сии эта рыба «трется» в конце марта или в начале апреля. Но так как летом между селетками замечается очень резкое отличие в росте и к осени нередко можно встретить селетков в 2 вершка и в вершок длины, то надо предположить, что нерест совершается не сразу, а в два-три приема, с значительными промежутками или что сначала мечут икру более старые, 3—4-летние, особи, а двухлетки — только достигнув полных двух лет, т. е. месяцем позднее. Может быть, разнокалиберность селетков зависит от обеих причин.

Подобно другим мелким рыбам, елец нерестится двух лет, когда величина его не менее 3 вершков (от конца носа до конца хвоста). Нерест совершается всегда многочисленными стаями, очень шумным образом [112]. Самцов, по-видимому, вдвое менее, чем самок. Икра беловатого цвета, мелкая, но не особенно многочисленная, так что значительную распространенность ельцов можно объяснить только ограниченностью лова и чрезвычайным проворством этой рыбки, которую французы называют «dard». Молодь выклевывается, вероятно, дней через 10; уже в первых числах мая (в средних губерниях) она появляется во множестве около берегов, сначала в тиховодье и даже в заводях, но в конце июня, достигнув длины около вершка, вся эта мелюзга уходит «на воду», большею частью на перекаты. В августе, чаще в конце, селетки держатся уже на довольно глубоких местах. Так по крайней мере наблюдалось мною на Москве-реке. Пища ельников, как и почти всех мальков, здесь состоит в конце весны и летом почти исключительно из «зелени», т. е. шелковника, и комара-толкунчика; позднее, с сентября, — из его личинок, т. е. мотыля. Что же касается мелких ракообразных, то они в текущей воде для молоди рыб не имеют почти никакого значения по своей малочисленности. Это исключительно прудовой, а не речной корм, роль которого до сих пор сильно преувеличивается рыбоводами и ихтиологами. Поздней осенью, в конце октября и в начале ноября, селетки, при обильной пище, достигают величины 2, даже 2½ вершков, как, напр., в 1890 г. на Москве-реке.

Елец растет очень быстро, особенно первое время, и полного возраста достигает в пять или шесть лет. Более старые экземпляры, весом свыше полуфунта, составляют редкость и попадаются не во всех реках. По моим наблюдениям, годовалый елец имеет не более 2½ вершков длины (зимою, за редкими исключениями, рыба почти совершенно не растет); двухлеток — не менее 3 и до З½ вершков, трехлеток — 4 4½ вершка. Четырехлетний елец — длиною не менее 5½ вершков и может весить до полуфунта. Приблизительно вес этой рыбы увеличивается ежегодно вдвое: годовик — 1/16, 2-хлеток — 1/8, 3-хлеток — ¼ и 4-хлеток — ½ фунта.

Ельцы — рыба стадная и общительная. Они всегда встречаются большими стаями, особенно одно- и двухгодовалые; самые крупные, однако, ведут довольно уединенный образ жизни и, по-видимому, предпочитают заводи и тинистое дно. Вполне оседлыми ельцы делаются, т. е. устанавливаются на местах, когда вода окончательно сбудет (в небольших реках) и плотины будут заперты. В небольших запруженных речках с небольшим падением ельцы держатся преимущественно близ мельничных омутов и вообще избегают самой запруды. Здесь кстати замечу, что причина обилия рыбы в таких омутах зависит не столько от притока свежей воды, необходимого рыбе в летние жары, сколько от обилия пищи. Кроме приносимой сверху течением, в виде насекомых, мелкой рыбешки, в омуте собирается масса мальков-селетков, привлекаемых падающими в воду отрубями и в особенности мелкими частицами муки, т. н. бусом, который, несомненно, служит этим малькам главною летнею и отчасти весеннею пищею. Вообще, я положительно уверен в том, что растительный корм имеет для рыбы, особенно мелкой, гораздо более важное значение, чем ему обыкновенно приписывается. Мне много раз приходилось наблюдать на пристани, как многочисленные стаи мальков, начиная с шересперят и кончая уклеечками, общипывали шелковник, ту же зелень, которою густо обрастают подводные части лодок, особенно стоявших долго без употребления. Не замечал я за этим занятием только пескарей, ершей и окуней, пресмыкающихся по дну и к поверхности не поднимающихся; но и эти рыбы в юном возрасте часто держатся в той зеленой кашеообразной «тине», которая, в сущности, та же самая нитчатая водоросль (Cladophora и Spyrogyra), только растущая в тихом месте и потому сбивающаяся в большие бесформенные клубья.

Оседлая жизнь стай ельца выражается в том, что они держатся какого-либо определенного района, выходя с утра на ближайший перекат, а к вечеру уходя вниз, на ямы или к берегу. Обыкновенно елец стоит на один-два вершка от дна; в полводы, подобно плотве, он плавает редко, но зато чаще ее плавится, держась близ самой поверхности. Всего чаще бывает этот плав (летом) по ночам, особенно лунным, после заката и перед восходом, т. е. именно в то время, когда вылетают из воды и падают на нее комары-толкунчики, мошки и метла. В небольших речках с деревьями и кустами по берегам ельцы плавятся и среди дня, особенно в ветреную погоду, когда всего больше падает насекомых. Весьма возможно, что в таких местах они придерживаются верхних слоев воды в течение всего лета. Елец, подобно уклейке, плавится всегда с брызгами, вероятно не без цели, так как от этого мошки и толкунчики, летающие над самой водой, падают в нее.

Оседлая жизнь ельца нарушается только паводками после сильных дождей. Мути он не выносит и начинает немедленно идти кверху до тех пор, пока не встретит речки, в которой и укрывается на некоторое время. Трудно представить себе, какое множество ельца и всякой другой мелкой, вернее молодой, рыбы входит в мелкие притоки Москвы-реки, очищающиеся от мути, когда вода в реке начнет мутнеть. Подмосковным мужикам очень хорошо известен этот ход, и после каждого паводка в каждой речонке вылавливается мелкоячейными наметками, корзинками и холщовыми недотками десятки пудов «снетка», который затем или продается по двугривенному за ведро, или сушится. Елец не выносит также посторонних ядовитых примесей и вообще при порче воды от жаров скоро чумеет, хотя в этом отношении несколько крепче пескаря и подуста. На шлюзованных реках, как на Москве-реке, паводок привлекает к плотине ельца, стоявшего иногда ниже за десять и более верст. Часть этих пришельцев остается здесь, другая же вскоре скатывается обратно.

С наступлением холодной погоды и утренников стаи ельцов все реже и реже выходят на мелкие места и на перекаты и держатся больше на глубине около 3–4 аршин. В мороз и после него на мели не бывает ни одной рыбы, что не требует объяснения. Тем не менее ельцы кормятся, т. е. берут на удочку, даже плавятся (в теплую погоду), до замерзания реки. По первому льду они еще довольно бойки, держатся около его поверхности, в верхних слоях, но вскоре залегают в самые глубокие ямы, почти недоступные неводу. Отсюда они выходят на мели лишь в продолжительные оттепели.

В промышленном отношении елец иногда даже уступает уклейке. Он редко попадается в невода и другие сети, а ловится главным образом в верши во время нереста. Ценность этих рыб весьма незначительна, и они имеют только местный сбыт. Не так давно (кажется, лет десять назад) в Москве-реке, отличающейся обилием ельцов, они стали ловиться неводами и удочками в большом количестве для копчения, и копченый елец под названием «московской ряпушки» приобрел большое число потребителей. Хотя он далеко уступает настоящей ряпушке и редко бывает хорошо прокопчен, но довольно вкусен и, главное, дешев — около 30 коп. десяток. За пуд «ровного» ельца, не менее 2 лет, коптильщики платят 4 рубля.

Об уженьи ельцов я не стану особенно распространяться — не потому, однако, чтобы это уженье не представляло ни для кого и ничего особенно завлекательного, сколько потому, что все способы ловли этой рыбки мало отличаются от уже описанных выше. Несмотря на незначительную величину ельца, последний имеет очень многих любителей, конечно большею частью там, где водится мало крупной рыбы. Из числа москворецких рыболовов можно насчитать не один десяток мастеров уженья ельца, которые достигли в этом почти виртуозности и ловят его чуть не пудами там, где другие не могут поймать и нескольких десятков этой шустрой рыбки. Дело в том, что уженье ельца требует большого проворства и немалого навыка и его почти исключительно приходится ловить на течении, постоянно перезакидывая удочку, постоянно наготове к подсечке. Такая активная ловля имеет много преимуществ перед пассивным выжиданием клева при обыкновенном уженье с поплавком в прудах и тиховодье, а также на донную в закидку, на течении. Между активными способами уженья нахлыстом, в проводку и т. п. и последними методами совершенно такое же отношение, как между стрельбою в лет и стрельбою в неподвижную дичь. Настоящему охотнику, не шкурятнику, гораздо приятнее убить бекаса в лет, чем, напр., тетерева на току. Елец же, пожалуй, может быть назван водяным бекасом, и если он сыт, то поймать его довольно мудрено. Прудовые рыболовы, привыкшие к вялому клеву прудовой рыбы, даже любители донной — «слепые» рыболовы — при уженьи ельцов, да и при всякой ловле с немедленной подсечкой, всегда терпят позорное фиаско, и именно потому, что они привыкли не торопиться, как не привыкли торопиться стрелки по сидячей дичи. Я лично держусь того мнения, что ловить ельцов гораздо веселее, чем ершей, мелких окуньков, пескарей и даже плотву, хотя она и много крупнее.

Для уженья ельца обыкновенно употребляется самая легкая и тонкая снасть. Удильник гибкий, легкий, длиною от 3 до 5 аршин, если можно — цельный, всего лучше тростниковый; леска в 3, даже 2 отборных волоса, поплавок осокоревый, из иглы дикобраза или перьяной, крючок от 10 до 12 №. Удить ельца на английские удилища с катушкой — излишняя роскошь: ловить мелочь с машиной если и не совсем нелепо, то довольно смешно. Хотя ельца можно удить чуть не всеми известными способами, но главный из них — это все-таки описываемое ниже уженье «в проводку» (см. «Язь»). Без поплавка, на муху нахлыстом ловить специально ельца не стоит, как не стоит удить его с самоогружающимся поплавком (см. «Голавль») и на «пробочку» (см. «Язь»), за исключением очень редких случаев. Затем, без прикормки много его не поймать, хотя на перекатах и можно бывает обойтись без нее. Предварительной привады на ельца, конечно, никто не делает и прикормку только бросают во время уженья. Она бывает различна по временам года, но почти всегда замешивается с глиной. По моему мнению, глину гораздо лучше заменять творогом, смешанным с тестом и крупными отрубями, в различной пропорции, сообразно силе течения; в эту массу прибавляют мотыля, муравьиных яиц, опарыша, пареных зерен. Такая прикормка очень быстро привлекает ельца, притом с очень дальних расстояний. Опускают ее или в продырявленных жестянках, или в частой сетке с тяжелым грузом около лодки, которой рыба эта почти не боится, если только глубина превышает аршин или полтора (в прозрачной воде). С такой прикормкой мне несколько раз в июле 1891 г. удавалось ловить более пуда и два раза до полутора пудов довольно мелкого ельца. А всего в самое глухое для уженья время мною было поймано около 18 пудов этой рыбы. Вообще столичные рыболовы, по приблизительному расчету, вылавливают ежегодно от 200 до 300 пудов ельца, и это только в городских водах. Тут нет ничего удивительного, если принять во внимание, во-первых, что здесь воспрещена ловля всякими снастями, кроме удочки, а во-вторых, необыкновенно быстрый рост здешней рыбы, обусловливаемый обилием корма.

Рыбы России. Том второй

Рис. 68. Осокоревые поплавки.

Уженье ельца с поплавком в проводку начинается в Москве-реке, как только прочистится вода, б. ч. во второй половине апреля, но иногда и в первой (в 1890 г. с 10-го апреля). Первое время ловят на мотыля, с таким же прикормом, на не особенно быстрых местах, но затем, по мере убыли воды, подаются все более и более «на воду». Я подразумеваю, конечно, уженье с лодки, так как оно несравненно правильнее и удобнее ловли с берега. В мае, когда мотыль начнет вылетать, насадкою служат крупные муравьиные яйца. Кстати замечу, что в Пскове ельца тоже ловят на эти т. н. «пирожки», с 2—4-аршинными еловыми удилищами с нарощенным можжевеловым кончиком. Вообще эти муравьиные куколки должны быть признаны самою удобною и легко доставаемою насадкою для мелкой и средней рыбы. Летом елец очень хорошо берет на опарыша, который превосходит все другие насадки своею прочностью. Выдержанный опарыш (особенно в сыре) становится как бы гуттаперчевым, и на одну личинку можно поймать несколько рыб. Впрочем, насаживают как опарыша, так мотыля и яйцо по 2–3 штуки на крючок обыкновенным способом, т. е. зацепляя мотыля пониже головки, кисточкой, яйцо — за край кожицы, а опарыша — за его толстый задний конец. Только при очень плохом клеве надевают по штуке, а мотыля (крупного) надвигают на крючок, как обыкновенного червя. Реже елец берет на пареную пшеницу, но, вероятно, в больших и быстрых реках зерновая насадка с таковою же прикормкою окажется самой действительною. При ловле подуста елец часто попадается на кусочки червя, а при ловле плотвы — на «зелень». Нередко при ловле подъязка и голавля он берет на шпанку, т. е. большую мясную муху, нахлыстом, без поплавка, а также на простую муху с берега. На «пробочку» (см. «Язь») одного ельца ловить не стоит, да надо заметить, что с притравой нет никакого расчета пускать поплавок дальше сажени или полторы от лодки, так как елец весь стоит поблизости. Только при этом условии и с коротким, 2½-аршинным, удилищем можно поймать его в большом количестве. Если ельца много и он верно берет, то для постороннего зрителя рыболов может показаться машиной — до того бывают однообразны его манипуляции; раз — поплавок заброшен у борта лодки; два — поклевка и моментальная подсечка; три — рыба выхватывается из воды и ловится на лету левою рукою; четыре — она уже ловко брошена в садок, висящий под рукой; пять — насадка оправлена или заменена новою.

Рыбы России. Том второй

Рис. 69. Насаживание опарыша.

Елец, впрочем, далеко не всегда берет верно, и клев его нередко бывает крайне капризен. Это одна из самых привередливых рыб: сегодня она хорошо берет на мотыля, завтра только на опарыша и так далее. Весьма важно также, чтобы поплавок был выверен и как можно меньше торчал из воды; что же касается глубины, на которой должна плыть насадка, то надо помнить, что елец держится на вершок или на два выше дна, а потому, отмеривая глубину, необходимо, чтобы весь поплавок был под водой. Так как у наших москворецких удочек, употребляемых для уженья в проводку, на 1–1 % вершка выше крючка прикреплена к поводку небольшая дробинка (т. н. подпасок; см. также «Язь»), независимо от настоящего грузила, то крючок с насадкой несколько приподнимается течением и плывет в надлежащем расстоянии от дна. Когда елец стоит выше, то он лучше всего берет «на вытяжку». В общем, уженье ельца с поплавком почти не отличается от такового же уженья язя, к которому и отсылаю читателя.

Поклевка ельца обыкновенно довольно резкая, особенно сравнительно с поклевкою плотвы, но когда он сыт и «балует», то только хватает насадку за кончик, иногда при этом высасывая ее, именно мотыля. При таком неверном клеве случается, что ельцы наполовину попадают за «зобок» и за бок, притом десятками. Я уже говорил о том, что мало найдется у нас рек, где бы рыба так часто попадалась на крючок совершенно незаконными путями. Подсекать надо резко, но не размашисто — одною кистью. Елец ходит на удочке очень бойко, особенно, если попал за бок; крупные экземпляры значительно сильнее всех других родственных рыб одинаковой величины. При снимании с крючка эти рыбки часто выскальзывают из рук, подобно вьюну, что также свидетельствует об их силе. Замечу кстати, что в теплое время они часто выпрыгивают из открытой корзинки, но после морозов, подобно всем другим рыбам, лишаются этой способности.

Всего лучше, по крайней мере вернее, елец берет в конце лета и в начале осени. В это время некоторые рыболовы ловят его на двойчатки (см. «Ерш») и таскают парами. Замечательно, что крупный елец нередко хватает мелкую (перьяную) искусственную рыбку при ловле на нее со шлюзов язей и шерешперов. Некоторые думают, что он принимает ее за гусеницу, но я положительно уверен в хищности ельца, да и как не быть ему хищным, когда даже неповоротливые ерши при урожае молоди оказываются летом под шлюзами чуть не набитыми крохотными малявочками, снесенными вниз усилившимся течением. Крупный елец попадает также и на донную; поклевка его при этом довольно резко отличается от поклевки подъязка: кончик несколько раз один за другим качнет, бубенчик задребезжит, а кончик червя оказывается обгрызенным.

В некоторых местностях (напр., на Пахре Московской губ.) елец очень хорошо берет на хлеб; в других — на цельного навозного червя. Обе насадки, вероятно, пригоднее на слабом течении или в совсем стоячей воде. В небольших речках, где нельзя или не стоит ловить с лодки, ельца всего лучше ловить на мушку нахлыстом, также на мошкару (Phryganea), а еще того лучше — на ее куколку-личинку, т. н. шиворотку (см. «Плотва»). Глубокою осенью — в октябре — елец уходит с перекатов на глубокие места, где и надо его ловить. По перволедью его много ловят у нас на кобылки, но среди зимы он попадается главным образом только самодером, т. е. на голые крючки — в ямах.

Так как мотыль и опарыш едва ли не лучшие насадки для уженья ельца и всякой другой мелкой и средней рыбы, а между тем очень многие русские рыболовы мало знакомы с этими личинками двукрылых, к которым уже не придется возвращаться, то считаю необходимым дать здесь возможно полные сведения об их добывании и хранении.

Мотыль, как уже не раз говорилось, — личинка комара-толкунчика (Chironomus), которого можно видеть летом тучами, летающими над водою и у берега Это небольшой (не больше дюйма) червячок ярко-красного или темно-красного цвета с черноватой головкой. Мотыль встречается в иле, реже в иловатом песке, в котором и зарывается. Незадолго до превращения своего во взрослое насекомое он темнеет и выползает на дно. Вылет мотыля начинается, как только установится теплая погода — около Николина дня или немного позднее, — и продолжается до июля. Взрослое насекомое, по своей малой величине непригодное для насадки, кладет в воду многочисленные яички, из которых очень быстро развиваются червячки. По всей вероятности, мотыля можно найти всюду, где есть ил, т. е. в заводях, запрудах, прудах и озерах, и едва ли это не самая распространенная и многочисленная личинка двукрылых, живущая в воде; мошка (Simulia) и метла (Ephemera) встречаются только местами и совсем не там, где мотыль. Не знаю, как в других губерниях, но в Московской мотыль известен в качестве насадки с давних времен, не менее 50 лет назад, гораздо ранее, чем в Западной Европе, где, как оказывается, он приобрел право гражданства всего около 30 лет назад, вместе с аквариумами. Под Москвой мотыль встречается почти во всех прудах, как городских, так и подгородных, водоотводных каналах (шлюзовых) и около (выше) всех плотин. Добыванием мотыля в Москве занимается десятка два лиц, которые продают его рыболовам, в магазины и любителям аквариумов (для корма рыбы), а также в лавки, торгующие рыболовными принадлежностями. Ареною их действий в настоящее время служит главным образом Перерва (в 12 а от Москвы). Добывают мотыля, закидывая с берега (редко с лодки) худое ведро на длинной веревке; зачерпнув таким образом ил, его промывают в решете, где вскоре остается более или менее чистый мотыль. Иногда из ведра получается двойная горсть. Зимою для добывания мотыля делают большие (с квадратный аршин) проруби и их загребают мучным мешком, привязанным к вилам и ухвату. Стоимость мотыля различна, смотря по времени года и тому, где он покупается; обыкновенно горсть продается от 10 до 20 коп., а «узел», заключающий около 10 горстей, — от 50 коп. до 1 рубля, из первых, конечно, рук. Всего дороже бывает мотыль весною в полую воду, а также в конце мая и в июне, когда вылетает. Для насадки надо выбирать самого крупного (величиною у нас славится мотыль из пруда села Черкизова, что близ Измайловской богадельни).

Мотыля хранят небольшими количествами (лучше горстью) в сырой, но не очень мокрой (отжатой) тряпочке, лучше толстой холщовой, сложенной плоско — конвертом, чтобы мотыль не лежал кучей. Эти тряпочки надо хранить в прохладном и сыром месте (на погребице; в корме лодки). Очень хорошо тряпки с мотылем класть в посуду с сырым песком, которую ставят на лед. Таким образом мотыль может держаться неделю, но в спитом (свежем) чае, в сыроватом мху, в «зелени», а тем более в иле он может прожить (в прохладном месте) значительно дольше. При уженьи в жаркую погоду тряпочку с мотылем полезно держать в цинковой жестянке, обвернутой толстой мокрой тряпкой, а в холодную погоду, зимою в особенности, мотыля держат в деревянной (березовой) с отодвигаемой вбок крышкой табакерке, которую держат за пазухой, чтобы мотыль не замерз. О насаживании мотыля уже говорилось несколько раз; с непривычки оно действительно покажется очень затруднительным и мешкотным, но все-таки не настолько, чтобы можно было предпочесть настоящему мотылю искусственный. Поддельный мотыль из крашеной жилки очень прочен, но рыба берет на него очень редко и то только на быстрине; мотыль из окрашенного желатина (отливаемого в формочки, наподобие очень крупных и даже необычайно крупных личинок), изобретенный недавно бароном П. Г. Черкасовым, оказался на практике неудобным, так как при подсечке обламывался. Если желатиновый мотыль и может применяться, то не иначе как там, где мотыля трудно купить, хотя мне кажется, что там, где он есть, его легко можно добыть самому, без помощи посредников.

Опарыш, или подпарыш, как насадка отличается своею необыкновенною прочностью. Это личинка мясной мухи, весьма обыкновенная летом во всех помойных ямах, отхожих местах и кишащая во всякой падали. По этим причинам очень многие брезгают такою вонючей насадкою. Всего лучше самому разводить их. Для этого берут кусок испортившегося мяса, печенку, легкое, баранью или телячью голову, мелкую рыбу, делают на них надрезы и выставляют на солнце, поблизости помойных ям и сортиров. Мясные мухи не замедлят (если стоит жаркая погода) наложить в надрезы яичек; тогда приманку складывают в большой горшок или ведро, закрывают крышкой и ставят в прохладное место. Из яиц дня через 2 выводятся червячки — опарыши, которые еще через 2–3 дня достигают полной величины. Для того, чтобы они очистились и сделались более крепкими, их за день или два до ловли кладут в отруби или же, еще лучше, в испортившийся, но сухой сыр. Как это ни странно, но на мелкого, вернее среднего, опарыша рыба берет охотнее, чем на крупного, который всегда бывает очень мягок. Опарышей необходимо держать в сухой посуде без трещин (иначе они выползут) и на погребице, вообще на холоде, так как в теплом месте, особенно в сухих отрубях, они быстро превращаются в темно-коричневую бабочку, уже мало пригодную для насадки. Надо заметить, что крысы очень лакомы до опарышей, и сосуд должен поэтому иметь плотную и тяжелую крышку. У нас насаживают на крючок или одного опарыша, или 2–3 и более, слегка прихватывая их крючком за толстый конец. Опарыш живет в воде, т. е. двигается минут пять, но затем еще долго может держаться, не слетая, на крючке. В Англии некоторые рыболовы заготовляют опарышей впрок, опуская их предварительно в уксус, а затем слегка пропекая их на листе в печи. Через это личинки делаются крепче и увеличиваются в объеме.

ЯЗЬ.

Idus melanotus [113]. Всюду — язь или вязь, молодой — подъязь, подъязок, подъязык. На Петербургских садках — русский карп; в р. Онеге — туржа; местами по Оке — молвец; в Пензе (неправильно) — белесхь и шпиор (?) (Паллас); на р. Вороне — ожирок. В Польше — язь, язи-ка, гущера, яж, яжвен, яжвица; в верх. Вислы — язлица, иж; лит. — мекнис, топар; карел, — шэвны, подъязик — пангани; лат — уппитс, сига; эст. — сейнас, сейнас-кала; у ижоров — льяуна; зыр. — син; финск. — сейне, сейнея. Черем. — пардаш; чув. — пархас, хирле-зинат бартас; перм. — сиг (!); вогульск. — холым-хал, арт; на Чусо-вой — арен; тат. — упта, ясь; башк. — опто; калм. — манджи-сагассун; у енисейск. татар — мура-балык; у барабинцев — алабуга (?); у теле-утов — бора-балык; ост. — нейде, мет; на Сургуте — агрен; на Нары-ме — лы; у самоедов — лыссу, лангге; тунг., на Байкале — полувана. Инородческие названия в Сибири, может быть, принадлежат также видам, близким к настоящему язю.

Рыбы России. Том второй

Рис. 70. Язь.

Это, бесспорно, одна из наиболее известных рыб. Язь легко отличается своим толстым телом, довольно широкою, укороченной головою, маленьким косым ртом и цветом плавников. Всего более походит он на голавля, но у последнего голова гораздо шире, туловище имеет почти цилиндрическую форму, чешуя крупнее и пасть шире. Глоточные зубы язя (3.5/5.3) почти такие, как у шерешпера, но он гораздо шире и короче последнего и заднепроходный плавник у него значительно уже (3/9—10).

Язь очень красив, особенно весной. В это время почти все тело его принимает металлический блеск: жаберные крышки («щеки») и голова кажутся как бы вылитыми из золота; когда он поворачивается на солнце, цвета его быстро меняются и он представляется то серебряным, то золотым, то почти темным; нижние плавники как бы окрашены киноварью, а иногда и спинное и хвостовое перо принимает красноватый оттенок. Вообще спина у него иссиня-темная, хотя и светлее, чем у плотвы и голавля, бока туловища беловатые, брюхо серебристое, спинной и хвостовой плавники темные, все остальные красные; глаза зеленовато-желтые с темным пятном наверху. Следует заметить, однако, что язь, смотря по местности, а также и возрасту, представляет иногда более или менее значительные различия. Молодые язи, называемые обыкновенно подъязками, значительно светлее и серебристее, и плавники их заметно бледнее.

По своей величине язь принадлежит к крупным карповым рыбам: обыкновенная длина его 8—12 вершков, а вес 5–7 фунтов; он редко весит более 10 фунтов, но попадаются язи-гиганты — в 15, даже 20 фунтов. Такими огромными язями славится, например, озеро Сиг, в окрестностях города Осташкова (Тверск. губ.). Очень крупные язи встречаются, по свидетельству Домбровского, также в небольших реках Киевской губернии.

Рыбы России. Том второй

Рис. 71. Глоточные зубы язя.

Язь в большем или меньшем количестве водится во всех странах Европы и в большей части Сибири; его нет только в Южной и Юго-Западной Европе, начиная с восточной Франции. В России он имеет весьма обширное распространение и встречается почти всюду, за исключением самого Крайнего Севера; в Финляндии он найден выше Полярного круга; также довольно обыкновенен в Северной Двине и, по Кесслеру, доходит до Печоры. В Закавказье язь не найден, а в Туркестанском крае он заменяется другим близким видом и изредка попадается в Печоре. Всего многочисленнее он, по-видимому, в реках Волжского бассейна и в средней и восточной России, а на юге водится уже в меньшем количестве; в низовьях больших рек даже и очень редок, а в Днестре, кажется, вовсе не встречается. За Уралом он принадлежит к самым обыкновенным рыбам, особенно в озерах Пермской и Оренбургской губ., и вдет очень далеко на восток, по крайней мере до Байкала, а быть может, и далее. В Туркестанском крае язь заменяется другим близким видом, а на Кавказе тоже не был найден.

Язь избегает горных, очень быстрых и холодных рек и предпочитает более глубокие реки с довольно тихим течением, также речные пруды и проточные озера. Особенно изобилует язями, или, вернее, подъязками, среднее течение Москвы-реки, где эта порода является почти преобладающею. В средней России довольно много т. н. язевых рек. Например, в р. Истре Клинского уезда Московской губ., по свидетельству сведущих рыболовов, водятся в большом количестве только две породы рыб — щуки и язи, притом преимущественно крупные, так как мелочь подъедается щуками.

Вообще, по моим наблюдениям, язь находится как бы в некотором антагонизме с голавлем и там, где последний многочислен, встречается лишь в небольшом количестве и наоборот. Несомненно, однако, что язь, как рыба менее прихотливая, всюду мало-помалу вытесняет голавля, но и в настоящее время у нас он повсеместно имеет, как в промысловом, так и в охотничьем отношении большее значение, чем голавль. В Западной Европе напротив: язь почти всюду более редок, чем голавль, а местами даже вовсе неизвестен. Кажется, западную границу его распространения составляет Рейн со своими притоками, а на юг — Дунай с второстепенными реками.

Язь принадлежит к самым выносливым рыбам и легко выносит резкие перемены температуры и, до известных пределов, порчу воды без вредных последствий. Так как он ловится на удочку почти круглый год, за исключением одного или двух зимних месяцев, вернее, за исключением периода лютых морозов, то настоящей зимней спячки, как у сазана, сома, осетровых, мирона, отчасти голавля, у него быть не может. С первыми признаками близкого наступления весны, в средней полосе уже в феврале язь начинает мало-помалу выходить из глубоких мест, где зимовал, к закраинам или полыньям. Едва ли в это время он не собирается в еще более значительные стаи по возрастам, чем зимой. Настоящий его ход, или, точнее, подъем вверх по течению, начинается со вскрытием реки, раньше всех рыб, не исключая даже щуки (которая часто выходит в заводи и поймы). Во время ледохода, когда река начнет разливаться, язь держится около берегов, но из русла в пойму, однако, не выходит, за исключением поемных озер, соединенных с рекой протоками. Так как притоки большею частью очищаются от льда и вступают в берега ранее рек, в которые впадают, то язи весьма охотно входят в эти притоки и затем уже здесь нерестятся.

Как далеко поднимаются язи вверх по течению — сказать трудно, и мнения относительно этого довольно противоречивы. Подмосковные рыболовы полагают, что большая часть язей, или, вернее, подъязков, приходит в черту столицы из Оки, т. е. верст за 150–200. Очень может быть, что некоторая часть язей действительно приходит сюда из Оки, но, по моему мнению, огромное большинство этой рыбы вряд ли поднимается здесь больше чем на 20–30 верст. Доказательством служит большая редкость ловимых весною (как и в прочее время года) крупных язей, между тем как в нижнем течении язи, т. е. рыбы не менее 2½—3 фунтов, попадаются на удочку всегда чуть ли не чаще, чем подъязки; столичные рыболовы ловят на одного язя по крайней мере 100 подъязков, не давая им достигнуть большого роста. Весьма вероятно, что язи, особенно несколько раз побывавшие на крючке, спускаются здесь в низовья реки, более безопасные от рыболовов. Известно достоверно, что язи попадаются столичным рыболовам в течение очень небольшого промежутка времени, вскоре после нереста; затем они пропадают, т. е. скатываются вниз, на прежние места, и тем скорее, чем сильнее вода пойдет на убыль. Напротив, после теплых весенних апрельских дождей «выход» язя всегда бывает значительнее, и рыба ловится более крупная. По замечанию одних рыболовов, язей и подъязков поднимается тем больше (и дальше), чем долее вода шла на прибыль и чем медленнее она сбывала. Другие же, наоборот, приметой обильного «выхода» и хорошего весеннего лова считают очень высокую воду и ее быструю убыль. Первое замечание должно быть вернее, но весьма возможно, что внезапная и сильная убыль воды заставляет язей укрываться временно на глубинах.

Что касается скорости, с которою совершается подъем язя вверх по течению, то есть некоторые основания думать, что она должна быть весьма незначительна, вероятно около десятка верст в сутки. Кроме того, он часто задерживается в удобных местах, а при сильной убыли воды, несомненно, даже уходит назад, хотя бы еще не успел выметать икру, как бы инстинктивно опасаясь остаться на мели. Нерестятся ли язи каждогодно на одних и тех же местах — достоверно неизвестно, но это весьма вероятно ввиду того, что удобные места для нереста вообще довольно редки.

В больших реках, например Оке, Волге, Каме и подобных, можно положительно сказать, что язь икры вовсе не мечет, кроме верховьев. Для этой цели он поднимается во второстепенные притоки, даже в небольшие речки, но не особенно высоко, хотя дальность подъема и находится в зависимости от созревания половых продуктов, а именно особи, которые должны выметать икру раньше, поднимаются выше по реке или ее притоку. В Москве-реке и, вероятно, во многих других небольших, хотя и судоходных, реках язи нерестятся всего ранее в верховьях и в притоках, если последние не перегорожены каменными плотинами.

Причину изобилия этой рыбы в Москве-реке надо искать как в благоприятных условиях ее существования, именно количестве корма, так и в том, что Москва — единственная река в губернии, где рыба весною имеет свободный доступ от устья почти до верховьев, так как плотины Москворецкого пароходства разбираются позднею осенью, а последняя — Бабьегородская (в черте города) — перед вскрытием. Все притоки Москвы-реки почти недоступны для язя и других рыб, так как запружены, и, таким образом, большая часть москворецких рыб по необходимости вынуждена нереститься или в самой реке, или в поемных озерах, подобно, напр., щуке. Язь в озере нерестится только в том случае, если оно не имеет протоков, что бывает редко, или если оно имеет каменистые гряды, а впадающие в него речки не имеют удобных мест для нереста. В поемных озерах они тоже не выметывают икры, а только в притоках, соединяющих их с рекою. В речных прудах язи весною со вскрытием уходят для нереста или в верховья пруда к следующей плотине, которую (при большой воде) иногда им удается миновать, или (что бывает чаще) в речки и даже ручьи, впадающие в реку.

По-видимому, язи всегда идут руслом реки, не вступая в пойму, но выбирают, конечно, более слабое течение, у пологих берегов, почему чаще встречаются весною на песчаных или хрящеватых местах. Это не мешает язям преодолевать довольно сильное течение и значительные препятствия в виде, например, заколов и язов. Если последние выдаются над водою не более аршина, то большинство язей перепрыгивает через преграду. При этом они, как мы увидим далее, выказывают немало ума и сноровки. По мнению некоторых рыболовов, прыжки язя могут достигать до двух аршин вышины, но это, конечно, преувеличение.

Подъем язей вверх по реке и в ее притоки обусловливается не столько мутью полой воды, засаривающею жабры рыбе и заставляющею ее уходить на пойму или плыть против течения, сколько необходимостью своевременно приискать удобное место для нереста. Язь, вместе с щукой, окунем и ельцом, принадлежит к числу рыб, мечущих икру ранней весной, но как на юге, так и на севере он нерестится, лишь когда река войдет в берега, очистится от мути и несколько потеплеет, т. е. когда лед совсем растает. А так как в притоке и верховье реки эти условия наступают ранее (тоже в озерах, которые долго остаются покрытыми льдом), то понятно, почему во многих больших реках и озерах язи вовсе не выметывают икры и почему они так настойчиво лезут даже в незначительные ручьи. По моим наблюдениям, язь начинает нереститься вместе с набуханием березовой почки, когда сойдет почти весь снег даже в хвойных лесах, прекратятся утренники и вода достигнет температуры 10° R, река войдет в берега и прибылой воды (например, в Москве-реке) останется менее аршина.

В средних губерниях это обыкновенно бывает около средины апреля, ранее или позднее, смотря по весне. На Москве-реке, в большинстве случаев, язь нерестится во второй половине апреля, редко в последних числах, но в исключительно теплые весны гораздо ранее. Например, в 1890 году почти весь язь выметал икру в конце марта, начиная с Благовещенья. На юге язи постепенно мечут икру в марте, входя с этою целью в небольшие реки; на севере же, а также в некоторых озерах средней части Уральских гор нерест замедляется до начала, а быть может, и середины мая. Язь играет довольно дружно: при благоприятной, теплой, хотя бы и дождливой, погоде в данной местности он кончает нерест в 2–3 дня; но разница времени нереста в верховьях и низовьях реки (напр. Москвы-реки), между рекою и ее притоком, с другой стороны, может по упомянутым выше причинам достигать 7, даже 10 дней. Резкая перемена погоды значительно затягивает нерест, т. е. особи, не успевшие еще выметать икру, выпускают ее, когда минет холодное ненастье, но это бывает относительно редко. Судя же по тому, что молодь язя никогда не бывает так разнокалиберна, как, например, у плотвы, сазана и голавля, надо полагать, что вся икра выпускается в один, а не в несколько приемов и «добавочного» нереста у язя, по-видимому, не замечается.

Поднимается вверх по течению и нерестится только рыба, достигнувшая половой зрелости, — не менее полуфунта, а большею частью в ¾—1 ф. весом; мелочь же остается на местах или заходит в пойму и в заливные озера. Молошники всегда заметно менее ростом и многочисленнее самок, но далеко не в такой степени, как у голавлей. Несомненно, что язь, или, вернее, подъязок, нерестится, достигнув 2-летнего возраста. Прежде всех трутся самые крупные язи, от 5 фунтов и выше, затем средние и, наконец, мелкие — подъязки, конечно и самые многочисленные. Некоторые полагают, что сначала трутся мелкие, но это мнение опровергается тем, что на удочку попадаются сначала язи без икры, а потом уже подъязки. Мелкие подъязки, или подъязики, от ½ ф. до ¾ ф., кажется, трутся почти одновременно с плотвой, т. е. неделей-двумя позднее нерестования язей. Так как прирост рыбы даже в одной местности бывает различен и зависит от изобилия летнего корма, то один год одет более мелкий, в другую весну более крупный подъязок, и разница эта может быть весьма значительна.

Численность стай зависит также от этих условий, но вообще стаи бывают тем больше, чем рыба мельче. Мелкий язь, или подъязь, вдет иногда тысячными рунами, особенно из озер; настоящие же язи, т. е. от рыбы 2½ или 3 фунтов, поднимаются весною и трутся лишь сотенными стаями, и то не всегда, а крупные встречаются только десятками. Нерест всегда совершается одновременно всею стаею, а не семейно, как у щук, сазанов и других рыб, но с большим шумом и плеском, которые часто, впрочем, проходят незамеченными, потому что нерестилищем служат большею частью довольно бурливые перекаты с крупными камнями, реже хрящем. Кроме того, язи очень охотно выпускают икру около старых свай, оставшихся от разных подводных сооружений (мостов, купален), а в реках на корнях прибрежных деревьев, в корягах, на упавших в воду деревьях и т. д., но непременно на течении; в камышах и тростнике (прошлогодних) язи вряд ли когда выпускают икру, разве в крайних случаях.

Самый нерест совершается главным образом вечером и утром, но в теплую погоду продолжается всю ночь без перерыва. Разгар игры бывает все-таки в сумерках и на рассвете и выражается в выпрыгивании и «плаве», тем более частых, чем мельче самое нерестилище. Кажется, плавятся и прыгают преимущественно молошники, которые многочисленнее, тоньше, мельче и светлее самок; притом голова и чешуя у самцов усеяна множеством мелких бородавочек, однако не таких крупных и жестких, как у самцов плотвы, и сравнительно очень быстро исчезающих. В это время язи теряют свою обычную осторожность и легко становятся добычею рыбаков с их сетями.

Икра язей желтоватого цвета, величиною с мелкое просяное зерно, и ее вообще трудно отличить от икры других карповых рыб. Количество этой икры довольно значительно: у трехфунтовой самки насчитывается около 70 000 икринок. Оплодотворенные икринки прилипают к указанным подводным предметам, но значительная часть уносится течением и становится добычею налимов и пескарей, хотя и не в таком количестве, как икра рыб, нерестящихся позднее. Вообще можно принять за правило, что чем позднее нерестится рыба, тем больший процент икры поедается другими рыбами.

Молодь выклевывается, смотря по состоянию погоды, через 7—10 дней и первые дни держится на местах вывода, укрываясь за камнями и другими подводными предметами. Примерно через неделю мальки переходят в более тихие и безопасные места, к берегам, и держатся около плотов, купален, на слабом течении. Урожай молоди язя, да и многих других рыб, в небольших, хотя и судоходных, реках средней России зависит главным образом от весенних, т. е. майских, паводков. Эти последние сносят вниз и забивают большую часть еще не окрепшей рыбешки и гораздо гибельнее для нее, чем все хищники.

Выметав икру, язи в озерах скрываются в глубину, откуда через несколько дней выходят жировать на песчаные отмели. В реках же они обыкновенно начинают медленно скатываться вниз, на свои обычные летние (и зимние) становища. Скатывание это совершается днем, не стаями, а в разбивку — поодиночке, но к вечеру они снова собираются на ближайшей яме, вообще глубоком месте, откуда ночью выходят жировать на мели, выше ямы. Так как к этому времени на шлюзованных реках, напр. Москве-реке, уже начинают ставить плотины, до этого разобранные, то очень часто случается видеть покатных язей, прыгающих вниз с забираемой плотины. При этом они не выпрыгивают торчком, как это делают в таких случаях голавли, а как-то перекувыркиваются через голову. Нередко им случается падать в лодки, поставленные под плотиной. Наоборот, язь, уже остановившийся ниже плотины, как только заслышит, что течение значительно уменьшилось, снова вдет кверху, и если плотина еще невысока — не выше аршина, то успевает перепрыгнуть через эту преграду. Впрочем, число соскакивающих значительно превышает число перепрыгивающих, между тем как у голавлей замечается обратное.

Вообще, как во время нереста, так и в некоторое время после него, язи держатся на относительно мелких и притом песчаных или хрящеватых и каменистых местах. В ямах и на иловатом дне весною, до межени, они встречаются редко, что очень хорошо известно удильщикам. Я имею в виду Москву и подобные ей ржи. В ледоход рыбе, конечно, не до еды но перед нерестом и сейчас же после его окончания язи жадно хватают все съедобное, начиная с червей, вымываемых из берегов и приносимых водой с поймы, и кончая овсом конского помета с последним включительно. В культурных местностях, изобилующих садами и огородами, весенние дожди уносят в реку огромное количество навозных и больших земляных червей— выползков, составляющих местами любимую пищу язей.

Пока вода еще мутна и язи очень голодны, они кормятся весь день, но затем они жируют только по ночам, поздним вечером и ранним утром, а когда вода совсем очистится и они отъедятся, — только ночью. В Москве-реке, в черте столицы, достойна внимания жировка язей, или, вернее, подъязков, около устьев Неглинки и Яузы, несущих массу корма. Я полагаю, что по этой причине здесь останавливается так много самых неприхотливых к качеству воды рыб — плотвы и язя. На первый взгляд мыльные воды Неглинки и черные Яузы должны быть смертельны для всякой рыбы, однако эти воды служат как бы естественной притравой очень многим, даже довольно прихотливым рыбам. У всех водостоков на Москве-реке, хотя бы самых зловонных, всюду, где спускают краску с фабрик, всегда, особенно же весною, держатся, или по крайней мере временами подходят, даже голавль и лещ. За исключением очень немногих ядовитых веществ, отбросы фабрик и заводов или безвредны, или даже полезны для рыбы. Даже нефть, плавающая по нашим рекам в изобилии и смущающая многих ученых, вредна только тем, что сильно портит вкус рыбы, которая начинает отзываться керосином. Последний, как известно рыболовам, может даже служить для сдабривания приманки, так как запах его привлекает рыбу. Даже мелочь нисколько не смущается нефтью и другими плавающими на воде гадостями и охотно плавает около. Язи в особенности любят почему-то мыльную воду, и весною в банные дни (т. е. за исключением постных и праздничных дней) около впадения Неглинки их ловят в огромном количестве. Весьма странно, что рыба может пребывать довольно продолжительное время в воде, издающей такое зловоние, что не всякий рыболов в состоянии его вынести. Наблюдения показывают, что для многих рыб температура воды гораздо важнее ее качества и что в грязной, но холодной проточной воде рыбы уживаются зачастую лучше, чем в чистой, но теплой стоячей. Какое огромное влияние имеет температура воды, видно из того, что та же рыба, которая живет недели в небольших садках удильщиков-рыболовов весною и осенью, летом снет через несколько часов. Теплая грязная вода с мостовых, после летнего дождя в Москве, влияет на рыбу самым гибельным образом, особенно на пескарей и раков.

Окончательно устанавливаются язи на летних становищах, по-видимому, через 3–4 недели по окончании нереста; в Москве-реке, например, около средины мая, после того, как совсем запрут все плотины. В больших судоходных реках, в которых прибылая вода держится гораздо долее, по всей вероятности, эти рыбы, как и все другие, становятся оседлыми позднее, чем в притоках. Повсеместно, как в реках, речках, так и проточных прудах и озерах, язь выбирает своим постоянным местопребыванием глубокие и непременно иловатые места, избегая песчаных и каменистых. В общем становища язей аналогичны с становищами сазанов, и даже по образу жизни эти рыбы имеют много сходства: язь по праву называется местами, напр. в Петербургской губ., «русским карпом». В более северных местностях, в Европейской России, примерно от 55° с. ш., язь вполне заменяет недостающего здесь сазана. Между этими двумя рыбами замечается как бы некоторый антагонизм: они вместе не уживаются, и на севере преобладает язь, а на юге — сазан.

Любимым становищем язей служат: в небольших реках — мельничные омута, в больших— глубокие иловато-глинистые ямы под крутоярами; кроме того, язи охотно держатся под мостами, около свай, под купальнями, пристанями и плотами на глубине около 4 аршин. Как рыба крайне осторожная, язь предпочитает места, недоступные неводу, т. е. заваленные корягами, глиняными глыбами и с неровным дном— уступами. Мелкие язи, т. е. подъязки, менее прихотливы и держатся на меньшей глубине, часто в травах, вместе с плотвой; что же касается прошлогодних подъязиков, то, по моим наблюдениям, в стоячей воде они стоят всегда около берега, в траве, а в проточной воде — на мелях с слабым течением, где собираются в огромном количестве. В среднем течении Москвы-реки, например, такое становище годовалых подъязиков находится у Краснохолмского моста, напротив Комиссариата. Мелкие подъязки, иногда, впрочем, и язи, нередко подходят, как и сазаны, к местам, где полднюет скот, который, ходя в воде, вырывает из земли личинок насекомых. Но еще более привлекает сюда рыбу коровий помет.

В ямах и глубоких, сравнительно тихих местах язи держатся также стаями, но уже менее многочисленными и густыми, чем весною; отдельные особи ведут здесь относительно более самостоятельный образ жизни. Отсюда язи нередко, особенно в тихие утра и вечера, выходят на поверхность — «плавятся», но жируют, т. е. кормятся, они главным образом по ночам и на более мелких местах или даже на перекатах, вообще на течении, которое приносит им пищу. В Москве-реке, около столицы, эти ночные выходы «на струю» зависят как от дурного качества тихой воды летом, так еще более от того, что почти вся масса пищи, даваемой городом, несется «струею». Понятно, что рыба становится вереницей на течении и перехватывает плывущие мимо съедобные вещества, имеющие мало шансов попасть в заводи. Рыбы потому и любят ямы на заворотах реки, что образующийся здесь водоворот задерживает или даже поглощает все приносимое течением. Очень многие почти не покидают таких ям и выходят из них только в исключительных случаях: при резкой перемене погоды, при больших паводках, после сильных дождей.

Несомненно, что каждая прибыль воды имеет большое влияние на жизнь язей. Особенное значение имеют паводки в таких шлюзованных реках, как, напр., Москва. Усилившимся течением приносится огромное количество пищи, а потому не только язь, но и многие другие рыбы временно покидают свои становища и начинают понемногу двигаться вверх по струе, привлекаемые главным образом естественной прикормкой, отчасти мутью, побуждающею рыбу двигаться против течения и отыскивать чистую воду. Надо иметь также в виду, что в тихой и мутной воде рыбе уже трудно добывать себе пищу на глаз и гораздо удобнее подстерегать мимо плывущую, частью на слух, частью на осязание. Значение мути доказывается тем, что после каждого паводка в мелкие притоки, очищающиеся от мути ранее, заходит много рыбы, особенно мелкой и селетка, труднее выносящих муть и сильное течение. При более продолжительной прибыли воды язи и многие другие рыбы поднимаются на десятки верст и подходят к плотинам и начинают возвращаться обратно, на прежние места, как только вода начнет сильно убывать или (на москворецких плотинах) ее запрут и течение сильно уменьшится. Каждая, даже незначительная, прибыль воды и усиливающееся течение вызывают некоторое движение рыбы и побуждают ее выходить «на струю» даже в неурочное время, а из ближних ям подвигаться к самым плотинам.

В прудах и озерах дожди не имеют такого влияния на образ жизни язей, и они здесь еще более оседлы. Впрочем, они также выходят здесь на ближние мели не только ночью, но и днем. В некоторых озерах, напр. Чудском, замечено, что стаи язей охотно посещают ночью каменистые берега на прибое, особенно после бури. Вероятно, их привлекает сюда обильная животная и частью растительная пища, выбиваемая волною из-под камней. Подобно большинству других рыб, язи в стоячей воде, однако, кормятся больше днем, чем ночью, т. е. руководствуются в приискании пищи преимущественно зрением, а не слухом, осязанием и обонянием, которые служат им на течении. Даже подъязки в реках ведут все лето и большую часть осени почти такой же ночной образ жизни, как налимы.

Осенью язи ведут уже сравнительно более кочевую жизнь, что вызывается частыми дождями и паводками. С наступлением холодной погоды язи уже редко выходят на мели и перекаты, хотя охотно держатся под шлюзами и плотинами. Во время замерзания рек или озер язей всегда застаешь подо льдом, иногда даже на неглубоких местах, хотя бы середина реки оставалась свободной. Вообще очень многие рыбы питают какое-то особенное пристрастие к первому льду и начинают искать глубоких мест и полыней, только когда вся вода замерзнет и им станет душно. Я объясняю это пристрастие тем, что нижняя поверхность льда первое время покрыта множеством пузырьков воздуха.

Язи зимуют больше на ямах и на илу, в озерах вместе с окунями; мелкий подъязок живет зимою там же, где и плотва, ближе к берегу и держится иногда под самым льдом. Первое время язи еще кормятся главным образом, вероятно, мотылем, но в середине зимы, в большие морозы, подвергаются некоторого рода спячке и стоят почти неподвижно на ямах. Отсюда они начинают выходить на мели и перекаты с первыми февральскими оттепелями. Очень может быть, что с этого времени и начинается постепенный подъем их кверху. На мели и перекаты язи, несомненно, привлекаются налимьей икрой.

В большинстве случаев язи держатся и кормятся на дне, не ползая по нем, подобно налиму, подусту и пескарю, но и не поднимаясь высоко, почти в полводы, как плотва. Приблизительно язь ходит, как окунь, на 3–4 вершка от дна. Однако если дно вдет уступами, то он стоит на уровне уступа, стоящего выше по течению. Поверху язи ходят реже голавлей и «плавятся» не ежедневно. Обыкновенно «плав» замечается в тихую погоду и вызывается преимущественно падающими в воду насекомыми. Ночью язи ходят поверху реже, чем вечером и ранним утром, но при сильном лунном, даже искусственном освещении, напр. от электрических фонарей (на Большом Каменном мосту в Москве) и недальнего пожара, они, подобно другим рыбам, «плавятся» и в глухую полночь. По замечанию некоторых рыболовов, даже свет фонаря вызывает рыбу на поверхность.

«Плав» язя начинается, как только установится теплая погода, вскоре по окончании нереста, и прекращается с осенними утренниками, губящими всех летающих насекомых. Язи выпрыгивают из воды сравнительно редко, хотя и чаще голавлей, и ограничиваются всплесками и бульканьем. Поднявшись на поверхность, играющий язь круто поворачивается и производит глухой всплеск, подобно брошенному камню, но без брызгов. Этот всплеск, однако, не так силен, как у голавля, и менее слышен, но, конечно, сила его зависит от величины рыбы. Некоторые высовывают только морду, другие же, но редко, выворачиваются совсем наружу. Мелкий подъязок, не свыше полуфунта, «плавится», подобно плотве, с брызгами.

Пища язей весьма разнообразна, и они могут быть названы всеядными рыбами, так как питаются всеми съедобными органическими веществами, начиная с растений и кончая мелкой рыбой. Корм этот разнообразится соответственно времени года и местности, и при описании уженья и насадок придется говорить о нем подробно. Здесь же скажу, что в большинстве случаев язи и подъязки (от фунта) весною едят главным образом червей, частью икру других рыб, особенно подуста, голавля и плотвы; летом— различных личинок насекомых, например опарышей (из падали, попадающей в реку), крысок, личинок другого вода крупной мухи, выкидываемых в воду из барок, где они заводятся; личинок различных жуков из гонок, в прудах же и озерах — личинок стрекоз, мошкары и комаров. Из взрослых насекомых добычею язя всего чаще делаются майские жуки, на которые он, впрочем, не так падок, как голавль; затем (больше в прудах) стрекозы, временно метлица или поденка, падающая местами во множестве в течение нескольких дней, кузнечики (в небольших реках с прилегающими заливными лугами), другие насекомые, падающие в воду: ночные бабочки, мошкара, мошки, комары-толкунчики и пр. Раки, преимущественно линючие, служат любимою летнею пищею более крупных язей. Осенью, после кузнечиков, лакомым кормом служит мотыль, личинка комара-толкунчика, местами же, но редко, — лягушата. Взрослый язь всюду принадлежит к числу хищных рыб, но обыкновенно довольствуется мелкими рыбками всех видов; при урожае молоди ею, впрочем, питаются не только подъязки, но даже ерши и плотва. По моим наблюдениям, на Москве-реке язь и подъязок подходят к плотинам после паводков, главным образом ради массы мелкой рыбы, уносимой течением. Особенно много мелочи падает вниз после внезапного открытия шлюзов.

Несомненно, однако, что если не везде, то во многих водах язи главным образом кормятся растительною пищею. Эта последняя имеет вообще гораздо большее значение, чем пища животная, и очень странно, что, между тем как на суше это принято за аксиому, многие ихтиологи и рыбоводы полагают, что главною пищею большинства рыб служат животные организмы, начиная с инфузорий и кончая позвоночными. Между тем несомненно, что растительные организмы очень часто служат главною и постоянною летнею пищею многих хищных рыб. Не будь травы и водорослей, не было бы и низких животных организмов, с насекомыми включительно, которые в большинстве случаев являются лакомством, изредка, правда, весьма изобильным. Всякому известно, что добывание животной пищи требует большего труда и энергии, чем добывание растительной, всегда находящейся под рукою.

Последние наблюдения показали мне, что язи, как и большинство карповых, — рыбы более травоядные, чем насекомоядные. По крайней мере, в Москве-реке, во всех прудах и озерах главное содержимое желудков нехищных рыб, за немногими исключениями, состоит летом из зеленой кашицы растительного происхождения, всего чаще нитчатых водорослей родов Gadophora и Spirogyra. Шелковник положительно составляет местами главный и любимый рыбий корм, которым не брезгают даже судаки и ерши. Это доказывается тем, что на зелень ловят все лето не только плотву, но даже подъязков и язей, притом днем, когда последние ни на какую другую насадку не берут. Нитчатые водоросли весьма обыкновенны во всех стоячих и проточных водах и, кроме того, отличаются от всех других водяных растений необыкновенно быстрым ростом, составляя таким образом в жаркое время года почти неиссякаемый источник рыбьего продовольствия. Я могу положительно сказать, что в реках, почти не имеющих мелких ракообразных (циклопов, дафний), тончайшие нити «зелени» служат главною пищею молоди большей части рыб. Более взрослые рыбы, кроме зелени, едят также молодые побеги различных водяных растений, но уже с меньшей охотой.

В судоходных реках, где растения ютятся преимущественно в заливах, затонах и протоках, весьма важное значение для корма рыб имеют семена хлебных растений. Тысячи пудов пшеницы, ржи и ячменя выбрасываются в воду водоливами, а сколько, кроме того, тонет барок с зерном. За каждым хлебным караваном следуют многочисленные стаи разных рыб: лещей, язей, подустов, которые таким образом ведут своеобразную кочевую жизнь. Этот факт хорошо известен всем волжским и окским бурлакам и рыболовам и еще очень недавно, лет 25 назад, до постройки Рязанской и Курской дорог, наблюдался и на Москве-реке, когда по ней ходили барки с хлебом.

В настоящее время москворецкие язи и другие рыбы имеют гораздо меньше зернового корма, чем прежде, но все-таки временами его попадает в реку немало. Каждый сильный дождь приносит в реку целые пуды полупереваренного овса вместе с конским калом, который, в свою очередь, может служить пищею: язь, подобно сазану, голавлю, охотно ест всякие животные извержения, даже человеческие, и спуск этих нечистот в реку для рыбы только полезен, конечно до некоторых пределов. Еще более лакомым кормом язей и голавлей служит (или, вернее служила) кровь из боен, спускавшаяся прежде в реку, но кровь уже ни в каком случае не принадлежит к растительной пище. К последней вполне относятся ягоды, местами довольно часто попадающие в реку, большею частью уже негодные для употребления. Кроме испортившихся ягод, в реку иногда попадают ягоды из наливок: вишни, черная смородина, рябина и пр. В Москве, у Каменного моста, около спуска из завода Ивана Смирнова, всегда держится много плотвы и язя, и попадающиеся здесь летом подъязки зачастую оказываются битком набитыми ягодами. Принимая во внимание, что они попадаются здесь на удочку и днем, несмотря на обилие корма, надо полагать, что этот корм имеет опьяняющее действие и язи попадаются на удочку «не в своем виде».

Язь крайне умная и осторожная рыба, хотя и не такая пугливая, как лещ. Проезжая в лодке, можно видеть в прозрачной воде, как язи отходят в сторону и затем возвращаются на прежнее место. Умом они не уступают сазану и, пожалуй, его превосходят. Ни одна рыба так ловко не вывертывается из рук, ни одна не выскакивает так часто из плохо прикрытых садков. Увертливость язя даже вошла в поговорку. Следует, однако, заметить, что после морозов язи уже не могут выпрыгивать из садка — по той причине, что они сильно слабеют и перья, т. е. плавники, теряют свою подвижность и растяжимость. Все чувства у язя развиты превосходно: он отлично видит, слышит и чует, а потому перехитрить его довольно трудно. Язи попадаются в сети и другие снасти или весною во время нереста, либо подо льдом, на зимовках. На удочку эти хитрецы берут преимущественно ночью, днем же попадаются лишь в мутную воду или когда очень голодны, что со «стоевой» рыбой бывает редко; на удочку попадают преимущественно «ходовые» язи и подъязки, пришедшие издалека и, как у других видов, легко узнаваемые по своей белесоватости и сравнительной худобе.

Язь принадлежит к числу сравнительно быстро растущих рыб и в этом отношении уступает лишь немногим рыбам. Разумеется, прирост у язей зависит от большего или меньшего количества пищи и может поэтому сильно вариировать не только по местностям, но и по годам. Первые годы язь растет гораздо быстрее карпа и в некоторых случаях, как, напр., в такой кормной реке, как Москва, достигает в следующую весну ¼ фунта весом; позднею осенью эти подъязки весят здесь уже ½ фунта и более, а двухлетние икряники бывают уже в ¾ ф. К осени последние достигают уже 1¼—1 % фунта: главная масса нерестящихся подъязков по третьему году полуторафунтового веса; нерест мелких двухгодовалых совершается, как сказано, позднее и проходит как-то незаметно. Я полагаю, что мечут икру далеко не все двухлетки. С достижением совершеннолетия язи растут уже гораздо медленнее, чем сазаны. Четырехлетний язь примерно в 2–2½ ф., 5-летний— 3 и З½ ф. и уже всюду называется язем, а не подъязком. Самые крупные язи, в 8—10 фунтов весом, имеют не менее 15, даже 20 лет.

Вообще возраст непрудовой рыбы определить весьма трудно и возможно только для первых трех-четырех лет. Между тем большинство рыб почти не принимает зимой пищи, а потому они должны расти подобно дереву — периодически. Я полагаю, что если заняться приисканием критерия для определения возраста, то, наверное, найдутся на внутренних или наружных органах какие-либо слои, число которых будет соответствовать числу лет. Недавно одним из германских рыбоводов было указано, что возраст карпа может быть определен по чешуе: у годовалых оказывается в средине только блестящая точка; у двухгодовалых эта точка окружена кольцом, у трехлетков — двумя и т. д. Не думаю, однако, чтобы у 50-летнего карпа оказалось 49 колец.

Трехлетние наблюдения мои (в 1889, 90 и 91 гг.) на Москве-реке над ростом язей, или, вернее, подъязков, дают мне полную уверенность в том, что последние действительно растут здесь крайне быстро. Уже в средине мая около плотов, пристаней и купален появляется много мелких подъязиков, покинувших места вывода; они уже имеют в длину от носа до конца хвоста около 1½ дюйма. Сюда привлекает их обилие пищи, главным образом опять-таки водоросли — «зелень», которою начинают обрастать подводные части деревянных сооружений, в чем я имел случай много раз убедиться. В противуположность голавликам, мелкие подъязики избегают сильного течения и никогда не держатся на самой «струе». В июле, достигнув величины более вершка, молодь отходит от плотов и купален на средину реки (на слабое течение), хотя подходит кормиться к берегу — опять-таки «зеленью». Молодых подъязиков нетрудно отличить от мальков плотвы по более светлому цвету, большей толщине, плавному маханию хвостика, а от ельцов — брусковатостью; голавлики же темнее, толще и головастее подъязков. В самом юном возрасте подъязики выказывают большую вороватость, и в средине лета их уже очень трудно поймать сачком. К Ильину дню подъязочки большею частью уже достигают полутора вершка, в средине августа — 2-х, в сентябре же — 3, даже 4-х, как например, в 1890 году. В сентябре трехвершковые селетки уже начинают иногда крайне надоедать рыболовам и попадаются на мотыля. Говорю «иногда», потому что в 1891 году мелких подъязиков почти не было видно, вероятно потому, что язи нерестились выше или ниже города Москвы. Как и следует ожидать, при большом урожае молодь растет медленнее. Годовалые подъязики следующую весну и лето держатся, по-видимому, на песчаных отмелях, откуда осенью выходят на обычные язевые места, т. е. с иловатым грунтом и слабым течением.

Несмотря на то, что язь в большей части России принадлежит к числу самых распространенных рыб, он нигде не имеет промыслового значения. Причиною тому его осторожность: язи попадают в сети и разные ловушки преимущественно весною, редко зимою, на становищах — в невода и в подледные мережки. Рыбаки всего более ловят язей во время хода их на нерестилища — мордами и фитилями и подобными им прутяными и сетяными ловушками. На небольших реках и i речках, особенно в их устьях, ловля эта бывает иногда весьма добычлива, но требует больших приготовлений, именно устройства так называемых заколов или заязков. Нередко язи перепрыгивают через эти преграды, благополучно минуя расставленные им западни. Иногда, во время нереста, язи попадаются в мережки, т. е. трехстенные сети, о которых уже не раз упоминалось выше. В остальное время года, за исключением глухой зимы, язь бывает очень редко добычей промышленника; он очень ловко минует невода и сети, перепрыгивая через них или залегая в углублениях дна.

К числу весьма добычливых и вместе охотничьих способов ловли язей, а также и других рыб Принадлежит ловля сежей [114], к сожалению весьма мало известная между любителями. Во многих отношениях сежа должна быть поставлена выше мережки или путаницы, о которой уже говорилось несколько раз. О летней сеже на помосте говорилось уже при описании ловли белорыбицы, а также леща, но эта ловля требует постоянного места и различных приспособлений, а потому во всех отношениях уступает зимней ловле тем же снарядом, подробно описанной г. Саблиным в мартовской книге журнала «Природа и охота» за 1887 год (стр. 19–24), откуда и делаю краткое извлечение.

Сежа состоит из большого сетяного мешка, от 3 до 5 сажен длины (в сложенном виде). Сеть вяжется из крепких, некруто сученных льняных и пеньковых ниток, на дощечку от 1 до 1¼ дюйма и в горле имеет от 200 до 250 петель; таким образом, без убавки провязывают до 3 сажен, а затем начинают убавлять сначала по 1 петле в ряду и проходят так ряда 3, а затем проходят 3 рада, убавляя по 2 петли в каждом ряду, потом по 3, по 4 и, наконец, по 5. Чтобы сеть была не видна в воде, ее обыкновенно опускают сначала в раствор дубильной кислоты, а потом в раствор железного купороса. Горло насаживается несколько на слаби на бечевку длиною от 10 до 12 аршин; четвертая часть этой бечевки пришивается к легкому еловому бруску, утончающемуся к краям. Брусок этот (рис. 72) выстругивается начисто, и дерево выбирается белое, чтобы всегда можно было увидеть переходящую через него рыбу, почему называется белилом; концы его а должны быть вершка два длиннее, для опоры на колья. В середине белила вырубается отверстие в для вставки в него особой жердочки (деточника). К сторонам бечевки, оставшимся свободными, привязываются по 4–5 деревянных колец 4 вершков в диаметре; во время лова эти кольца надеваются на особые шмыковки.

Рыбы России. Том второй

Рис. 72.

Рыбы России. Том второй

Рис. 73.

Рыбы России. Том второй

Рис. 74.

Снасть ставится подо льдом следующим образом. Лед прорубают ручьем поперек реки, не шире четырех вершков; затем на расстоянии 2–3 аршин вбивают колья и по обеим сторонам ворот, оставленных для сежи, опускают старое неводное крыло, наскоро починенное, которое течением прижимается к кольям. Сежа ставится обыкновенно на плесах, ниже омутов и в некотором от них расстоянии, глубиною от 1½ до 3 аршин, причем ворота оставляются в самом глубоком месте закола. Вся постановка сежи будет иметь в плане вид, показанный на рис. 73: а — белило, в — шмыковки, с — кольцо, d — крайние колья, к которым пришиты крылья, е — дополнительные колья, не дающие крылу наседать на кольца, / — верхний край бечевки, выбрасываемый на лед, где он примерзает. Кольца надеваются на шмыковки, белило прижимается деточником ко дну, а сежа раздувается водою. Рыбу высматривают и стерегут лежа на подстилке из соломы или хвои, накрываясь рогожей или одеялом; чтобы вода не отсвечивала, с боков на прорубь кладут тоже солому или хвою. Заганивать рыбу начинают не менее как за 100 сажен от сежи и до версты. Для этого рубят проруби в шахматном порядке, за рубильщиками идет человек с жердью, который мутит дно, а за ним ботают ботками. При ширине реки не более 2 сажен и 2 сетях надо не менее 6 человек гонщиков, т. е. 3 пешни, 1 жердь и 2 ботки.

Гонка имеет большую аналогию с облавой, тем более что гонщики обыкновенно кричат. Первым из ямной рыбы приходит осторожный язь, и впереди всегда идет почтенный коновод — головной язь, как его называют; идет он осторожно и высматривает опасность. Этого — не зевайте, иначе весь табунок потерян. Как только головной язь пойман, сейчас же подваливает и стадо; случается, что оно так велико, что не умещается в сеже, т. е. передние, не найдя выхода, начнут возвращаться, а сзади будут подходить новые; этот момент удобнейший, чтобы встать, иначе весь табун уйдет назад. Поднявши белило на поверхность, деточник откидывают назад и прижимают его коленом ко льду, а сежу выбирают руками. Как только лежащий на сеже встает, гонщики, разумеется, прекращают гон. Кроме язей, попадает в сежу и другая бель, также окуни и иногда щуки. В ноябре попадается иногда налим, который не плывет, а катится кубарем, т. е. может быть принят за комок сена или чего-нибудь подобного.

Большая часть пойманных язей почти всюду добывается при помощи удочки, а потому эта рыба имеет весьма важное значение для охотников-рыболовов, нередко составляя главный объект их охоты. В значительной части Европейской России и Западной Сибири уженье язей имеет очень многих поклонников и отчасти заменяет здесь уженье карпов, которые, однако, крупнее, много сильнее язей и достаются труднее. О роли язя для уженья можно судить по тому, что в Москве-реке в настоящее время ловится на удочку, в пределах столицы, от 300 до 400 пудов в течение года, главным образом весною и осенью, причем очень многие ловят ежегодно до 10 пудов, а некоторые — до 20–25 пудов. Точно так же уженье язей во многих других местностях настолько добычливо (например, на Волге, в Самарской и Саратовской губ.), что, как увидим далее, приняло почти промысловый характер.

Способы уженья язей весьма разнообразны, но все эта способы могут быть сведены к трем или четырем главнейшим типам, а именно: уженью на длинные удочки с поплавком; на длинные удочки без поплавка — нахлыстом; на короткие удочки с длинной леской — в закидку и на короткие удочки с короткой леской — в отвес.

Ещё более разнообразны насадки, употребляемые для ловли этой всеядной рыбы, питающейся как растительным кормом, так и беспозвоночными и высшими животными. Распаренные зерна пшеницы, ржи, овса, ячменя, гороха и кукурузы, картофель, хлебные шарики, смятые комочки всякой каши, тесто, масляные выжимки и, наконец, зелень — вот насадки первой категории. Ко второй принадлежат различные земляные черви, начиная с выползка и кончая навозным, раки, личинки жуков (угри, подкорыши), двукрылых (крыски, опарыши, мотыль), бабочек (тополевый, капустный и др. черви), муравьиные яйца (куколки), взрослые насекомые — мухи, пчелы, кузнечики, стрекозы, метлица, тараканы. Наконец, местами язи изредка берут на лягушат (осенью), гораздо чаще на малявку и мелкого живца, даже на блесну и небольшую искусственную рыбку.

Так как язь среди дня кормится редко и его вернее можно назвать сумеречной рыбой, то большая часть его добывается удочкой под вечер, ранним утром и ночью. Днем он обыкновенно попадается в более или менее мутную воду, преимущественно весною и осенью, когда голоден. Поэтому едва ли не большая часть язей выуживается у нас на ночные донные, в закидку. Явь слишком осторожен для того, чтобы взять насадку, когда видит леску. Поэтому надо принимать все меры к тому, чтобы он ее не заметил, и дневная ловля язей весьма трудна, требует большого знания и немалой сноровки. Вообще это весьма осторожная и вороватая рыба, дающаяся не всякому. Особой силы сопротивления при вытаскивании она не оказывает, но очень при этом кувыркается, причем зачастую, при значительной величине, перешибает этим маневром леску или успевает отцепиться от крючка или оборвать губы, которые у нее почти так же слабы, как у окуня и леща. Особенно часто уходит язь в момент вытаскивания его из воды. Замечательно, что ночью и в сумерки он гораздо смирнее и идет на леске ходчее, чем когда совсем светло, и что язи, пойманные на кузнечика, даже днем барахтаются сравнительно менее и очень поводливы. Чем объяснить последнее — право, не знаю. При ловле на донные и поплавочные удочки подсеченный язь поднимается кверху, на мелях даже выскакивает из воды, некоторое время кувыркается почти на одном и том же месте, не отходя далеко в стороны, затем, сравнительно скоро утомившись, «всплавливается», т. е. совсем выходит на поверхность. В это время его можно осторожно подтаскивать к себе тем или другим способами, о ^которых будет речь впереди, но во всяком случае надо помнить, что при виде че-века, по-видимому, совсем утомившийся язь выказывает большую энергию и снова начинает кувыркаться и извиваться.

Для более успешной ловли язей весьма полезна, а иногда даже необходима бывает предварительная привада или прикормка во время уженья. Для ловли в стоячей воде привада удобнее прикормки и наоборот — последняя на течении лучше и скорее достигает своей цели. Ночью можно успешно ловить и без всяких подманиваний, но только при удачном выборе места, на тракте, т. е. на пути, или когда стоишь около водостоков, при впадении ручьев и речек, т. е., в сущности, ловишь с даровою, натуральною прикормкою. Вообще прикормка и приправа должны соответствовать насадке.

Наибольшим разнообразием, по отношению к насадкам, приманкам и принадлежностям ужения, отличается, однако, ловля с поплавком, хотя, по известным причинам, все способы, сюда относящиеся, не дают таких постоянных результатов, как донное уженье, в закидку. Есть много местностей, где уженье не только язей, но и всякой крупной рыбы, иногда по уважительным причинам, но чаще по рутине, производится только на донные. В большинстве случаев удят с поплавком весною и осенью, очень редко — летом, вообще ходового голодного язя, а не местового, который жирует преимущественно по ночам.

Всего совершеннее, по-видимому, москворецкое уженье с поплавком, которое производится несколькими различными способами, которые применяются здесь в большей или меньшей степени для ловли других главных москворецких рыб: плотвы, ельца, подуста и отчасти голавля. Главнейшие — уженье в проводку, чаще называемое просто уженьем на поплавок, ловля на пробочку, на зелень, т. е. нитчатую водоросль, и уженье под плотинами.

Уженье в проводку, пользующееся наибольшей известностью, есть, в сущности, упрощенное нотингэмское, только без катушки, почему поплавок не может быть отпущен далеко и не делает такие большие «проплавы». В общих чертах уженье в проводку почти не отличается от уженья подуста на поплавок. Производится оно почти всегда с лодки, в умеренном течении, на глубине не менее 2 и не более 4 аршин, с прикормкой, подбрасываемой во время ловли. Удилище должно быть легкое и очень гибкое, тем гибче, чем тоньше леска и мельче крючок. На Москве-реке употребляются обыкновенно 4-волосные лески из отборного белого прозрачного волоса, любительской работы; некоторые артисты ловят не только подъязков, но язей на трехволосные лески собственного изделия. Крючки всегда мелкие, не крупнее 7 №, но не мельче 10-го, непременно самого высокого достоинства, т. е. не хрупкие и не гибкие; лучше всего бронзированные Пеннэлевские с колечком. Уарнеровские с игольным ушком и т. наз. Sneck bent, без лопаточки. Поводок делается или из очень тонкой жилки, или тонкого 3-волосного коленца. Некоторые предпочитают волосяной на том основании, что тонкая жилка очень скоро размокает в воде, теряет упругость и начинает захлестываться за грузило и даже завязываться в петли. Грузилами служат 2–3 крупные дробинки, изредка картечины, или расплющенные листики свинца. Груз прикрепляется обыкновенно на леске, сверху покрупнее, снизу мельче; на поводке же, на 1½—2 вершка выше крючка, у нас всегда защемляется небольшая дробинка средних номеров (английского счета). Этот т. н. «подпасок» не позволяет поводку, при легкой насадке на мелком крючке, образовать слишком большой угол с лескою и делает подсечку более верною. Размеры поплавка (а вместе с ним и груза) должны соответствовать течению и глубине, так, чтобы он становился в расстоянии двух аршин от лодки; впрочем, если леска отпущена не очень длинно, то можно ловить и на более легкий поплавок. У москворецких рыболовов в употреблении осокоревые поплавки (неправильно называемые «цоколевыми») удлиненной формы, от одного до двух вершков длины и от карандаша до мизинца толщиною. Поплавок этот прикрепляется к леске только с нижнего конца, за шишечку которого леска захлестывается тремя простыми петлями; поплавки с колечками удобнее, но волосяные лески в месте прикрепления часто пересекаются, и испорченное коленцо приходится выбрасывать и снова отмеривать глубину. Другие поплавки (из пробки, пера, иглы дикобраза, куги) мало употребительны, но тоже вполне пригодны, при условии прикрепления лески только К нижнему концу. Если поплавок соединен с леской сверху и снизу, то он, оттягиваемый на течении леской, плывет в наклонном положении, а не вертикально; притом подсечка всегда бывает при первом способе соединения правильнее и сильнее. Некоторые, с этими же целями, употребляют подвязные поплавки, на вершковых шелковых поводках, которые, с помощью петельки на конце, передвигаются вниз и вверх по леске.

На Москве-реке, для уженья в проводку, становятся на лодке поперек реки, спуская с носа и кормы камни или рельсы, как при ловле на донную (см. далее). Такое положение лодки не совсем, однако, удобно, так как требует большого груза для удержания ее на месте и нарушает правильность течения. А потому при уженьи в одиночку, лучше ставить лодку вдоль реки, кормой вниз, спуская с носа более или менее длинную, а с кормы, чтобы ее не мотало течением, — короткую веревку, в отвес, т. е. «в упор». Лодка, поставленная вдоль течения, менее заметна и не так пугает осторожную рыбу.

Ловят на поплавок, как сказано, в местах*с умеренно сильным течением, на небольшой глубине. Слабое и очень сильное течение, малая или слишком большая глубина неудобны, и их надо избегать. В большинстве случаев выбирают места с иловатым дном, причем весьма важно, чтобы оно было совершенно ровно, на расстоянии не менее 9 аршин от лодки, или даже слегка приподнималось, но отнюдь не опускалось, т. е. имело бы почти те же условия, как и для нотингэмского уженья. Поэтому дно надо предварительно тщательно вымерить впереди и сбоку, при помощи лота или, по-московски, отмера. Затем поплавок прикрепляется к леске в таком расстоянии от крючка, чтобы насадка плыла на вершок или два выше дна. Язи не ползают на дне, тем более на иловатом и стоят выше пескаря, налима и подуста. Обыкновенно, если на поводке есть «подпасок», приходится ставить поплавок так, чтобы во время измерения глубины при помощи лота (в виде усеченной пирамидки или конуса из свинца с впаянным медным ушком вверху и пробочной пластинкой внизу) кончик поплавка едва высовывался из воды. Насадка ни в каком случае не должна волочиться по дну позади, а должна идти немного впереди груза. Так как даже подъязок от полуфунта весом не берет насадку у лодки, подобно ельцу и подусту, разве только глубина будет свыше 4 аршин или вода очень мутна, то при уженьи в проводку леска должна быть не короче 6 аршин.

Ловля эта начинается на Москве-реке спустя несколько дней после окончания нереста язей, когда вода несколько просветлеет и когда проголодавшаяся рыба соберется массами в наиболее кормных местах для жировки, главным образом ниже устья Яузы и Неглинки. Весеннее уженье «на поплавок» продолжается обыкновенно недели две, от двадцатых чисел или середины апреля до первых чисел мая (не позднее Николина дня), когда запрут Перервинскую (ниже города) и Бабьегородскую (городскую) плотины и течение станет очень слабым. Раньше и позднее язи попадаются на поплавок редко и большею частью случайно. С запором плотин они, уже отъевшись на столичных отбросах, отходят от устьев вонючих москворецких притоков и устанавливаются на глубоких местах, большею частью около купален, и кормятся преимущественно ночью.

Несмотря на натуральную притраву, весенняя ловля язей с поплавком дает верные результаты только с прикормкою. Так как весною мотыля добывают у нас, за неудобством промывания, в небольшом количестве, то для прикормки употребляются преимущественно муравьиные яйца, сначала мелкие сушеные, а потом, когда потеплеет, и свежие крупные. Сушеные яйца предварительно обваривают кипятком (в противном случае они будут всплывать кверху). Муравьиные куколки, бесспорно, лучшая прикормка для рыбы, в особенности на слабом течении, так как имеют два весьма важные достоинства — они не насыщают рыбу и плывут очень далеко, не задерживаясь на дне. Отличную прикормку для язей составляет также обваренная перловая (ячменная) крупа, удобная тем, что не требует продолжительного приготовления (парения), подобно пшенице, ржи, овсу и гречневой крупе. Но она хороша только на довольно сильном течении и в небольших дозах, потому что рыба очень скоро ею наедается. Что касается гречневой каши из крупной ядрицы, то она далеко не оказывает такого полезного действия при ловле язей, как при ловле подустов, то же самое можно сказать и о сдабривании прикормки различными маслами, хотя масло, бесспорно, придает ей вкус и запах, кроме того легкость и некоторые слабительные свойства. Весьма вероятно, что одною из лучших прикормок окажутся здесь мелко истолченные жмыхи (конопляные и льняные), называемые также выжимками, избоиной, макухой, колобом и дурандой. Я с большим успехом употреблял также соленую красную икру (стоящую около 5 коп. фунт в Москве), смешивая ее с глиною или с отрубяным тестом. Последнее (2 ч. отрубей на 1 часть муки — пшеничной или ржаной) иногда приходится употреблять за неимением под рукою глины, которая, конечно, никакой рыбы, кроме пескаря, привлечь не может.

Во всяком случае прикормка, даже тяжелая, предварительно смешивается с глиной, которая бросается затем комками или шарами в воду. Чем сильнее течение, тем эти глиняные шары должны быть крупнее (не толще, однако, кулака) и плотнее; всего лучше, если они будут ложиться в одном направлении прямо перед сидящим рыболовом и в 2–3 аршинах от лодки. При таком условии рыбы располагаются ниже прикормки вереницей, поджидая вымываемого течением корма, иногда разрывая глиняные комья. Отсюда следует, что нет никакого расчета ни разбрасывать прикормку по сторонам, ни ловить вдвоем или втроем, причем рыба, очевидно, должна разбредаться. Для полного успеха уженья в проводку необходимо также, чтобы течение было совершенно правильное и лодку не мотало бы в стороны. Если течение и положение лодки меняются, то, очевидно, невозможно всегда «потрафить» так, чтобы крючок с насадкой проходил около прикормки. Изредка глиняные шары опускают в сетках или продырявленных жестянках, на бечевке, но язи боятся этих предметов и держатся в некотором от них отдалении. Если лодку сильно мотает ветром или течением — вбок или назад, то становятся или вдоль, или если течение не дозволяет стать поперек реки с грузом (камнями или рельсами около пуда), спущенным в упор, то опускают против середины лодки третий груз, тоже в отвес.

Только в начале ловли следует травить, т. е. бросать прикормку, не скупясь, так как весьма возможно, что рыба находится лишь в нескольких десятках сажен ниже и надо ее заставить подняться выше, к лодке. Но раз рыба показала свое присутствие, прикормкой злоупотреблять не следует и лучше бросать ее в малом количестве и только когда клев несколько перемежится, т. е. когда или вся прикормка размыта, или рыба, испугавшись возни при вытаскивании, спустилась ниже. Само собою разумеется, что если прикормка привлечет только мелочь — ельца, плотву и уклейку, то надо или вовсе переменить место, или спуститься на несколько сажен ниже.

Насадкою при весеннем ужении язей в проводку служат главным образом крупные муравьиные яйца, насаживаемые кисточкой за кончик, так, чтобы из них не вытекло содержимое, в количестве от 3 до 5 штук, причем жало крючка остается свободным [115]. Всего лучше употреблять крючок № 9, но если берет настоящий язь или крупный подъязок, то благоразумнее ловить на № 8 и четырехволосную леску. Хорошая четъгрехволосная леска, белого волоса, средней толщины, должна держать четырех- или даже пятифунтовую гирю и может удержать в воде, не оборвавшись, какого угодно язя. Муравьиное яйцо сидит на крючке очень крепко и не так часто сбивается рыбой и течением или слетает при закидывании, как зерновая или хлебная насадка, и представляет поэтому немаловажное удобство, уступая в прочности только лишь опарышу и крыске, которых весною не бывает.

Процесс ловли в проводку довольно утомителен, так как требует постоянного перезакидывания, а потому даже не очень тяжелая удочка очень скоро дает себя чувствовать. При длинной леске надо иметь немалую сноровку для того, чтобы каждый раз выхватить из воды поплавок таким образом, чтобы насадка тонула около лодки и притравы. Вообще это ужение требует если не острого, то не слабого зрения, тем более что поплавок не должен высовываться из воды больше чем на полдюйма. Некоторые рыболовы красят кончики своих поплавков черною краскою (иногда чернилами) или белилами: первые виднее в ясную погоду, при сильном отсвечивании воды, вторые— в пасмурную погоду или в тени, напр. моста.

Отпустив поплавок возможно дальше от лодки, обыкновенно подсекают легким движением кисти, затем сильным движением выхватывают леску из воды, откидывая удильник таким образом, что он кончиком почти касается воды позади лодки; так как в этот момент насадка находится или в воздухе, или близко к поверхности воды, то наблюдают, есть ли что на крючке.

Подсекать каждый раз, как поплавок начинает затягивать, необходимо потому, что рыба, как известно, охотно хватает насадку в тот момент, когда она приподнимается кверху течением, вытягивающим леску. Это называется у нас— рыба берет «на вытяжке». Временами большая часть рыбы берет на вытяжке, что иногда бывает очень неудобно, потому что крупная рыба часто при этом срывается или обрывает леску. Так как такой клев большею частью показывает, что рыба стоит выше от дна, то лучше спустить поплавок ниже; благоразумнее также «держать запас», т. е. не отпускать поплавок очень далеко и не вытягивать удочку и руку параллельно воде, как это делает большинство, а держать «шестик» под углом не менее 43°.

Кроме выносливости и сильного зрения, уженье в проводку, т. е. на плывущую насадку, требует немалой быстроты соображения, так как здесь необходима такая же быстрая, немедленная подсечка, как и при ловле на искусственных насекомых. Некоторые очень хорошие прудовые рыболовы долго или даже вовсе не выучиваются этой ловле, потому что слишком опаздывают подсечкой: речная рыба, схватив на течении насадку, как только почувствует некоторое сопротивление, тем более если наколется, большею частью успевает выплюнуть приманку, если подсечка не последовала почти одновременно с погружением поплавка. Подсекать надо не сильно, но резко — только кистью руки, и тем резче, чем гибче удильник. Жесткий шестик вовсе непригоден для ловли в проводку на мелкие крючки, так как рыба мало-мальски покрупнее с них срывается и допускается, только когда насадка и крючки крупны. Подсекают у нас, впрочем, различно: одни прямо кверху, другие вбок, вправо или влево, с каким-то вывертом кисти, третьи только как бы встряхивают леску, причем этого встряхивания достаточно для того, чтобы мелкий крючок вонзился в губу или слизистую оболочку рта рыбы. В последнем случае, если удилище не очень гибкое, а рыба попалась покрупнее или побойчее, она большею частью срывается. Тем не менее у нас, на Москве-реке, почти нет расчета ловить в проводку даже на самые легкие английские удилища с катушкой. Последняя имела бы смысл только в том случае, если бы у нас ловился главным образом не подъязок, а настоящий язь свыше 3 фунтов весом.

Следовало бы ожидать, что можно было бы весьма успешно ловить весною усовершенствованным способом проводки, т. н. нотингэмским, при котором насадка отпускается на десятки сажен от лодки. Практика показала, однако, полную неприменимость этого способа на медленно текущих реках. В Москве нет ни больших ровных, вообще удобных для этого мест, ни достаточно сильного течения, которое давало бы возможность употреблять большой груз и крупный, издалека видный поплавок. На умеренном же, тем более на слабом течении необходимо пользоваться легким, очень чувствительным поплавком, скрывающимся из глаз в 3–5 саженях от лодки.

Поклевка язя и подъязка, особенно весною, довольно резкая. Обыкновенно поплавок фазу исчезает под водою, но сытая или очень напуганная рыба, разумеется, начинает щипать насадку и ' безнаказанно срывает ее с крючка. Поэтому поздним утром, часам к 9—10, клев, начинающийся с рассвета, почти совершенно прекращается. Вечернее уженье бывает далеко не так удачно; начинается оно незадолго до заката и продолжается не более 2 часов. Пойманный подъязок фазу сказывается своим барахтанием на одном месте, затем всплывает на поверхность; язь только упористее и дольше не «всплавляется». Это самый критический момент; но если рыба выдержана на шестике в достаточной мере, можно без опаски перехватывать леску и, держа ее двумя пальцами, тащить к себе рыбу. Последняя, если только не сильно ее дергают, идет ходко до самой лодки, где, как бы опомнившись, собирает последние силы и оказывает довольно большое сопротивление. Нередко приходится снова отпускать рыбу и снова подтаскивать к себе, но обыкновенно бывает достаточно приподнять ей голову, так, чтобы она, глотнув воздуха, несколько очумела, и выхватить ее из воды при помощи сачка, почти необходимого при дневном уженьи, хотя некоторые свободно обходятся без его помощи. Само собою разумеется, что если леска длиннее удильника лишь в полтора раза или, вернее, равняется удилищу плюс рост рыболова, то последний должен все время держать рыбу на шестике, не трогая лески.

Почти одновременно с уженьем на муравьиное яйцо начинается на Москве-реке ловля на навозного червя. Всего удачнее бывает эта ловля в таких местах, где черви являются естественной прикормкой, т. е. попадают в реку в большом количестве. Массу навозных червей, иногда целыми клубками, вносит весною Неглинка, а потому около самой трубы, в которую она заключена, по утрам, реже вечером, особенно же в банные дни, когда течет мыльная вода, сюда собирается множество подъязков и даже язей. Уженье здесь отличается от описанного только тем, что ловят, по причине мутности воды, на более короткие лески, что прикормка почти излишня и что крючки должны быть номера на два- на три крупнее, т. е. № 6–7. Лучше насаживать целого червя, но при нежадном клеве выгоднее ловить на кусочки.

Подобным же образом ловят у нас, несколько позднее, в водоотводном канале, когда он, с запором Бабьегородской (городской) плотины, снова начнет наполняться водой и в него бросится сверху масса всякой рыбы, привлекаемой обилием пищи. Если в конце апреля и в первую половину мая стояла хорошая погода, то на дно канавы, сохранившей сырость, переселяются с берегов массы всяких червей, преимущественно железняка, но также подлистника (похожего на крупного навозного), навозного и выползка. Вода застигает их врасплох, и они делаются добычею рыбы, которая жадно берет и на удочку. Приманкою служит или цельный навозный червь, или, чаще, кусочки железняка или выползка величиною до дюйма. Крючки те же; ловят всегда с берега и, кажется, удачнее под вечер, чем утром.

Уженьем в канаве оканчивается весенняя ловля язей на поплавок. Летом они берут днем сравнительно редко, большею частью после сильных дождей и паводка, когда вода сильно помутнеет. Впрочем, известно, что если бросать постоянную прикормку в глубоком месте, именно выползков, то можно почти каждое утро ловить по нескольку подъязков, тоже на выползка, следовательно, с довольно большим поплавком и крупным (№ 5–6) крючком. Кроме того, подъязки и крупные язи попадаются рыболовам при уженьи плотвы на зелень, т. е. шелковник, но специальная ловля язей на зелень бывает лишь годом и то не на поплавок, а на пробочку.

Ловля на пробочку составляет весьма оригинальный и вместе с тем крайне остроумный и добычливый способ, вошедший в употребление вряд ли более 10 лет назад. Кажется, он впервые стал применяться Т. Г. Силиным, одним из лучших московских рыболовов. Происхождение ловли на пробочку, несомненно, обусловливается невозможностью применить обыкновенный метод уженья в проводку с поплавком на местах с крайне неровным или крупнокаменистым дном, притом еще в настолько мелких и быстрых, что нужно было отпускать леску очень далеко от лодки. Насадка часто цепляла за камни или за траву, а крупная рыба пугалась лески и поплавка.

С пробочкою все эти неудобства совершенно устраняются. Насадка идет далеко впереди наплава, его поддерживающего, так как расстояние между последним и пробочкою более глубины и груз состоит из дробинки, прикрепленной высоко от крючка; таким образом, насадка, легко приподнимаемая течением вместе с грузом, более или менее минует все препятствия, не задевая за них. Затем, пробочку видно издалека, а потому ее можно отпускать на значительное расстояние. В сущности, этот способ представляет как бы соединение ловли с самоогружающимся поплавком с ловлею нотингэмским способом.

Очевидно, вся снасть должна быть здесь самых высоких качеств, начиная с удильника и кончая крючком; в общем же она не отличается от уже описанной выше. Но ловить на пробочку гораздо труднее, так как леску отпускают на 15–20 и более аршин, насколько позволяет зрение или состояние воды. Для того чтобы перезакинуть пятисаженную леску, надо иметь ловкость и сноровку. А потому кто не имеет этой сноровки или же рассчитывает на очень крупную рыбу, тому лучше пользоваться легчайшим английским (нахлыстовым) удилищем с катушкой, на которую приходится каждый раз наматывать около половины спущенной лесы.

Ловля на пробочку бывает удачна только после паводка, вообще, когда в Москве-реке сильно пущена вода и вся рыба, особенно подъязок и елец, выйдет из затишья на струю и начнет подниматься кверху. В сущности, это осенняя ловля, так как всего удачнее бывает она в сентябре, когда и рыба голоднее, и вода мутнее, чем летом. Предвестником удачной ловли служит всегда «плав» на перекатах. Местом ловли служат, как сказано, перекаты, причем становятся обыкновенно несколько выше того места, где образуется так называемое «зеркальце», т. е. спокойное течение. Дело, впрочем, не столько в силе течения, которое может быть и слабым, сколько в неровности дна и незначительной глубине, — так как на пробочку весьма удачно ловят у Каменного моста, пуская ее к старым сваям, где течение бывает, только когда вода прибудет на четверть или поларшина выше обычного уровня. Можно, конечно, ловить на пробочку и на глубоком месте с неровным дном, но это уже не совсем удобно.

Сама пробочка состоит из пробочного шарика от вишни до китайского яблока величиною, что зависит от силы течения. Чем правильнее этот шарик, тем лучше; для большей видимости его можно окрашивать в белую, черную или красную масляную краску, причем белая виднее в тени и в пасмурную погоду, а черная — когда вода сильно отсвечивает. Для того, чтобы прикрепить к леске пробочку, кругом последней, по ее экватору, вырезают неглубокий желобок; леску захлестывают обычным порядком, тремя простыми петлями, точно так же, как прикрепляют ее к осокоревому поплавку без колечка или к кончику удилища. Для большей верности хода пробочки, чтобы она не соскакивала, а леска в скреплении не пересекалась, весьма полезно, чтобы последняя захлестка делалась с противоположной стороны, т. е. если захлестывают первые две петли тою частью лески, которая находится ниже пробочки, то третью петлю делают верхнею частью. Очевидно, такой способ соединения пробочки с лескою при шелковом шнурке очень неудобен, так как шнурок не имеет упругости волоса и пробочку, подобно вышеописанному поплавку, трудно бывает снять с шелковой лески. В этом недостатке упругости и в трудности передвижения поплавка и надо искать причину того, что поплавки обыкновенно соединяются с леской с обоих концов: леска продевается в нижнее колечко, а в верхнем кончике поплавка зажимается перяным колечком. Между тем этот способ соединения поплавка с леской положительно невыгоден, особенно на течении.

Некоторые пробовали заменить пробочку осокоревыми и пробочными поплавками удлиненно-яйцевидной формы с колечком или же проделывали колечко к обыкновенной пробочке, но эти водоизменения оказались на практике менее удобными, потому именно, что не имеют такой чувствительности. Хотя язь и подъязок хватают насадку на перекатах резче ельца, тем более плотвы, но так как насадка идет иногда на аршин впереди, то поплавок редко погружается в воду и круглый поплавок незаменим. При нем видна, особенно на гладкой поверхности воды, тончайшая поклевка, которая сказывается в легком содрогании пробочки; она как бы мигнет или скользнет, сделав на воде заметный кружок, причем иногда как бы повернется на оси. Пробочка же с колечком при тонкой поклевке лишь слегка и незаметно погружается в воду. Замечу кстати, что необходимо, чтобы пробочный шарик во всяком случае сидел очень неглубоко, менее чем наполовину.

Употребительнейшая насадка для уженья на пробочку — это мотыль, который необходимо подбрасывать в воде прикормки, но без глины, лучше всего т. н. сорный мотыль, который не мог быть отделен от травы и прочего сора при промывке. Летом иногда язь берет на опарыша или зелень на такие же крючки. На зелень, как я уже сказал, он попадается иногда и в тихой глубокой воде. Главная летняя пища подъязка, как и плотвы, — эта самая зелень, что доказывается содержимым желудка. Вообще, повторяем, зелень на Москве-реке и, вероятно, на многих других реках имеет гораздо большее значение для большинства карповых рыб, чем это предполагают ихтиологи.

При удаче и навыке на пробочку ловят по нескольку десятков подъязков и язей — утром или вечером, кроме другой рыбы. Это, бесспорно, один из самых тонких и добычливых русских способов уженья, заслуживающий известности и большого распространения. Крупную рыбу на мелких местах днем почти невозможно поймать иначе. На сильном течении пойманный язь очень упирается, согнувшись в дугу, и иногда его почти невозможно бывает свернуть с места. Между тем всего чаще берет он на «вытяжку», когда почти нечего ему поддать.

Изредка язь попадает летом, б. ч. ранним утром или поздним вечером, на пареную пшеницу, при уженьи подуста. По-видимому, в устьях Москвы и Коломны и на Оке эта приманка весьма употребительна. Теоретически обе рыбы должны всего лучше ловиться на пареный овес, так как в реку попадает, особенно после сильного дождя, огромное количество конского навоза. Однако верность этой теории была проверена на практике лишь минувшим летом. Мелкого подъязика (прошлогоднего) летом местами ловят в Москве-реке на мелях, на простую муху, с самым легким пробочным поплавочком. Напомним кстати, что самый лучший способ иметь всегда живых мух под рукою — это пришпилить к левому обшлагу тряпочку, смоченную кровью или вареньем.

Обыкновенно в сентябре же начинает попадаться на мотыля, при уженьи в проводку ельца, плотвы и подуста, также мелкий прошлогодний, иногда даже летошний подъязик, менее 3 вершков общей длины. Изредка берут и крупные, а если с паводком много подошло подъязка снизу, то эта осенняя ловля бывает иногда весьма добычлива, хотя и не может быть сравниваема с весенним уженьем в проводку или даже ловлею на пробочку. После морозов язь сильно слабеет и выказывает уже ничтожное сопротивление, барахтается меньше и не сейчас после подсечки, а спустя секунду или две, как бы озадаченный подсечкой.

Сравнительно с другими москворецкими рыбами язь попадается не в рот, а за какую-либо другую часть тела довольно редко, отчасти потому, что берет вернее, частью оттого, что, зацепившись зобом или боком, почти всегда срывается. Однако весною при уженьи на муравьиное яйцо редкое утро не удается вытащить (или по крайней мере подтащить к лодке) подъязка, зацепившегося брюхом или около грудных плавников, реже под нижнюю губу.

В последнее время на Москве-реке начали довольно удачно ловить подъязков под Перервинской плотиной, если воды много, — пуская с плотины, реже с лодки, длинный поплавок с красной верхушкой, которая бы высовывалась из пены и резко выделялась от последней. Насадкою служил главным образом пареный овес, а также малявка. Дело в том, что, как сказано, подъем рыбы к плотинам во время паводка главным образом зависит от того, что паводок несет много пищи, в особенности овса и мальков. В урожайные на мелочь годы снесенною водою и убившейся молодью кормятся не только подъязки, но даже ельцы, ерши и плотва. Так, например, это наблюдалось в 1889 и 1885 годах. На сильном течении, под всеми плотинами, кроме Бабьегородской, язи и подъязки очень хорошо берут на небольшую искусственную рыбку, пускаемую с поплавком. Всего пригоднее оказались для этой цели легкие перяные рыбки на тонких жилках или, еще лучше, на поводках из тончайшей стальной проволоки. В общем, эта ловля на рыбку с плотин ничем не отличается от такой же ловли шерешперов, но требует, пожалуй, уменьшенной рыбки. Изредка подъязки попадаются и на живых гольцов и пескариков, гораздо чаще срывая их с крючков.

Что касается ловли язей в подмосковных проточных прудах, то, сколько мне известно, эти рыбы попадаются здесь на удочку лишь случайно, большею частью на червя [116]. В притоках Москвы-реки, в верховьях Клязьмы и впадающих в нее речках язь тоже сравнительно малочислен и встречается и попадается на удочку реже голавля. Исключение составляет, кажется, лишь одна речка Истра в Клинском уезде, где язь является преобладающей породой.

Описав москворецкое уженье язей с поплавком, перехожу к рассмотрению способов их ловли на длинные поплавочные удочки в других местностях России.

Замечательно, что в большинстве случаев для этой ловли язей употребляются различные хлебные насадки. С поплавком на червей, насекомых и раков удят очень редко: это или донные, или верховые насадки. Впрочем, местами, например на Шексне и, кажется, на Клязьме, ловят язей летом на раковые шейки с поплавком, которые, кстати сказать, местами называют «шепталками». Моложские рыболовы удят на эту насадку нередко без удилища, отпуская леску с руки, на которую она наматывается, и становясь на лодке вдоль течения, очень быстрого. Способ этот есть, конечно, первообраз нотингэмского. В Архангельской губ. (на Двине) язей ловят также преимущественно на рака, б. ч. у самого увала, перед мелью; всего лучше берет здесь эта рыба около Петрова дня или несколько позже. В Псковской губ., по свидетельству г. Воронина, язей ловят (с поплавком?) на червя, с прикормкою из ржаного солода. Большое количество язей, лещей и всякой другой бели ловится на так называемую метлу или поденку (Ephemera), которая употребляется также для наплавного или нахлыстового уженья. Эта оригинальная ловля была уже описана выше (см. «Лещ»), а потому я не стану к ней возвращаться.

Об уженьи язей с поплавком на хлебные насадки в различных местностях России имеются довольно краткие, неполные и иногда сбивчивые сведения. Очень часто удят и без поплавка, хотя на длинные удочки. В общем, можно сказать, что хлеб и всякого рода зерна составляют скорее летнюю, чем весеннюю, насадку. Впрочем, на Клязьме, у Владимира, язь хорошо начинает идти на черный хлеб с цветения черемухи. Здесь, кажется, и не знают другой насадки для язей и употребляют ее как днем с поплавком, так и ночью, на донных удочках. По другим замечаниям, клев начинается с цветения калины. В Пензенской губернии, по словам г. Алыбина, крупные язи с начала весны охотнее берут на кусочек умятого черного хлеба, тесто и пшенную кашу. Здесь, по слитии воды, места приваживаются пареной рожью и тестом из ржаных отрубей, которое, по-видимому, имеет особенную привлекательность для язей. Это можно заключить из того, что на Волге в последнее время стали вылавливать огромное количество этой рыбы на отрубяное тесто, так что уженье язей сделалось для многих горожан-ремесленников немалым подспорьем в летнее время.

Ловля на отрубяное тесто, по-видимому, весьма недавнего происхождения и, кажется, изобретена самарскими рыболовами. Начинается она близ Самары в начале июня, после спада воды, и продолжается до середины октября. Удят на глубине 2–3 аршин, на быстром течении, конечно с лодки, которая, вероятно, ставится вдоль реки. Прикормкою служат крупные пшеничные отруби, которые набиваются в частую сетку и с камнем опускаются в воду. Удилище употребляется легкое, в 3–4 аршина длиною; поплавок (и груз) должен быть большим, так, чтобы торчал из воды на вершок или % и его было бы видно далеко; леска пускается возможно длиннее. Насадка — довольно жидкое тесто из пшеничного теста с пшеничными отрубями, половина на половину; иногда берут 2 части отрубей на 1 часть муки. Насадка эта плохо держится на крючке и после каждой подсечки слетает. Язь берет на нее очень жадно и скоро подходит на прикормку, которая привлекает также густеру, лобача (сапу), сорожку (плотву) и голавля.

Уженье язей с навесу, в Хвалынске, в сущности, отличается от описанного только отсутствием поплавка. Ловят здесь по утрам и вечерам, с лодки, становясь на якоре (кошке), который обыкновенно оставляется на месте. У каждого рыболова своя кошка, и это место считается его собственностью. Носовую часть лодки прикрепляют к кошке, а с кормы опускают камень пуда в два. Ловят большею частью (но не всегда) без поплавка с тяжелым грузилом, на вязовые удилища около 5 аршин длины, волосяные лески в 6—10 волос и крючки № 6. Вымерив предварительно глубину, пускают насадку, начиная от носа, так, чтобы она шла вершка на два от дна. Когда леску снесет и начнет вытягивать, обязательно подсекают, причем случается, что рыбу зацепляют за бок, за жабры и пр. Насадкою служит здесь жидкое белое тесто, прикормкою же — комья из размоченных (пшеничных) отрубей, бросаемые с завернутым внутри камнем. Изредка берет с навесу жерех (шереспер), а в сумерки и ночью, особенно ближе к берегу, попадается и лещ.

Как водно, волжское уженье на тесто есть то же уженье «в проводку», только на более быстрых местах. Несомненно, что это один из лучших способов ловли язей, который может быть применен всюду, с заменой местами пшеничного теста и отрубей ржаными. Причины его добычливости зависят главным образом от консистенции прикормки и насадки. К прикормке, довольно медленно размываемой течением, рыба подходит с очень дальних расстояний, привлекаемая плывущими отрубями, затем, подойдя, она щиплет самые комья прикормки и стоит около нее. В свою очередь, насадка, в течение проплава, отделяет частицы, как бы тает, чем возбуждает жадность рыбы, которая не может воздержаться от искушения. Несомненно, что самая лучшая насадка есть тающая; поэтому спекшаяся кровь считается за границей самой привлекательной для рыбы (хотя и самой неудобной для рыболова) насадкой. По теории, следовало бы весьма удачно ловить на куски желатина или, еще лучше, густо сваренного столярного клея, но кажется еще никто их не пробовал. Клей может, конечно, служить и хорошей прикормкой. Во всяком случае, он несравненно удобнее крови.

Неудобства уженья на какую бы то ни было тающую и слабо-держащуюся на крючке насадку заключаются в том, что она часто слетает и приходится менять ее после каждой подсечки. Эти неудобства отчасти ослабляются употреблением тройничков и нотингэмской катушки. Тройнички или мелкие якорьки, № 8 до 12, вообще незаменимы для ловли на хлеб, тесто и мятую кашу. Затем на быстром течении, если только позволяет дно, выгоднее отпускать насадку как можно дальше, на десятки сажен от лодки, а потому, вероятно, нотингэмский способ уженья окажется на Волге, Днепре и других реках, более быстрых, чем Москва-река, более применимым на практике. Сколько известно, нотингэм-ский способ для ловли язей применялся весьма успешно Н. Н. Ермоловым, хотя только весною и на большого земляного червя (выползка).

Уженье язей на тесто применяется, вероятно, почти повсеместно. В верховьях Наровы, в Чудском озере, по словам г. Румянцева, язей ловят на кусочки теста, приготовленного из солодяной муки. В Воронеже язей ловят, как и лещей, на плотно смятые комочки круто сваренной каши из ржи или пшеницы с примесью муки и мелких отрубей, также на моченый, пареный горох. Местами горох составляет любимую насадку язей, или, вернее, подъязков, напр. в Уфе, где для уженья на горох употребляются самодельные крючки с очень тонким жалом, обращенным внутрь. Кстати скажу, что в Омске, на Иртыше, язей ловят также на особые крючки, делаемые из швейных иголок. Поводок (волосяной) продевается в ушко, завязывается на конце узелком, так что крючок составляет с леской почти прямой угол. Г. Мельников говорит, что на такие крючки язи берут гораздо лучше, чем на обыкновенные. Теоретически это совершенно верно, так как если крючок с насадкой плывет почти параллельно дну, то жало его скорее может оказаться во рту рыбы, чем если крючок висит почти перпендикулярно. Я не раз пробовал при уженьи в проводку надевать таким образом на поводок (волосяной и жилковый) Уарнеровские крючки, а также пеннэлевские с отогнутым колечком, но не заметил видимого улучшения в клеве не только язя, но даже ельца и плотвы, которые гораздо чаще сосут и щиплют насадку за кончик, чем язь.

В большинстве случаев на горох ловят язей, как лещей, на тихих местах, с предварительной прикормкой. Весьма оригинальный способ уженья на Днепре (под Киевом) описывается в журнале «Природа и охота» за 1890 г. в VII книге (стр. 55). Ловля производилась на быстром месте, на глубине до 3 или 4 аршин, с лодки, укреплявшейся на кольях. Для прикормки изредка подбрасывался горох, который служил и для постоянной привады. Удочка без поплавка и грузила, так что насадка — распаренная горошина — держалась на поверхности. Язь, привлекаемый плывущей (тоже на поверхности) прикормкой, хватал насадку с разбега и сам себя подсекал, почему удочку надо было держать поперек течения. Этот, так сказать, наплавной способ уженья язей на горох очень добычлив и может быть применен и на других, сравнительно быстрых реках.

На Вятке и, вероятно, многих других реках весьма успешно удят язей на конопляную дуранду (жмых, выжимки, избоина, колоб), которая может быть заменена и льняною. Начинается эта ловля по спаде воды, около 5 июня; удят на быстрине, устраивая предварительно мостки на берегу, из трех жердей. Привадою и прикормкою служит тоже дуранда, смешанная с глиною в очень большие комья. Удильник (березовый) длиною до 6 аршин, причем кончик его, чтобы леска не путалась, согнут крючком и слегка подсушен; леска на аршин длиннее, черная, из 15–18 (!) волос; на леску насаживается несколько мелких (?) грузил по 3 золотника. Насаживается дуранда кусками в ноготь большого пальца и по своей хрупкости держится на крючке непрочно и слетает при каждом пере закидывании. Забрасывают леску вверх по течению и, когда ее вытянет, — перезакидывают. Ловля эта, распространенная между вятскими крестьянами, очень утомительна, но весьма добычлива, так как нередко удается в день поймать до 2 пудов.

Настоящее уженье язей на донную, т. е. на короткие удочки с длинными лесками, по-видимому, более распространено, чем ловля с поплавком, по крайней мере в Москве-реке и в средних губерниях очень многие рыболовы, даже непростого звания, не знают или не признают другого способа ловли крупной рыбы, иначе как на донную и, кроме того, большею частью ночью. По крайней мере, три четверти москворецких язей и подъязков попадается на донные удочки, а так как другие рыбы, кроме налимов, ловятся на донные сравнительно редко, то можно сказать, что уженье на донную в Москве-реке есть специально язевое. А потому считаю необходимым дать его подробное описание. Главные основания донной ловли одинаковы для всех рыб, и различие бывает лишь в мелочах, которые указаны в своем месте.

Вообще уженье на донные удочки, в закидку, едва ли не самый распространенный способ ловли крупной речной рыбы в большей части России. В прудах и озерах, по многим причинам, донные мало применяются. Они требуют течения и вызваны именно неудобством ловли с поплавком на быстрых и глубоких местах, тем более ночью. Это преимущественно речной и вместе ночной способ уженья, который многими хорошими рыболовами считается, хотя и совершенно несправедливо, единственно верным способом поимки крупной рыбы. Это пристрастие их к донному и ночному уженью вполне оправдывается грубостью их снастей, на которые крупная рыба берет днем очень редко, особенно при употреблении поплавка, когда вся подводная часть лески на виду; кроме того, надо также принять во внимание, что предпочтение донной удочке перед поплавочной нередко бывает вынужденным, так как большинство горожан-рыболовов днем заняты службой или делом и по необходимости удят только по ночам. В сущности же, донное и ночное уженье, безусловно, предпочтительнее других способов только для ловли вполне донной и ночной рыбы — налима и угря; все же остальные рыбы крупных видов с не меньшим успехом могут быть ловимы и днем, только с усовершенствованными снастями. Никто не станет оспаривать, что уженье с поплавком, тем более нахлыстовое, несравненно приятнее донного, которое по праву может быть названо «слепым», так как поклевка рыбы познается чаще слухом или осязанием. Вообще это такая же стариковская, спокойная ловля, как и поплавочное уженье в стоячей воде, к которому так презрительно относятся «слепые» рыболовы, называя любителей линей, карасей, щук и окуней «лягушатниками». Но лягушатники по ночам не ловят, за весьма редкими исключениями. Ночное же уженье на донные, подобно всякой ночной ружейной охоте, даже не может быть названо охотою, а скорее промыслом и очень мало отличается от ловли на переметы и подпуски. В Западной Европе уже давно ловля в закидку, без поплавка, считается недостойным настоящего спортсмена, а ночное уженье местами даже преследуется законом.

Типичная донная закедочная удочка состоит из короткого прочного удильника, длинной крепкой лески, более или менее тяжелого грузила и крупного крючка. Донной она называется потому, собственно, что груз и насадка (не всегда) лежат на дне; заквдочной — потому что закидывается на возможно далекое расстояние от рыболова. Правильная ловля на донную может производиться только с лодки, с берега же можно успешно удить лишь при очень жадном и верном клеве. Грубость снастей в общем зависит не столько от величины насадки, сколько от силы течения.

Удильник, или шестик, для донной должен иметь от 1½ до 2 аршин длины, при значительной крепости, соединенной с упругостью. Впрочем, жесткость его находится в прямом отношении с толщиною лески. Длинные удочки, от 3 и более аршин длины, употребляются при донном уженьи сравнительно редко. Заграничная донная удочка Состоит из рукоятки, около полуаршина, в нижний конец которой воткнут железный шкворень, а в верхний — китовый ус или камыш, почти такой же длины. Такие удочки почти непригодны для уженья осторожной рыбы и между русскими рыболовами-специалистами носят пренебрежительное название «скалок». Действительно, при этих скалках вовсе не слыхать тонких поклевок и предварительных пощипываний рыбы. Для этого необходимо, чтобы вся удочка составляла как бы одно нераздельное целое. В настоящее время более тароватые московские любители ловят на удочки, состоящие из приблизительно аршинной деревянной (б. ч. кленовой или березовой) или камышовой (из т. н. красного толстого камыша) рукоятки, в которую глубоко вставлен 5—8-вершковый китовый ус. Рукоятка к концу утончается таким образом, чтобы вся удочка имела вид очень удлиненного конуса. Китовый ус вставляется на клею и закрепляется при помощи медной гайки (в виде усеченного конуса) или шелком, который густо пркрывается несколько раз лаком. Камышовые рукоятки, как более гармонирующие по упругости с кончиками китового уса, предпочтительнее деревянных. Длина кончика зависит от толщины уса, который редко бывает у нас толще карандаша, а также от того, какой шестик желательно иметь — более жесткий или более жидкий. Идеальная гибь донного удильника изображает параболу, и верхняя часть рукоятки обязательно должна гнуться. Толстый конец рукоятки обыкновенно заостряется, ради удобства втыкания, причем иногда на него надевается медная (или жестяная) коническая трубочка с впаянным железным шкворнем. В нижней же половине рукоятки, на расстоянии около 5 вершков один над другим, ввинчиваются медные крючки для наматывания лески или же привязываются шелком надлежащим образом изогнутые толстые булавки (более вершка длины), употребляемые для китайских биллиардов; острыми кончиками эти булавки втыкаются (неглубоко) в рукоятку. Для втыкания рыболовных крючков надевают на рукоятку вдвое сложенную бечевку, по которой передвигается просверленная круглая или овальная пробочка. Подобные удочки обходятся от 1 до 3 рублей, смотря по толщине уса (продающегося от 15 до 20 коп. золотник), и, при своей элегантности, отличаются большою прочностью, так что могут служить по нескольку лет.

Большинство московских и среднерусских рыболовов ловят на можжевеловые шестики. Действительно, можжевельник самый сподручный материал для коротких удочек, не по одной своей дешевизне [117]. Насколько редко можно найти хороший можжевеловый кончик для длинной удочки, тем более длинное можжевеловое удилище, настолько часто попадаются почти идеальные донные шестики из этого упругого дерева. Лучшим, т. е. более жестким, считается боровой можжушник с красноватой корой; по моим замечаниям, самый твердый всегда корявый, с черной сердцевиной. Выбирать надо более закомелистые и избегать хлыстоватых; всего лучше, если комель будет толщиною с большой палец, гибь при сильной тяге не будет переходить на нижнюю половину, а длина не превышает 1¾ аршина. Самое важное, однако, качество кончика, который должен быть тонок, прям, с возможно меньшим количеством сучков и без всяких изъянов. Для ершей употребляются более жидкие и короткие удильники, а для шерешперов более длинные (до 2½ арш.) и жесткие. Кору снимать не следует, но весьма полезно шестик протереть несколько раз стеклянной бумагой и затем слегка промаслить (постным маслом или глицерином). Комель заостряется; прикрепляются крючки. Очень хорошо красить кончики в белую краску; они гораздо виднее ночью, хотя и становятся несколько более хрупкими. Чтобы леска не соскакивала при подсечке, необходимо на кончике донного шестика, особенно с китовым усом, делать небольшую шишечку из нитки или шелка и эту шишечку покрыть лаком. Так как случается, что рыба берет с срыву, то, во избежание риска лишиться дорогой или любимой удочки, к комлю ее привязывают короткую (до 3 арш.) бечевку, иногда продевая ее в колечко, ввинченное в нижнюю часть рукоятки.

В последнее время некоторые, очень, впрочем, немногие, москворецкие рыболовы начали ловить на короткие донные шестики с катушкой, прикрепляя последнюю к самому комлю, так что она находится ниже его; в этом случае употребляется особая, б. ч. деревянная, катушка, ось которой лежит перпендикулярно к медной пластинке, которая и прикрепляется к комлю. Гораздо проще пользоваться обыкновенными продажными медными катушками самых малых размеров (от 1½ д. в диаметре), прикрепляя их к комлю обыкновенным способом (при помощи двух колец), или же просто резиной (резиновыми кружками, употребляемыми для портсигаров, бумажников и для других целей), даже бечевкой. Чем больше будет колец на удильнике, тем лучше, но число их не должно быть менее пяти. Кольца делаются из медной проволоки, непременно стоячие.

Такие усовершенствованные донные, обыкновенно с кончиком китового уса, весьма удобны для ловли крупной рыбы, а также при ночной ловле на шелковые лески, но на Москве-реке, за редкостью рыб свыше 3 фунтов, менее пригодны, чем в других реках. Здесь всего важнее, что катушка дает возможность быстро укоротить или удлинить леску и не дозволяет рыбе стащить шестик в воду или, наколовшись, выплюнуть насадку. По моему мнению, целесообразнее, по крайней мере на Москве-реке, удить с катушкой, когда к шелковому шнурку привязана волосяная (тонкая) леска в 15–20 арш. длиною; леска наматывается на крючки, а не на катушку. При такой составной леске соединены удобства и катушки, и волосяной лески. Ранее катушки я приспособлял к донному шестику тонкую резиновую трубку (черную, в карандаш толщиной или менее), пропуская ее в канал, просверленный наискось в рукоятке, начиная от донышка комля (см. «Карп», т.2). Такая удочка была выставлена мною еще на первой московской рыболовной выставке в 1887 году. Резиновые трубки хотя и проще, но менее полезны, чем катушки, которые до некоторой степени позволяют ловить даже на движущуюся (волочащуюся) насадку.

Большинство рыболовов употребляют для донных волосяные лески, и понятно почему: их легче достать, они менее путаются, чем шелковые, и имеют большую эластичность, которая часто вполне успешно заменяет крепость. Ночью ловить на длинную шелковую леску в 20–30 аршин очень неудобно, если только она не чрезмерно толста. Крутятся и завязываются в петли даже самые лучшие (тонкие) английские плетеные лески. О ловле же на несмоленые лески нечего и думать: это будет чистейшим наказанием. Надо, впрочем, сознаться, что за последние годы число поклонников шелковой лески для донных значительно увеличилось: для горячих охотников, с тяжелой на подсечку рукой, шелковая леска незаменима по своей крепости. Всего более, кажется, распространены дешевые лески из кавказского сырца, которые просмаливаются домашними средствами [118]; некоторые ухитряются, однако, ловить на несмоленые, проващивая их или же натирая варом или яичным белком перед ловлей.

Для ловли на донные обыкновенно употребляют шелковые лески средней толщины, выдерживающие не более 20 фунтов мертвого веса (т. е. такую же гирю); в редких случаях, на очень быстрых реках или при ловле очень крупной рыбы (мирона, щук, сомов), пользуются самыми толстыми лесками, выдерживающими более пуда. Москворецкие рыболовы для уженья язей, вернее подъязков, довольствуются леской, выдерживающей всего около 10 фунтов, 6 № в малую воду и 5 № весною, в полую воду. При пользовании катушкою можно брать, на тихом течении, конечно еще более тонкие шнурки. Хорошая волосяная леска любительской работы как для поплавочной, так и для донной ловли без катушки положительно незаменима потому именно, что она своею эластичностью отчасти заменяет катушку. Хорошая волосяная леска, прежде чем оборваться, должна вытянуться почти на четвертую долю: рыбе надо сделать из 20-аршинной 24-аршинную леску. Можно сказать, что опытный рыболов на леску в 6–8 волос может смело ловить (на донную) всякую рыбу до 10 ф. весом, кроме сазанов, миронов, вырезубов я, конечно, лососей и форелей. Необходимо только, чтобы леска была сделана из очень ровного и крепкого волоса.

Некоторые предпочитают лески плетеные без узлов, но хотя такие очень удобны в паводки, когда плывет трава и всякий нанос, но надо отдать преимущество обыкновенным крученым, связанным из отдельных колен, выдержавших основательную пробу. Как скручивать лески, как связывать колена — опытный рыболов из простых покажет на деле, и я считаю нужным только дать некоторые практические советы для выбора и приготовления волоса. Лучшим считается волос от сытого степного или купеческого жеребца (или мерина); кобыльи хвосты вовсе не годятся. Главное, чтобы волос был совершенно ровен, крепок и кругл, а не плосковат. Вполне эти качества познаются уже в коленцах: если волос безукоризнен, то винт на коленце совершенно правилен, напоминая нанизанный бисер, и коленце очень тянется, не пересекаясь. Для большей растяжимости не мешает волос предварительно вымочить в молоке. Большинство предпочитают белый волос, но обыкновенно это самый слабый; кроме того, он виднее в обыкновенной воде, чем желтоватый, соловый волос, который, по моему мнению, наилучший по ровности и крепости. Черный волос бывает толще и крепче, но он грубоват и вовсе непригоден для поплавочных удочек, хотя незаменим для донной ловли в местах с илистым, темным дном. Вообще цвет лесок надо сообразовать с цветом дна. Белый волос, без особого ущерба крепости лески, можно окрашивать в желтоватый цвет слабым раствором Kalium hypermanganicum, имеющимся во всякой аптеке.

Чтобы волосяная крученая леска даже не имела поползновения крутиться, необходимо скручивать колена в разные стороны и коленце, закрученное направо, связывать с коленом, закрученным налево. Таким образом закручивание одного колена будет парализоваться закручиванием смежных колен в обратную сторону. На Москве-реке большею частью ловят (язей) весною на 6-волосные, а летом на крепкие 4-волосные лески. Весною, в утренники и ночные морозы, чтобы лески не смерзались и не Прилипали при вытаскивании, полезно предварительно намазывать их салом или маслом. Зимою, при ловле на кобылки, это смазывание еще необходимее. Длина как шелковой, так и волосяной лески для донной не должна быть менее 20 аршин, а большею частью бывает около 30, а при ловле шерешперов свыше 50.

Крючки для уженья на донную в большинстве случаев употребляются крупных номеров, соответственно насадке. На Москве-реке язя и подъязка обыкновенно ловят весною на крючки от 1 до 3 в конце весны — 4–5, а летом иногда даже на 8–9 №. Чаще всего для донного уженья идут обыкновенные крючки Кирби с загибом, также Лимерик, но лучшими я считаю крючки Sneck bent, без лопаточки, которые поэтому труднее привязываются к поводку. По мнению некоторых рыболовов, для донной прямые крючки без загиба удобнее на том основании, что при нерешительном клеве рыба имеет меньше шансов наколоться. Может быть это и справедливо, но верно и то, что крючок с загибом всегда лучше «задевает» на дне — более цепок, чем прямой, который при подсечке чаще вылетает изо рта рыбы, ни за что не зацепив. Крупные пэннелевские крючки с отогнутыми ушками очень хороши, но чересчур грубы и удобны лишь для ловли крупной рыбы. В последнее время некоторые москворецкие рыболовы начали весьма успешно ловить в закидку на снасточку в 2 или 3 крючка, навязанные на поводок один выше другого, на расстоянии в 1–1½ дюйма. При насаживании крупных червей (выползков) эти снасточки иногда оказывают большие услуги. Крючки употребляются средних или даже мелких номеров. Очень немногие также ловят на донные с двойчатками (см. «Ерш»), так как ночью и при тяжелой насадке они очень путаются.

В большинстве случаев крючки привязываются непосредственно к леске, и только более состоятельные рыболовы употребляют жилковые поводки. Последние, конечно, гораздо удобнее, так как менее заметны для рыбы, особенно если они не белые, а синеватые. Необходимо только всегда помнить, что поводок должен быть всегда несколько слабее самой лески и что чем он будет длиннее, тем лучше. Способы прикрепления крючка к леске или поводку известны, и их довольно трудно описать без рисунков. Простые рыболовы делают на конце лески две петли в виде восьмерки и, сложив их, затягивают ниже лопаточки; некоторые складывают лески вдвое и, сделав несколько оборотов, пропускают конец в образовавшуюся петлю, которую затягивают. Самый правильный способ — это привязывание шелком, натертым варом, почти тем же способом, т. е. с тайным узлом. Наконец, крючки с колечками очень удобно привязывать, пропустив поводок в колечко и затем сделав несколько (не менее 3–4) простых петель. Жилковый поводок соединяется с леской таким образом: на конце лески делается глухая петля; петля поводка надевается на леску, затем в петлю лески продевается крючок.

Грузила для донной бывают довольно разнообразны по весу, форме и даже способу прикрепления. В быстрой воде необходимость заставляет употреблять груз до фунта, даже более; напротив, на слабом течении достаточно бывает крупной дробинки, а в некоторых случаях, при тяжелой насадке, ловят даже вовсе без грузила. На Москве-реке самый тяжелый груз (в полую воду) редко равняется пуле 12-го калибра, а затем, когда запрут плотины, то бывает достаточно небольшой картечины с горошину. На Волге, Днепре, Неве груз всегда бывает в несколько лотов. Что касается формы груза, то чаще всего она круглая — пуля или картечь; реже свинец имеет вид цилиндра (б. ч. скатанного из свинцовой пластинки) или очень удлиненного овала, еще реже — форму пластинки. Всего оригинальнее груз, употребляемый на Куре, где ловят только на донные. Он имеет вид небольшой репы, выдолбленной внутри, и бывает весом более фунта. С одной стороны, к отверстию в крае, прикрепляется длинная бечевка (леска), а с противуположной — более короткая (поводок) с несколькими крючками, так что это, собственно, уже подпуск (см. далее); крючки, завернутые в бумажку, укладываются с поводком в углубление, а самая леска наматывается на репку, так что вся снасть занимает очень мало места.

Чаще всего грузило неподвижно защемляется на леске, у поводка, на расстоянии 5–6 и более вершков от крючка. Иногда груз (б. ч. круглый) привязывается (к леске, у поводка) на отдельном поводке около вершка длиною, причем этот поводок должен быть слабее лески, (на случай задева). Проще всего прикрепляют груз к свободному кончику лески, оставшемуся от петли, т. е. когда делают мертвую петлю на леске, то оставляют длинный кончик. Многие москворецкие рыболовы употребляют передвижной груз — просверленные пульки и картечины, которые скользят по леске, от поводка, на более или менее значительное протяжение; чтобы пулька не соскальзывала на крючок, немного повыше поводка, на леске, защемляется дробинка; такую же дробинку прикрепляют на 1–2 аршина выше поводка, на леске. Подобные же скользящие грузы употребляются, по-видимому, с давних времен и в других местностях России, например на Клязьме, в пределах Владимирской губернии, и на Немане, в Ковенской. За границей для донных чаще употребляют просверленные удлиненные, овальные или плоские грузы, но такие менее удобны, чем пули, так как чаще задевают и их труднее отцепить.

Как привязные, так и передвижные грузила употребляются с целью сделать поклевку более чувствительною, потому что при очень большом, по необходимости, грузе нерешительный клев и пощипывание насадки не передаются леске и шестику. Скользящее грузило в этом отношении предпочтительнее привязного, которое, однако, зато имеет то преимущество, что насадка не лежит на дне и «играет» — вертится на некотором от него расстоянии. Поэтому «передовые» москворецкие охотники начали недавно употреблять привязное грузило (пульку), которое скользит по леске с помощью крошечного костяного колечка, к которому привязан поводочек с грузом. По моему мнению, на сильном течении привязной груз излишен, так как насадка так быстро вертится, что поводок и леска закручиваются, подсечка становится неверною, а жилковый поводок даже перекручивается. Без употребления известных карабинчиков, парализующих закручивание, ловить при таких условиях невозможно. Некоторые ловят с скользящим грузилом, а для того, чтобы насадка не лежала на дне, между грузилом и крючком прикрепляют небольшую пробочку. Не думаю, однако, чтобы она приносила большую пользу.

Скользящие, а отчасти и привязные грузила имеют еще то удобство, что могут быть сравнительно тяжелее и не соответствовать течению. Но правильная ловля на донную требует, чтобы груз не был слишком велик и чтобы его временами даже слегка приподнимало течение, так как только при этом условии леска всегда будет натянута и можно всегда почувствовать в руке (или увидеть глазом) малейшую потяжку. Грузило считается вполне достаточным, когда, подтянув леску и сразу отпустив ее, слышно по руке, как стукнет свинец, коснувшись дна. Всего лучше, если и пулька, и насадка всегда чувствуются осязанием и после подтягивания или подсечки относятся течением на прежнее место. Само собою разумеется, что на одном и том же течении более толстая леска должна иметь больший груз, чем более тонкая, и что чем длиннее отпущена леска, тем меньшего груза она требует.

Обыкновенно городские рыболовы прикрепляют к своим донным удочкам звонки в виде игрушечных бубенчиков, редко колокольчиков. Назначение этих звонков — дать знать зазевавшемуся, уснувшему (а иногда и удалившемуся) рыболову, что на удочку берет какая-то рыба. В некоторых случаях, например при ловле с берега, когда удочки расставлены широко, бубенчики необходимы, но при уженьи с лодки они чаще бывают бесполезны, даже вредны. Лучшие москворецкие рыболовы их не употребляют. Во-первых, более нежели вероятно, что при нерешительном клеве звонки отпугивают рыбу, так как они должны телефонировать; во-вторых, частый звон смущает других рыболовов и побуждает их занимать место впереди или сбоку счастливого рыболова и отгонять рыбу. Поэтому благоразумнее ловить с очень глухими бубенчиками, а иногда даже залеплять их воском, затыкать отверстие бумагой, надевать на них колпачки из гуттаперчи или, наконец, совсем снимать. Большею частью бубенчики прикрепляются к кончику шестика (надеваются на кончик или привязываются к нему толстым шелком), но на тихом течении и при слабом нерешительном клеве лучше захлестывать бубенчики за леску, на четверть или две от верхушки удильника, т. е. леску просовывают петелькой в ушко бубенчика и в эту петельку пропускают самый бубенчик. При этом лучше, если звонки будут посеребренные, т. е. белые, так как ночью они виднее. При таком способе привязки бывает если не слышна, то видна малейшая поклевка, которую уже никак нельзя смешать с качанием лески ветром. На Москве-реке подъязка иначе и нельзя удачно ловить летом, как с подобным грузом у кончика, так, чтобы леска образовала здесь тупой угол, увеличивающийся при поклевке. Одни рыболовы прикрепляют звонки, другие дробинки или небольшие картечины, третьи довольствуются привязыванием кусочков стеарина или бумаги, которые очень хорошо видны ночью. По той же причине предпочитается белая леска, если не вся, то по крайней мере верхняя ее часть.

Насадки, употребляемые для донной, весьма разнообразны, и о них уже упоминалось при описании уженья отдельных рыб. Для ловли язей — главные: червь, рак и хлеб. Изредка (местами) насаживаются: угри (личинки навозных жуков), пшенная каша (мятая), тесто, картофель, дуранда (см. выше). На Немане, около Ковно, язей и другую крупную рыбу весьма успешно ловят на молоки соленой селедки, которые обертывают кругом крючка и закрепляют белым волосом или ниткой. Изредка язь берет на пескаря (на Неве также на слепого вьюнчика), но попадается редко, если только пескарь не на двух крючках (один во рту, другой около хвоста). В Петербургской губернии весною язь берет на так наз. «жамку», ленту из замши, принимаемую им за червя или, всего вероятнее, за миногу и ее личинку. Еще реже берет он на лягушат, на которых так хорошо идет осенью голавль. Однако, по словам г. Румянцева, язи около гдовских берегов Чудского озера берут очень хорошо на лягушат в августе и в начале сентября, по ночам, преимущественно на переметы (см. дальше). Иногда язь недурно берет со дна на майского или (в прудах) на навозного жука, которого, вероятно, принимает за плавунца или водолюба, а также на кузнечика, но последняя ловля будет описана ниже. На угря язь берет не особенно охотно, особенно на крупного и если угорь насажен клубком. Может быть, это зависит от того, что у язя, тем более подъязка, рот гораздо меньше, чем у голавля.

Гораздо более употребительной донной насадкой служит хлеб, или, правильнее, шарики смятого хлеба, преимущественно ржаного, который хотя и не так заметен, как белый, но много его пахучее. Здесь также лучше употреблять якорьки, только больших размеров, чем при уженьи на хлеб с поплавком. Прикормкой служит при этом ржаной солод или квасная гуща, опускаемые в мешках.

Еще чаще ловят язей на рака — цельного линючего или на шейки (шепталки), на которые они берут охотнее и вернее. Это уженье ничем не отличается от такого же уженья голавлей, но кстати укажу на вариант этой ловли, употребляемый на Клязьме, во Владимирской губернии. Здесь удят на длинные, очень гибкие (березовые?) цельные удильники с очень длинной леской в 12–18 волос и с передвижным грузилом. Леску закидывают с берега, преимущественно на средней глубине и быстрине, с хрящеватым или каменистым дном. Ловят ночью, особенно лунною (?) и рано утром. Это называется «ловить на лески».

Но самою главною, иногда даже почти единственною насадкою для ловли язей и другой крупной бели, по крайней мере в культурных местностях, служит большой земляной червь, живущий в садах, огородах, парках, вообще в самой жирной почве. Он встречается почти повсеместно под различными названиями (дождевой, росовой червь, росник, выползок, выползень, буртыль, щур, глиста, глистовка), легко может быть добыт в большом количестве и хорошо сохраняется довольно продолжительное время. Впрочем, старые московские рыболовы еще помнят то время, когда за выползка платили по 5–6 коп. штука, так как лет 30 назад его не умели собирать по ночам, а выкапывали заступом. Теперь в Москве собирание выползка составляет почти такой же промысел, как и промывка мотыля. В настоящее время, вероятно, почти всюду известно, что выползка надо собирать поздно вечером или ночью, после дождя или сильной росы, обходя дорожки и гряды с фонарем. Они начинают выползать, как только растает земля, иногда при 3° тепла; столько же градусов достаточно бывает и осенью, так что у нас их можно иметь с середины марта до конца октября. Так как червь этот довольно чуток (особенно в лунную ночь) и редко весь выползает из норки (в холодную погоду он только высовывает головку), то ловля его часто требует немалой сноровки и большого проворства. Главное — ухватить его как можно ближе к норке и тащить потихоньку, чтобы не оборвать хвоста. В засуху, когда черви совсем не выходят из нор, можно вызвать их, поливая в сумерки избранный участок, причем полезно это место прикрыть соломой или рогожами. В крайнем случае можно немедленно набрать червей, поливая жирную землю соленою водою или, еще того лучше, настоем зеленой скорлупы обыкновенных лесных орехов (раздавленные молодые орехи кладутся на сутки в воду), чего выползки вовсе не выносят. Такие черви, впрочем, живут недолго и требуют немедленного израсходования. Можно развести червей там, где их не было, выпустив несколько десятков в сад или огород и почаще поливая это место помоями.

Сохранять выползков можно весьма продолжительное время — неделями, даже месяцами, содержа их в прохладном месте (в подполье осенью и зимою, на погребице летом), в плотных деревянных ящиках или больших глиняных корчагах, прикрытых досками с тяжестью, во избежание нападения крыс, очень лакомых до всяких червей и личинок. Земли не требуется, сырая же вовсе непригодна, и всего лучше на дно ящика или горшка насыпать слой песка, а сверху прикрыть этот слой мохом, дерном или же обрывками гнилых рогож, мешков, старыми кухонными мочалками. Мох и дерн необходимо почаще слегка смачивать или водою, или, еще лучше, молоком, также несоленым бульоном; при употреблении рогож и мочалок достаточно, если есть хоть небольшая сырость, и поливание молоком и бульоном почти излишни, так как черви имеют достаточный запас пищи. Больных червей (распухших и вытянувшихся) следует немедленно выбрасывать. В небольшом количестве — около сотни — выползки отлично и довольно долго сохраняются в мешке из очень толстой холстины, предварительно вымоченном в бульоне (несоленом), в молоке или даже в конопляном масле. Конопляное масло (и льняное) служит также для быстрого очищения свежепойманных червей, как бы наполненных землею. Рыба не так охотно берет на неочищенного червя, да он, кроме того, не так крепко держится на крючке, как очищенный, Обыкновенно выползок очищается от извержений на 2-й или 3-й день, но если положить его в масло, то он становится прозрачным и крепким спустя несколько часов. Для того чтобы он принял очень красный цвет, более привлекательный для рыбы, мох или рогожу посыпают тертым кирпичом или порошком краски, известной под названием «красный бол».

На рыбную ловлю червей берут всегда в толстых холщовых мешочках, вовсе без земли или с сырым мохом и мочалками; жестянки ржавеют и днем сильно нагреваются. В Москве цена на выползка колеблется от 1½ до 3 р. за тысячу и от 20 до 50 к. за сотню, смотря по времени года и обилию дождей. Ранней весною и в начале зимы сотню не достать и за рубль. Замечено, что выползок всего многочисленнее на огуречных грядах, затем в капустниках. Величина выползка доходит до 5 вершков длины при толщине мизинца.

Кроме выползка (Lumbricus terrestris), у нас, в средней России, встречается не менее четырех видов различных земляных червей, которые все служат отличною насадкой. Южнорусские и западносибирские черви, по-видимому, отличаются от наших, но выползок и обыкновенный навозный червь там, кажется, принадлежат к тем же видам [119]. Навозный червь имеет несколько разновидностей — красный и желтый кольчатый; первый называется в Москве просто «красненьким». К навозному близко подходит подлистник, называемый также пыльником или под-глистником. Первое название происходит от того, что он встречается во множестве в кучах-старого, полусгнившего листа в садах и парках, а подглистником потому, что несколько похож на глисту, т. е. выползка. Это самый плохой для насадки червь, так как он очень квёл и рвется на крючке даже сам собою, особенно если он недавно вырыт. Изредка встречается в глинистой почве беловатый или розоватый червь с круглой головою, но он не имеет значения для рыбной ловли. Для уженья на донную, кроме выползков, часто употребляются лишь так называемые железняки, довольно крупные (до 3 вершков) черви, отличающиеся очень острою головою, тонкою переднею частью с синеватым отливом и плоским беловатым хвостом. Они замечательно крепки, почему очень прочно держатся на крючке и некоторыми рыболовами даже предпочитаются выползку. При ловле «на кусочки» ершей и другой рыбы железняк незаменим. Все черви перед ловлей должны быть выдержаны.

Рыбы России. Том второй

Рис. 75. Рис. 76. Рис. 77. Различные способы насаживания выползка (уменьш.).

Насаживание червей на крючок производится различными способами, смотря по величине крючка и червя. Как насаживать навозных червей — в одиночку, кучею — уже говорилось выше. Выползки по своей величине и вертлявости насаживаются на крючки с большим трудом. Самый простой способ — проколоть его немного пониже головы и насадить на крючок, пустив длинный хвостик. На крючках помельче крупная глистовка не может держаться, а потому ее необходимо насаживать петлями, прокалывая в нескольких (3–4) местах и вздергивая головную часть на поводок. Так же насаживаются на крючок несколько (2–3) выползков, причем жало прячется в самом коротком хвостике. Тут уже трудно обойтись без помощи сухого песка, в котором черви становятся менее скользкими. Самый рациональный способ насаживания — на два или три крючка (снасточку), один выше другого, причем, зацепив головку верхним крючком, нижний крючок пропускают в т. н. узел (это половой пояс, находящийся примерно в первой трети длины всего червя) и, проткнув червя еще раза два, скрывают в хвостике. При самом тонком, нерешительном клеве на Москве-реке ловят язей и подъязков только на мелкие крючки (8—10 №), которыми задевают за голову или средину выползка, как показано на рисунке. Самую оконечность головы протыкать не следует, так как такой червь недолго извивается. Если мелочь часто щиплет и обрывает хвостик, то полезно надевать выползка с хвоста, оставляя голову совсем свободною. Некоторые рыболовы, прежде чем насаживать, макают выползка в конопляное масло. Запах этого пахучего масла привлекает рыбу, по струе, с значительного расстояния. Вероятно, подобное действие оказывает и керосин: несомненно, что черви, обмакнутые в керосин, скорее и охотнее хватаются рыбою, чем вовсе непахнущие. Полагаю, что весьма полезно также окажется натирание или вымачивание поводков (жилок) в анисовом и других пахучих маслах.

При уженьи на донную привада и прикормка употребляются редко. Большею частью, по крайней мере у нас на Москве-реке, рыболовы довольствуются естественной привадой, становясь около устьев речек, ручьев, близ родников, водосточных труб и т. п. Однако заблаговременная привада или даже одновременная с ловлей прикормка имеет не менее огромное влияние на успех донного, преимущественно ночного, уженья, как и на дневное уженье с поплавком. Материал для прикормки может быть также весьма разнообразен: кроме различных зерен, рыбу привлекает ржаной солод, кусочки дуранды (жмыхов). Некоторые валят в намеченное место конский и всякий другой кал, но самой лучшей прикормкой при уженьи язей на выползка служат сами выползки, и чем больше их будет выброшено, хотя бы за 2–3 часа до ловли, тем последняя будет удачнее. Эту истину москворецкие рыболовы познали только очень недавно: года 2–3 назад выкинуть какую-нибудь сотню непрокисших выползков считалось чуть не безумием.

Для полноты очерка ужения на донную скажу несколько слов о некоторых принадлежностях этой ловли, употребляемых москворецкими охотниками. Последние редко ловят рыбу с берега, только в крайней необходимости, а почти всегда с лодки. Прежде ловили большею частью с «обнабоенных» челноков, т. н. «полотнянок», выдолбленных из осины; но за их непрочностью, валкостью и относительною дороговизною (их привозят в Москву за сотню и более верст, на лошадях) последние годы их почти вытеснили плоскодонки, или, вернее, дощаники, гораздо более покойные, хотя и более тяжелые. Последнее не имеет, впрочем, здесь большого значения. Теперь можно сказать, уже вполне выработался тип москворецкого рыболовного дощаника с острою кормою, но подробное описание его заняло бы слишком много места. Уключины находятся почти посередине лодки; сиденье одно; на правом борту, ближе к корме и носу, привинчены т. н. «утки».

Якоря у нас употребляются редко (часто задевают за камни) и заменяются или просверленными кусками рельс около пуда весом или пудовыми гирями старого образца (гранеными). Камни служат грузом только в крайности. В последнее время в обоих московских рыболовных обществах якорями служат чугунные, в пуд весом, гири же, но имеющие ферму, так сказать, усеченной крыши, с толстой рукояткой. Эти «якоря», сделанные по моему образцу, оказались очень удобными и держат лучше, чем гири и рельсы одинакового веса. Веревки для якорей употребляются самые лучшие, притом, во избежание закручивания, вытянутые; некоторые рыболовы стали пользоваться гораздо более легкими и менее гниющими в воде, хотя (если они совсем белые) и более дорогими, т. н. джутовыми веревками, употребляемыми больше для гимнастических снарядов. Кажется, однако, они делаются не из джута, а из жил листьев маниллы, лиственного дерева вроде алоэ. Длина веревок никоим образом не должна быть менее 15 аршин, а еще лучше, если она вдвое больше, так как на длинных веревках можно удержаться и на быстром течении, при сравнительно легком грузе. У нас, на Москве-реке, становятся на лодке почти всегда поперек течения, опуская с обоих концов лодки гири: на слабом течении — в упор, т. е. в отвес, а на быстрине более или менее далеко от лодки. Веревки эти, равно как сачки, кружки и всякого рода сетки, ради большей долговечности весьма полезно, даже необходимо, продубить в растворе коры дубы или т. н. корья, а всего лучше «катеху», который можно достать в любом аптекарском магазине (40 коп. фунт).

В других местностях России становятся или на больших камнях, или на маленьких якорях, чаще «кошках» (в виде когтей), а на очень быстрой воде (напр. на Днепре, на Волге) — на приколе, т. е. на одном или двух шестах с железными наконечниками; эти колья глубоко втыкаются или вбиваются в дно, в вертикальном или наклонном положении. Иногда, если река неширока и на ней если и ходят барки, то очень редко, всего удобнее бывает ловить «на перетяжке». Это толстая, крепчайшая бечевка или тонкая веревка, один конец которой укрепляют к колу одного берега, а другой — к колу на другом берегу и затем натягивают. Лодка при этом свободно может передвигаться по веревке, которая, таким образом, вполне заменяет всякого рода якоря и веревки к ним. Самая укладистая из перетяжек делается у нас из бечевок (немного толще тонкого карандаша) с «сердцевиной» из очень мягкой медной проволоки. Такие бечевки, употребляемые для пломбирования вагонов, можно доставать в магазинах железнодорожных принадлежностей. Для перетяжки годится также всякая мягкая железная проволока достаточной толщины, всего лучше телеграфная. В видах портативности некоторые возят с собою на ловлю, взамен гирь и камней, прочные холщовые мешки, которые набиваются песком или землею на месте лова.

К числу более или менее необходимых принадлежностей как донного, так и почти всякого другого уженья принадлежат: сачок, отцепка, чехол или ящик для удочек, а для ночной ловли — фонарь.

Сачок употребляется при донной ловле в закидку далеко не всеми москворецкими рыболовами, особенно ночью, так как крючок и «пулька» запутываются в петлях сетки. Обыкновенная форма сачка — железный (редко медный) обруч, около полуаршина в диаметре, насаженный на 1–1½-аршинную палку; к обручу привязывается сетка глубиною около аршина. Недавно эти сачки у нас стали заменяться подхватками, остов которых состоит из обыкновенного белого камыша (идущего на приготовление мебели и корзин) толщиною почти с палец и согнутого в форме овала, причем рукояткой служат концы того же камыша, связанные бечевкой на протяжении 4–8 вершков. Обыкновенно рукоятка несколько отогнута, т. е. находится в другой плоскости, чем овал. К последнему привязывается (бечевкой) неглубокая (редко свыше полуаршина) редкоячейная сетка, связанная из крепких ниток или тонких бечевок; чтобы крючки и грузила не очень цепляли за ячеи и не путались, сетка эта иногда просмаливается. Главное удобство этого сачка заключается в том, что он ни в каком случае потонуть не может; кроме того, при уженьи с лодки на короткую удочку обыкновенные сачки неудобны своей чересчур длинною рукояткою.

Отцепка для донных употребляется редко, но иногда бывает необходима. Обыкновенно выжидают, что крючок отцепится сам собою, силою течения, что большею частью и случается. Одни рыболовы (москворецкие) пользуются, в случае задева крючка за корягу или другой тяжелый подводный предмет, дощечкой (или поленом), к которой привинчено кольцо; последнее пропускают через уд иль ник, и доска, плывя по течению, силой его тянет крючок в противуположную сторону и почти всегда отцепляет его. Некоторые отдевают, или, вернее, отбивают, крючок обыкновенными кольцеобразными (медными или железными) отцепами на длинной бечевке, спускаемыми по леске через шестик, или же простыми фунтовыми гирьками старого образца (гранеными).

Чехол для донных удочек, пожалуй, еще необходимее, чем для поплавочных, потому что первых берется с собою очень много и они больше путаются, причем он не может быть глухим, подобно ружейному, а должен быть обязательно распашным, с загнутыми клапанами на концах (чтобы удочки не вываливались). Всего лучше делать чехол из виксатина или какой-либо непромокаемой материи, на тиковой подкладке. Длина его не должна превышать 2 аршин; ширины — около аршина. Для того чтобы не повредить нечаянно кончики шестиков, необходимо с одного из длинных боков вшить тонкую камышовую или какую другую негибкую палку. Шестики кладутся большею частью комлями в одну сторону, верхушками в другую, однако не кучею; чехол завязывается ремешками или тесемками в трех местах; на одном конце его полезно также пришивать петлю, чтобы можно было вешать его на гвоздь, а не ставить в угол. Этот же чехол может служить во время ночной ловли как бы фартуком, на котором, во избежание задевок, складывают леску при ее выбирании из воды.

Что касается фонаря, то всего удобнее или хороший большой фонарь с рефлектором, или самый простой, оплетенный проволокой. Для устойчивости необходимо, чтобы он был тяжел, для чего на дно припивают свинцу или олова. Лампочки, масляные или керосиновые (без стекла, разумеется), менее удобны, чем стеариновые свечки, которые будут чем толще, тем лучше. Фонарь необходим в темные безлунные ночи, чтобы не наехали на лодку, а главным образом для распутывания лески, привязывания крючка и отцепливания его с петель сачка. Замечу, что для всякой ловли, на донную в особенности, весьма полезно, а в холодное время даже необходимо, иметь под рукою большую тряпку или толстое полотенце для вытирания рук.

Ужение язей на донную начинается на Москве-реке очень рано, вскоре после того, как пройдет лед и вода тронется на убыль. Замечено, что язь берет только после первых теплых ночей и когда температура воды достигнет 6°. За исключением налима, язь первая рыба, которая начинает попадаться на удочку. В большинстве случаев это бывает около 10 апреля, но иногда начало клева задерживается до 15–20 апреля или начинается в конце марта (как в 1890 г.). Прежде всего ловят у нас выше Бабьегородской плотины (разбираемой перед вскрытием), а потом спускаются все ниже и ниже, до Устьинского и даже Краснохолмского моста. Вообще, чем ниже по реке, тем клев язя начинается позднее, что зависит от большей высоты и низшей температуры воды. Язи под Коломной, по-видимому, берут почти на неделю позднее, чем около Москвы, а на Оке уженье этой рыбы начинается, или, вернее, становится возможным, гораздо позднее. Первые дни язи берут на донную (на выползка) днем даже лучше, чем ночью, но по мере того, как вода очищается от мути, они все чаще и чаще попадаются ночью, а вскоре, по окончании нереста, их скорее можно поймать (днем) на поплавочные удочки (см. выше), чем на донные. В первой половине мая, ранее или позднее, язь совершенно перестает брать днем на выползка, да и ночная ловля его становится все менее и менее добычливой, находясь в зависимости от дождей или, вернее, от того, как много идет воды поверх плотины. Летняя ловля язя на донную подвержена многим случайностям и требует большого внимания и проворства, так как поклевка сытого язя почти незаметна В сентябре, редко с Ильина дня после обычных осенних дождей, вызывающих подъем рыбы к плотинам, начинается более или менее удачная ловля пришлого — ходового, голодного язя и продолжается, все усиливаясь, до окончательного замерзания реки, что бывает в конце октября, большею частью в начале ноября. При этом чем ближе к зиме и чем чаще выпадают дожди, тем более вероятности на успех лов и язей днем. Однако они в это время редко берут (на выползка) среди дня, а большею частью с рассветало 9—10 ч. утра или под вечер.

Выбор места для уженья на донную зависит от времени года и состояния воды. Весною, когда вода только что вошла в берега, ловят на песчаных отмелях с сравнительно слабым течением, б. ч. у самого берега; с дальнейшею убылью воды становятся все ближе к середине реки, т. е. «на воду». С запором плотины, когда язи окончательно установятся, их ловят там, где они стоят, т. е. на глубоких иловатых местах со слабым течением. Среди лета язей нередко удят на выползка без всякого грузила, нередко с предварительной прикормкой. После паводков летних, и в особенности осенних, москворецкие охотники становятся на ходовых местах, большею частью на самой струе, перехватывая таким образом мимо идущую рыбу. Тракт этот бывает очень неширок, даже настолько узок, что не только рядом стоящая лодка, но даже один из рыболовов (на донную ловить можно только вдвоем), сидящий на другом конце лодки, рискует ничего не поймать или очень мало. Вообще в знании и изучении этих рыбьих путей лежит залог успеха почти всякого уженья, и зачастую никакие привады и прикормки не могут заставить рыбу уклониться от дороги.

Что касается погоды, наиболее удобной для ловли язей на донную, то не лишнее здесь повторить, что язь всего лучше берет весною в теплые апрельские ночи, летом в холодные, пасмурные ночи с небольшим дождиком; если дождь усилился и вода сильно замутилась, клев временно прекращается (рыба от сильной мути как бы шалеет), но затем снова усиливается. В это время, при упомянутой погоде, всего выгоднее становиться около таких мест, которые доставляют рыбе натуральную приваду, т. е. около канав, водостоков, речек и ручьев. Осенью язи снова всего лучше ловятся в, теплые, пасмурные ночи, а позднее, перед замерзанием, очень верно, хотя и вяло, берут на выползка, когда идет мокрый снег и даже идет т. н. «шуга», или «сало». Лунные ночи не благоприятствуют уженью на донную, главным образом потому, что язь держится тогда в верхних слоях воды и плавится.

Как уже было сказано, москворецкие рыболовы устанавливают лодку на «якорях», вернее на различного рода грузах. Эта установка требует, на течении, некоторой сноровки, так как можно рисковать стать вовсе не на то место, на которое следует. Обыкновенно выезжают на десяток сажен выше намеченного места и, повернув лодку вниз по течению, кормою вполоборота, сбрасывают сначала кормовой груз, затем как можно проворнее опускают якорь с носа, прежде чем нос станет ниже кормы. Веревки выравнивают, подергивая к себе груз, и, отпустив их, сколько позволит его тяжесть и быстрота течения, закрепляют за утки, наматывая на них 2–3 восьмерки. При боковом ветре или очень неправильном течении, которого следует избегать, полезно бывает спускать спереди, посредине лодки, третий груз.

Правильная ловля на донную возможна только с тремя удочкам и; при частом клеве лучше ловить на две, даже на одну. У нас большинство ловит на 4–5, некоторые даже на 10 удочек, причем оправдывают свою жадность или лень тем, что, при многочисленности насадок, рыба имеет более шансов наткнуться на прикормку. Особенною наклонностью к подобному шкурягничеству отличаются повсюду береговые рыболовы, которые, натыкав на берегу, иногда почти на полуверстное протяжение, чуть не десятки шестиков со звонками, совершенно спокойно отправляются если не спать, то отдыхать, чтобы бежать опрометью при первом звонке. Чем эта «охота» отличается от промысла или ловли переметом? Рыба должна сама зацепиться за крючок, и удочка является тут ловушкой, а всякая ловушка недостойна истинного охотника. Язь, однако, сравнительно редко попадает на донные «самоловом», подобно голавлю и другим еще более хищным и большеротым (кроме угря) рыбам, а потому чем больше будет заставлено на него удочек, тем хуже. При хорошем клеве самое лучшее — держать в каждой руке по удочке и по временам (чем чаще, тем лучше) потихоньку подтаскивать к себе насадку (на аршин или два) и затем снова отпускать ее. Шестик при этом держат наискосок, верхушкой вниз, как можно ближе к поверхности воды. Такого рода подтягивание рыба слышит издалека и сбоку, тем более если стоит «на струе», а потому оно вполне возмещает немногочисленность удочек. Во всяком случае, при уженьи язя с лодки шестики не следует затыкать в доски лодки, а надо или класть их (на сиденье, нос, корму) наискось, или же класть на борт перпендикулярно к нему, но так, чтобы кончики немного (на четверть) высовывались из-за него. Последний способ хуже первого. Если есть какой риск, что удочка может быть утащена в воду, то вместо того, чтобы крепко затыкать ее, надо привязать к комлю шестика 2—3-аршинную бечевку. При уженьи с берега шестики по необходимости втыкаются в землю.

Обыкновенно при ловле с лодки, прежде чем закидывать донную, разматывая леску, опускают ее в воду, чтобы она несколько намокла вместе с поводком и чтобы проверить, насколько соответствует тяжесть грузила течению. Затем или меняют грузило на другое, иди, если оно состоит из нескольких картечин и дробин, отбавляют сколько следует; еще чаще довольствуются тем, что отпускают (при чересчур тяжелом грузе) леску короче или (при чересчур легком) длиннее. Закидывание лески требует большого навыка, особенно когда дует противный или сильный боковой ветер. Чем тяжелее груз, тем оно менее затруднительно. У нас закидывают большею частью так: леску укладывают, начиная почти от верхушки шестика, более или менее правильными и небольшими кругами на скамейку, нос или корму (иногда к борту приделывается для этого особая подъемная доска на шалнерах), реже на колени (тогда необходим клеенчатый или кожаный фартук). Затем берут за леску немного выше грузила и, не вставая с места и стараясь не качнуть лодку, сделав несколько размахов, резким и сильным движением посылают насадку перпендикулярно к лодке, соразмеряя силу этого размаха с длиною лески, так как в противном случае шестик вылетит из лодки. Во всяком случае необходимо сейчас же схватить шестик, подать его вперед, встряхнуть леску и подтянуть для Того, чтобы убедиться, что она не запуталась и на ней не образовалось петель. Неопытные рыболовы сначала всегда закидывают стоя в лодке.

Это самый употребительный способ закидывания; некоторые, впрочем, леску собирают наполовину кругами в левую руку, а в правую — остальную часть с насадкой наверху, которую кидают от себя. Так закидывают б. ч. живца. По моему мнению, самое спокойное и правильное, хотя и несколько мешкотное, закидывание состоит в том, что леску с насадкой спускают до тех пор, пока не будет слышно в руке, что пулька лежит на дне. Этот способ особенно удобен, даже незаменим, при очень легком грузе или при сильном ветре.

Закидывание с берега производится тоже собиранием лески в кольца, только насадку бросают таким образом, чтобы леска легла почта перпендикулярно к берегу. Чтобы насадку не прибивало к берегу, грузило должно быть сравнительно тяжелее, что не может не отозваться на верности поклевки. Вообще, береговая ловля на донную, язей в особенности, очень неудобна и неправильна и не может быть сравниваема с уженьем на лодке.

Поклевка язя на донную довольно разнообразна и обусловливается насадкой, временем года и силою течения. Всего вернее берет язь на хлеб и раковую шейку, так как тут почти не бывает предварительных пощипываний: он фазу берет насадку в рот и более или менее резко дергает удильник, который иногда при этом выскакивает. Летом, в жару, язь берег сравнительно вяло и менее порывисто. Такую сравнительно крупную насадку, как выползок, язи, тем более подъязки, редко берут сразу, всем ртом, а сначала щиплют за хвостик губами. Весною до нереста и после него, примерно до середины мая (на Москве-реке), язи берут на выползка довольно резко, срыву, хотя редко утаскивают шестики, подобно голавлям. Чаще всего это делают покатные язи, которые мимоходом берут насадку в рот и плывут вниз. Поклевка язя в это время далеко не такая смелая, как у голавля, но резкая, сильная, отрывистая, однако не без вороватости. Слышно по руке, как он дергает за червя. Эта называется — «подъязь стучит». Чаще всего он стучит два раза, а на третий уже тащит, совсем забрав червя в рот, и это есть настоящий момент для подсечки, как, впрочем, и во всех других случаях. Подсекать надо всегда довольно резко, но не сильно, лучше кверху, чем вбок. При небольшом грузиле, слегка приподнимаемом течением со дна, эти постукивания не так ясно заметны, как при тяжелом, и язь часто (весной) фазу берет насадку в рот, без предварительных пощипываний, и тащит ее в сторону или прямо (вверх по течению). Чем мельче язь, тем дольше продолжается стучанье.

Летом язь берет на выползка совсем иначе, поклевка его гораздо осторожнее и тише, особенно в тиховодье, так что бубенчик редко звенит; почувствовав малейшее сопротивление, в слишком ли тяжелой пульке или в шестике, он б. ч. бросает насадку. Клев его можно заметить лишь по легкому качанью лески, почему (ночью) и необходимы с одной стороны привязанные звонки или белые «маячки», а с другой — возможно легкое грузило и возможно меньший крючок (иногда № 10), которым зацепляют червя за головку. Сытая и вороватая рыба потихоньку, как бы исподтишка, забирает его в рот и тащит вместе с тем вниз по течению, так что приходится как можно более поддавать шестик, вытягивая вперед руку. Неудачные подсечки происходят всего чаще потому, что они по необходимости бывают преждевременными. Следовательно, катушка может в этом случае очень пригодиться, и весьма полезно было бы насаживать чфвя на снасточку в 2 или в 3 маленьких крючка (рис. 78 и 79). иногда бывает слышно, как пулька приподнимается и опускается, — это значит, что язь сосет червя; тогда надо потянуть слегка леску на себя и этим подзадорить рыбу. Это позадоривание вообще весьма полезно при вялом, нерешительном клеве. При летнем ужении в особенности необходимо соблюдать правило брать шестик как можно тише, не спеша, подавая его слегка вперед.

Осенний клев язя на выползка иногда напоминает весенний, т. е. язь сначала резко стучит раза два, затем тащит на себя. Но чаще, особенно после морозов, клев даже ходового язя бывает довольно вял и неслышен, хотя и очень верен. Это происходит потому, что язь берет насадку мимоходом и плывет потихоньку далее вверх; в таких случаях подсекать надо, лишь только — после предварительного, очень легкого пощипывания — леска ослабнет.

Как вытаскивать язя из воды, как он вдет на удочке — говорилось выше. Замечу только, что ночью он барахтается и кувыркается гораздо менее, чем днем, и вообще гораздо смирнее. Выползок всегда оказывается или совсем сдернутым с крючка, или как бы изжеванным. Елец же и подуст, поклевка которых мало отличается летом от поклевки язя, всегда обрывают кончик; голавль же узнается по тому, что всегда берет срыву.

Рыбы России. Том второй

Рис. 78. Червь, насаженный на снасточку в 2 крючка.

Рыбы России. Том второй

Рис. 79. Тройная снасточка.

Местами, например, на Клязьме и на Неве, язей довольно удачно ловят на подпуски [120], т. е. донные с очень тяжелым грузилом и большим числом (не менее 5) крючков, привязанных на отдельных поводках (см. «Налим», т. I, стр. 121). На Клязьме во Владимирск. губ. подпуск для язей делается в 20–40 волос, длиною в 30–60 аршин; через каждые 1½ — 2 аршина привязываются колена (от 6 до 12 волос, непременно белых) в ¾ арш. длины. К концу подпуска прикрепляется пробка, для того чтобы он не тонул совсем на дно и быстрее шел по течению, когда его спускают («Ох. газ.», 1889, № 18). Ловят здесь на подпуски, конечно с лодки, обыкновенно вдвоем, причем один спускает свой с носа, другой — с кормы. У нас, на Москве-реке, уженье на подпуски неупотребительно по причине сравнительно тихого течения, да и вообще этот способ ловли имеет много неудобств, хотя его все-таки нельзя сравнивать с переметом, уже почти вполне промысловою снастью, не требующею притом присутствия рыболова и подсечки, как на подпуске.

На переметы [121]язи попадаются реже голавлей, чаще на рака, червя, изредка на пескаря или кусок рыбы. На Чудском озере, около Гдовских берегов, как уже было упомянуто, переметы на язя насаживаются лягушатами. Переметы эти (крючков около 150) ставятся здесь в августе и начале сентября, по ночам, на мелких каменистых местах около берега, в бурунах, куда язи выходят жировать. Всего лучше язи идут на лягушку в темную ночь, после утихшей бури. В других местностях язь если и берет эту насадку, то очень редко; по крайней мере, в реках Московской губернии на лягушку всегда попадаются только голавли и налимы, редко щука.

Зимнее уженье язей имеет уже более случайный характер. На Москве-реке, по перволедью, они еще иногда весьма хорошо ловятся на выползка или красного червя, из лунок, на известные уже кобылки (см. «Ерш» и «Налим»), но с длинным прутиком (или китовым усом). Ловят, как всегда, в отвес, с очень тяжелым сравнительно грузилом и так, чтобы червяк висел у дна. Язь (чаще подъязок) берет вяло и, забрав всю насадку в рот, часто сосет ее, оставаясь без движения. Позднее, с прочным льдом, клев язей почти прекращается, возобновляясь урывками, с сильными оттепелями, а также перед вскрытием. На ямах, вообще, где язи зимуют, можно ловить их (например, на Москве-росе в яме у Каменного моста и в устьях Пахры) на голые крючки (якорьки) «самодером» [122]. Местами, напр. в Иртыше, также и в некоторых реках Европ. России, крупные язи временами идут на блесну.

Перехожу теперь к описанию самой интересной ловли язей — уженью нахлыстом на насекомых. Ловят язей нахлыстом преимущественно на небольших реках, притом на настоящих, а не на искусственных насекомых. Последнее объясняется тем, что эта рыба редко берет сразу всю насадку в рот, подобно голавлю, хариусу, форели, а сначала пробует ее губами. Затем следует заметить, что уженье производится в большинстве случаев без катушки, на волосяные лески, что зависит от того, что, во-первых, язь рыба сравнительно небойкая, во-вторых, от того, что вовсе не требуется, чтобы насекомое (естественное или искусственное) находилось на поверхности; очень часто язи лучше берут насадку под водой, даже со дна.

На Москве-росе и, вероятно, в других местностях выработался даже особый способ ловли язей, который можно бы назвать полунахлыстом, а москворецкие рыболовы называют или нахлыстом, или почему-то ловлею «брандахлыстом». Эта ловля представляет те существенные отличия от настоящей н ах листовой ловли (см. «Форель»), что производится почти всегда в сумерки или ночью и большею частью с небольшим грузилом, так что насадка плывет в полводы или почти ко дну. Таким образом, эта ловля имеет некоторое сходство с уже описанною ловлею язей на дуранду (вятским способом), на горох (днепровским способом) и на рака (клязьминским) и составляет переход от этих донных методов уженья к уженью поверху. Настоящая ловля нахлыстом, описание которой будет далее, на Москве-реке вовсе не практикуется, даже вряд ли возможна, потому что язи здесь подходят к беретам или перекатам и плавятся только по ночам.

Снасть, употребляемая для москворецкого «брандахлыста», существенно не отличается от обыкновенных (не английских) удильннков и лесок, служащих для настоящего нахлыста. Удилище очень гибкое, хлыстообразное, длиною редко более 5 аршин, лучше цельное, чем складное; в последние три года начали входить в употребление цельные удильннки желтого тростника (японского) со слегка закругленными подпилком узлами. Леска в 4, редко в 6 белых волос, самого высокого достоинства. Употребление прививка (см. «Лещ») здесь неизвестно, но, конечно, он весьма облегчил бы дальнее заходы ванне. Груз или отсутствует, или это дробина не крупнее 1 №. Поводок из тонкой жилки или волосяной. Крючок — мелких номеров, № 8–9, реже 6—7-го; лучшие — пеннэлевские без загиба с ушком. Леску редко отпускают более чем на 10–12 аршин и закидывают обыкновенным способом, стараясь при выхватывании ее, чтобы насадка не коснулась поверхности воды позади рыболова.

Ловят чаще в забродку, до полуторааршинной глубины, никогда с берега, редко с лодки, которую в этом случае ставят вдоль течения. Надо заметить, что ловят «брандахлыстом» главным образом в пределах Москвы, на участке реки между Каменным мостом и Бабьегородской плотиной, именно у моста, около свай, и на перекатах, что пониже плотины и ниже моста. Удобных мест для этого уженья очень немного, но и занимаются ею не более десяти охотников, из которых только трое могут назваться ее специалистами. Быстрота течения составляет менее необходимое условие, чем небольшая глубина (не свыше 2 аршин), и всего удачнее бывает уженье на слабом течении (около свай).

Москворецкие рыболовы начинают ловить «брандахлыстом» очень рано, иногда ранее запора плотин, вообще же когда вода достигнет летнего уровня, примерно около Николина дня (9 мая), и продолжают с некоторыми перерывами, зависящими от состояния погоды, высоты воды и недостатка в насадке, удить до октября или середины этого месяца, пока не начнутся сплошные ночные морозы. Всего удачнее бывает эта ловля после больших дождей, когда вода пойдет на убыль и прочистится. Вообще же ловят, только когда бывает плав, т. е. рыба, в данном случае язь, ходит поверху и притом на неглубоких местах. Ловят, как сказано, в сумерки и ночью, довольно редко сейчас после заката или ранним утром; засветло «хлещут» только весною, когда чаще попадаются голавли, чем язи. Однако несомненно, что в очень темные ночи язи берут насадку реже, вероятно потому, что не видят; всего же жаднее и вернее они хватают ее в лунные ночи. Прежде, лет десять назад, ловля полунахлыстом и производилась только в светлые ночи, но с устройством электрического освещения на Каменном мосту — она стала гораздо доступнее и добычливее. Электричество в данном случае заменило луну и имело некоторое благоприятное влияние на ночную донную ловлю, так как дало возможность рыбе руководствоваться при отыскивании пищи не только осязанием, слухом и обонянием, а также и зрением.

Насадки, употребляемые москворецкими охотниками для ловли «брандахлыстом», довольно разнообразны и соответствуют сезону. Самою раннею насадкою служит черный таракан, но это жирное и тяжелое насекомое требует для своего закидывания большого искусства и потому употребляется немногими «артистами» нахлыстового ужения, преимущественно для уженья шерешперов и голавлей; на пиявку также язи идут редко. Во второй половине мая начинается уженье на майского жука, с небольшим грузом, на перекатах, но на Москве-реке язи берут его не так охотно, как на небольших реках. Это зависит от того, что жук чаще попадает в небольшие речки с прибрежных деревьев, чем в голобережную Москву-реку, а также и от того, что для москворецкого подъяза это слишком крупная насадка, которую он не может сразу взять в рот, подобно большеротому голавлю или настоящему язю. Настоящее уженье подъязка на «брандахлыст» начинается после сильных жаров, когда появятся в большом количестве мясные мухи, выведшиеся из опарыша. Эти мясные мухи, называемые у нас шпанками, составляют для язей лакомство, и они предпочитают их всякому выползку и опарышу, который, впрочем, изредка употребляется и для нахлыстового уженья. Ловля на шпанку очень проста, так как не требует постоянного перезакидывания, производится иногда с берега и вообще в очень многих местностях реки (также на водоотводной канаве) и очень напоминает летнее донное. Отличие в длинном удильнике, постоянном подтягивании и частом сравнительно перезакидывании. Очень удачна бывает ловля на шпанку поблизости водосточных труб (после дождя), вероятно потому, что этих мух (только что выведшихся из окуклившихся опарышей) много попадает в водостоки. На более мелких и тихих местах, например около свай под Каменным мостом, ловят иногда на шпанку и без дробинки — чистым нахлыстом, т. е. совсем поверху. Насаживаются обыкновенно по 2 или по 3 мухи на крючок № 8–9. Шпанок ловят заблаговременно, днем, привлекая мясом, и сохраняют в пузырьке. Очень редко шпанку заменяют пчелой или шмелем.

Еще позднее, уже в июне, подъязь охотнее начинает брать на тополевого червя, которого всегда можно бывает набрать массами на тополях. Это темно-пестрая мохнатая личинка какой-то сумеречной белой бабочки. Насаживают его по одному на крючок № 8–9, как всякого червя. Иногда тополевый червь заменяют крапивным. Удят на эта насадки так же, как и на шпанку, но преимущественно на перекатах и вообще мелких, хотя бы и тихих местах. Как на шпанку, так и на мохнатых червей (личинок бабочек) довольно часто ловят с лодки.

Самой главной насадкой для полунахлыстовой ловли на. Москве-реке служит мелкий кузнечик, которого можно доставать начиная с Петровок, сначала бескрылых, — и до больших октябрьских ночных морозов. В сентябре, впрочем, некоторые заменяют кузнечиков желтым капустным червем, которого собирать гораздо легче. Больших кузнецов у нас избегают, потому что подъязок берет на них неверно и часто срывает брюшко, да и сам кузнец плохо держится на крючке и часто слетает при перезакидывании. Так как приходится удить в темноту, то пузырьки и коробочки, в которых обыкновенно хранятся кузнечики (с травой, чтобы не перегрызлись), очень неудобны, т. к. много их выскакивает. Поэтому всего целесообразнее держать кузнечиков в стеклянной банке (или цилиндрической жестянке), к которой привязана частая сеточка или марля с короткой жестяной трубочкой на конце, которая затыкается пробкой. Когда надо переменить насадку, опрокидывают баночку, нащупывают в сетке кузнеца и пропускают его в откупоренное отверстие трубки. Крючки берут покрупнее, чем для шпанки, именно № 6–7; насаживают по два или по три кузнеца, смотря по их величине. В большинстве случаев употребляется грузило в виде одной-двух дробинок, сообразно течению. Ловят большею частью на неглубоких местах с небольшим течением, близ травы (особенно шелковинка, т. е. нитчатых водорослей), чаще в забродку, чем с лодки, которая на мелком месте пугает рыбу, так как, качаясь при перебрасывании, дает волну. Некоторые рыболовы нарочно заблаговременно расчищают прогалинки в траве. Забрасывают кузнеца всегда почта поперек течения, но на слабом течении — наискось. Когда леска совсем вытянется, ее перебрасывают илй предварительно (в тихой воде) несколько раз подтаскивают к себе толчками и снова отпускают. Язь иногда охотнее берет кузнеца поверху, даже иногда хватает его прежде, чем он успеет коснуться воды, но в большинстве случаев хватает насадку под водою, почему необходимо, чтобы она тонула, хотя и медленно. Бескрылые кузнечики мясистее и тяжелее (и непрочнее на крючке) крылатых, а потому на них часто ловят без грузильца. Кстати скажу, что у нас изредка ловят на кузнеца и на простую донную.

Подсекают при ловле «брандахлыстом» на слабом течении всегда, как только зашевелится леска: когда язь потащит леску, то большею частью бывает уже поздно. На течении поклевку слышно очень ясно, но вообще язь берет кузнеца под водою тихо, не торопясь, губами, а не всем ртом; напротив, поверху, когда насадка еще не потонула, он хватает ее проворнее, и надо подсекать немедленно после того, как рыба сделает кружок около кузнеца. Очевидно, для подсечки на глаз, а не на ощупь надо иметь острое зрение, при естественном и искусственном освещении, т. е. лунном или электрическом, и необходимо, чтобы леска была непременно белого волоса. Пойманный язь вдет ходко и оказывает почему-то менее сопротивления, чем пойманный на донную. Вываживают и вытаскивают его обыкновенным порядком — при ужении на лодке чаще с сачком, но при ловле в забродку или тащат пойманную рыбу волоком на берег, или же, утомив ее, берут за леску и, подтащив рыбу к себе, схватывают ее под жабры указательным и средним пальцами правой руки, пропуская эта пальцы по леске. Более крупную рыбу берут обеими руками, взяв предварительно леску в зубы или зажав ее коленями. Наконец, очень большую рыбу (б. ч. голавлей и шерешперов) подводят к нотам и, зажав между коленями, хватают руками и выносят на берег. Любители ловли в забродку редко берут с собой корзинку, так как она только мешает, и рыбу чаще сажают на кукан.

Ужение «брандахлыстом» годами, при большом выходе подъязка, бывает крайне добычливо. Нередко, при хорошем плаве, в 2–3 часа специалисты этой ловли вытаскивают по 25–30 штук, т. е. около пуда, а бывали случаи и более удачных уловов. В 1889 и 1890 годах двое известных рыболовов поймали этим способом с мая по октябрь один не менее 20, другой 25 пудов рыбы, главным образом язей.

Рыбы России. Том второй

Рис. 80. Метлица.

Рыбы России. Том второй

Рис. 81. Превращения стрекоз.

В других местностях ловят язей нахлысгом на метлицу (напр., на Шексне) во время ее падения на воду (см. «Лещ»); в конце июля и в начале августа отличной насадкой для уженья поверху на небольших реках служит молодой овес (см. «Лещ»). На Десне, по словам Вербицкого, удят много крупных язей лунными ночам а на майского жука. На некоторых небольших реках, также в проточных прудах, их ловят на мошкару (Phryganea), которая вообще может часто заменить кузнечика Мошкару эту нетрудно наловить (в июне) сачком, всего лучше с лодки. Насаживается она на маленький крючок (№ 9—10), причем лучше, если острие крючка находится в голове, а не в туловище насекомого.

В юго-западных губерниях, по-видимому, довольно распространена ходовая ловля язя нахлыстом, причем рыболов едет в челноке вниз по течению, постоянно перезакидывая длинную леску с майским жуком или кузнецом. Этот способ уженья, уже описанный выше (см. «Голавль»), по-видимому, может быть применим только на небольших реках с более или менее заросшими берегами.

В некоторых местностях средней и отчасти северной России, например во Владимирской, Петербургской, вероятно, и других губерниях, весьма успешно ловят язей нахлыстом на стрекозу, именно весною — в мае и в начале июня, до появления кузнечиков. Язи очень любят этих насекомых и часто хватают их, когда они садятся очень близко от воды, причем иногда.

Высоко выпрыгивают за ними. В Павловском посаде, на Клязьме, ужение на стрекоз (стрельцов) начинается около Николина дня, как только они начнут выходить из личинок. Стрельцов (вероятно, это тонкобрюхие, синие стрекозы) собирают по утрам, до солнца, пока еще не обсохла роса, когда только что вылупившиеся неподвижно висят на осоке у берегов, прудов и озер. Хранят их в корзинах, перекладывая травой в погребах, на снегу, где они могут лежать недели две и более. Ловят по утрам или вечером, в ясную погоду, с лодки или в забродку, на длинное гибкое удилище с крепкой шелковой (?) леской с легким грузилом. Стрелец насаживается так, чтобы крючок проходил через голову и хвост. Насадка не должна вовсе тонуть на дно, а находиться на аршин от поверхности. Берет здесь б. ч. крупный язь, и довольно верно, сразу, так что руке сообщается довольно чувствительный толчок. Ловля эта прекращается к концу мая. В Петербургской губернии (на небольших реках, а не в Неве) язей тоже ловят нахлыстом на стрекозу, чаще на т. н. шаркунов — больших толстобрюхих стрекоз. Замечательно, что, по уверению Либериха, рыба берет на пустую куколку, оставленную уже вылетевшею стрекозою, еще лучше, чем на последнюю. Насаживается здесь стрекоза так: жало втыкают в туловище под самое горло; пропускают крючок сквозь все насекомое и выводят жало, не доходя полувершка от конца хвоста. Иногда полезно бывает, для большей верности клева, обрывать длинную пару крыльев.

Рыбы России. Том второй

Рис. 82. Синяя стрекоза.

Перехожу теперь к описанию самой распространенной ловли язей нахлыстом — на кузнечика днем и поверху.

Так как это уженье вполне верховое и поэтому требует взрослых крылатых насекомых, то оно редко начинается ранее Петрова дня. Обыкновенно время ловли вполне совпадает с началом сенокоса по той причине, что косцы как бы загоняют кузнечиков, называемых также «скачками», во множестве к самым берегам, откуда они нередко попадают в воду. В небольших речках язи в сенокос всегда держатся около травянистых берегов, в особенности приглубых. Когда трава уже вся скошена и кузнечиков сильно поубавится, что бывает в середине или конце августа, язи берут их поверху довольно неохотно или вовсе не берут, так как уже редко выходят играть на поверхность. Удят обыкновенно рано утром, часов до 9—10 утра, редко около полудня, затем вечером перед закатом и до сумерек. Самый лучший клев бывает около заката. Местом ловли служат всего чаще глубокие места — ямы, в заворотах реки, недалеко от переката, мельничные омута, вообще т. н. становища, где язи живут постоянно все лето и о которых говорилось уже не раз выше.

Снасть для этой ловли должна быть очень легкая и тонкая. Некоторые рыболовы удят на кузнеца обыкновенными английскими нахлыстовыми удильниками с катушками и тончайшим шнурком (см. «Форель» и «Голавль»), но особенной необходимости в этих дорогих снарядах нет, и можно успешно заменить их цельным березовым удильником со срощенным длинным, гибким и тонким рябиновым кончиком (всего длиною до 7–8 арш.) н волосяною лескою в 4–6, редко в 8 волос, вы ал его достоинства и любительской работы. Для того чтобы она дольше держалась на воде, ее полезно натирать салом. Чем длиннее пущена леска, тем лучше, и она ни в каком случае не должна был» короче чем в 1½ раза против удильника. При неумении закидывать надо делать прививок, т. е. подвязывать начиная от верхушки особую волосяную леску, сплетенную (или скрученную) в виде постепенно утончающегося пастушьего кнута (см. «Лещ»). Крючок берут мелких номеров — 8-й, даже 10-й, при употреблении катушки, но для большого кузнеца необходимы более крупные. Предложенный бароном Черкасовым двойной крючок с задвижной проволочкой очень сложен, хотя кузнечик держится на нем очень крепко и не слетает так часто, как с обыкновенного. По моему мнению, все-таки гораздо проще наловить кузнечиков, чем заниматься приготовлением таких крючков.

Насадкой служат обыкновенные серые и зеленые кузнечики небольшой величины, но и не самые мелкие. На крупных кузнецов язи берут редко, обыкновенно лишь очень крупные, а потому ловить на них не стоит. Если же «скачков» теребит мелочь, то лучше переменить место. Добывание кузнечиков (особенно крупных) весьма хлопотливо. Всего лучше отыскивать их по нескошенным местам, среди дня и в ясную погоду, так как рано утром и в сырой пасмурный, тем более дождливый день они сидят притаившись и даже не стрекочут. Всего удобнее ловить небольшим и неглубоким сачком из марли или кисеи на длинной палке. Если они не будут помяты, то могут жить в неволе очень долго — несколько недель. Я держал их в старом, разбитом аквариуме, сверху прикрытом кисеею, причем менял через день или два траву. Для ловли их всего проще класть в большой пузырек, сколько надо; коробочки же и ящички без особых приспособлений весьма неудобны. Насаживают скачка целиком, по одному, у большого же кузнеца лучше отрывать ноги. Крючок втыкают в грудь, оставляя голову свободной, и проводят в брюхо; еще лучше, так как язь берет кузнечика с головы, крючок (мелкий), проведя наискось через грудь, выпускать сверху из правого, а не левого щитка шеи. Жало крючка нет никакой надобности прятать, и даже лучше, если оно будет торчать наружу.

Ловля производится с берега или плота, реже в забродку (так как на мелких местах язи днем не плавятся) и не с лодки, которой они боятся. Но если кто может далеко закидывать, особенно с катушкой, тот может удить и с лодки, тем более если будет стоять в более укромных местах: у тростников, камышей или кустов. На берету тоже надо пр вд ерживаться таких прикрытий. Закидывают обыкновенным способом. Скачок, особенно крылатый самец (тонкобрюхий), — очень прочная насадка, и при умении его можно перезакинуть раз десяток, прежде чем он слетит с крючка. После нескольких перебрасываний скачок начинает слегка тонуть, но это небольшая беда; впрочем, если это не желательно, его можно просушить, заставив его сделать в воздухе несколько туров. Разумеется, надо стараться бросить кузнечика в то место, где только что всплавился язь. Иногда он немедля хватает приманку, иногда же, всплавившись, проходит мимо, как бы не замечая ее, потом круто поворачивает и хватает скачка. Поклевка язя чаще всего обозначается кружочком или воронкой вокруг кузнеца, который затем исчезает. Эта рыба большею частью берет очень тихо и осторожно, губами, и нередко только пробует и выплевывает насадку. Но в жор язь берет очень верно; после исчезновения скачка слышно, как за леску точно кто трогает, затем она начинает как бы крутиться и вдет не туда, куда следует, и как будто вместе с тем зацепила за корягу. Крупный язь тащат за леску, «как малый ребенок». Подсекать всего лучше, когда леска натянется, причем подсечка не должна быть очень сильною и резкою; затем потихоньку ведут рыбу к себе. Язь, пойманный на кузнечика, странное дело, вдет очень ходко и почти не кувыркается; только мелкий — подъязок около 1½ фунта, — сопротивляется довольно бойко и может порядочно нашуметь; настоящий же язь только упирается и вдет плавно, на кругах, стараясь уйти в траву или в берег. Поймав несколько рыб или после порядочной возни надо переменить место или же перестать, пока язи снова поднимутся кверху и начнут плавиться.

В некоторых местностях играющих поверху язей весьма удачно стреляют из ружья [123]. Еще лучше стрелять с приманкой, которою может быть сначала майский жук, стрекоза, а позднее кузнец, лучше крупный, чем мелкий. Иногда бьют пулей (из монтекристо), но чаще из дробовика дробью средних номеров. Эта охота производится, главным образом, в небольших реках из-за кустов или деревьев с мая по сентябрь, всего лучше в ясные дни, утром или под вечер. Высмотрев плавающих язей, охотник осторожно бросает по тому направлению жука или другое крупное насекомое и приготовляется к выстрелу. Обыкновенно один из язей стремительно бросается на брошенную приманку, так, что высовывает голову из воды. В это мгновение охотник спускает курок, целясь в голову, б. ч. в расстоянии около 10–15 шагов. Убитый язь или всплывает брюхом вверх, или же вдет ко дну; вероятно, это зависит от того, кота захватит выстрел рыбу — тоща, когда она поднималась или когда уже опускалась, т. е. уже сжала свой плавательный пузырь. Во всяком случае необходимо иметь при себе или сачок, насаженный на длинную жердь, или острогу. Выстрел на некоторое время прекращает игру: испуганные язи уходят на дно, а потому приходится переждать несколько минут, не более получаса, или переходить на другое место поблизости. Всего лучше охотиться таким способом с помощником, который бросает приманку и вытаскивает убитых. Самая удобная стрельба по малому шуму — это стрельба из монтекристо. Чтобы жуки не улетали, необходимо надламывать им надкрылья.

Рыбы России. Том второй

Рис. 83. Котцы.

Как было указано, язь почти не имеет никакого промыслового значения, так как добывается в значительном количестве только весною, во время нереста. Это, можно сказать, чисто охотничья рыба, потому что ее выуживается больше, чем вылавлива. Притом ее удят у нас всюду, так как она имеет весьма обширное распространение, еще более обширное, чем лещ. Мясо язя довольно вкусно, но костляво; оно несколько розоватого цвета и летом, почти всюду, отзывает травою.

Добавим, что большая часть язей, ловимых рыбаками-промышленниками, попадает весною в верши, морды, также в фитили (вятели, крылены) [124]. Местами, в озерах, много язей заходят в так называемые котцы (рис. 83), представляющие лабиринт из дранок, где зашедшая рыба не может повернуться и выйти обратно. Котцы, подобно мережке, также основаны на том, что рыба почти не имеет «заднего хода». Они употребляются, главным образом, для ловли линей, щук и карасей, для которых этот лабиринт делается у самого берега в перпендикулярном к нему направлении. Язи попадают в котцы, если они загораживают какой-нибудь проток.

Интересно было бы знать, какая рыба, похожая на язя, под названием катуна встречается в р. Воронеже. Голова у нее, по описанию, как у язя, туловище шире, перья сизые; редко бывает более 4 фунтов. Может быть, это Abramidopsis.

УКЛЕЙКА.

Albumus lucidus [125]. Во многих местностях — уклея, уклейка, местами (Тверь, Серпухов и пр.) — верховодка, верхоплавка, верховка, но название это, собственно говоря, принадлежит еще более мелкой рыбке — Leucaspius delineatus (см. д.); в Яросл. губ. — баклейка; во Вла-дим. губ. — баклея; в Казанск. и Ни же гор. губ. — башклейка, а также (по Варпаховскому) — синявка, синька, обманщица (?!), табачница, син-тяпа; в бассейне Свияги — сентя, синтя, сентявка, синявка, сентяга; в Сарат. губ. — баклешка; на Каме — шаклейка и (неправильно) вандыш; в Вятке — шаклея, шклея; в Уфимск. губ. — бакла, баклея: в Оренбургск. губ. — синтявка, белоглазка; в Оренбурге — сига: на р. Урале — конюх, гармак; в Астрахани — дергунец; местами на Верхней Волге и по р. Ловати крупная — селява; на Оке (и в Твери) — сик-ла; в Пензенск. и Ковенск. губ. — калинка; в Самаре — чебанчик. В Малороссии — себель (тоже на Десне), сибелик, сибиль; но Бугу и Днестру местами — швия; на Днепре местами (большие) неправильно — селедка и (маленькие) оселедчики. В Олонсцк. губ. — салага, салагушка. В Литве — аукшле. В Польше — уклей. Финск. — салакко, салкко; эст. — виддикит-кала, валге-кала, майлин; у ижоров — уклекка; ка-рельск. — шелакка; латышек. — майле, вике. Татарск. — башклей и (в басс. р. Свияги) — альдока; черсмисск. — муляшка (?); чув. на р. Цивиль — шиучи; вог. — станки.

Рыбы России. Том второй

Рис. 84. Уклейка.

Это, бесспорно, одна из самых обыкновенных и многочисленных наших рыб, почему, несмотря на свою незначительную величину, она пользуется всеобщею известностью. Большею частью уклейка имеет в длину около 6 дюйм., в редких случаях достигает более четверти аршина, и от всех других сродных с нею рыб легко отличается своим удлиненным, узким, сильно сжатым телом, сильно завороченною кверху нижнею челюстью и большим числом ветвистых лучей (16–20) в заднепроходном плавнике.

Вообще уклейка служит главным представителем особого рода уклеек, к которому в России относятся еще три-четыре вида небольших рыб, из числа коих только одна шемая пользуется некоторым промышленным значением. Род этот характеризуется длинным, очень сжатым телом, острым ребром на брюхе, между заднепроходным и брюшными плавниками; верхняя челюсть у них содержит выемку, в которую входит кончик удлиненной и завороченной кверху нижней челюсти; глоточных зубов с каждой стороны по семи; они расположены в два рода (5 / 2), и венчик их сплющен, слегка зазубрен и на вершине загнут крючком.

Уклейка очень красива, особенно когда поворачивается на солнце и сверкает своею серебристою чешуею. Спина у нее серовато-голубая с зеленым отливом; бока и брюхо серебристо-белые с сильным блеском; верхние и нижние плавники серые, только последние при основании желтоваты; глаза серебристые. Чешуя отливает сильным серебристым металлическим цветом, отличается своею нежностью и так слабо сидит на теле, что слетает при малейшем прикосновении или прилипает к рукам. Рыба эта представляет, однако, множество видоизменений, которые отличаются между собою незначительными уклонениями в относительных размерах тела, более или менее косым ртом, более или менее тупым носом, даже числом глоточных зубов, которых иногда бывает по 6 (4 / 2); в Нарове, например, встречается вариетет уклейки с более коротким и тупым носом, нежели у обыкновенной формы, и с полосою свинцового цвета, которая тянется с боков от верхнего угла жаберного отверстия к середине основания хвостового плавника.

В оз. Ильмене недавно найдена также широкая разновидность уклейки с резко заметными черными точками, расположенными над боковой линией в виде полосы. Кроме того, уклейки многих проточных и иловатых прудов под Москвой (Кузьминки, Люблино, Царицыно) резко отличаются от речной (москворецкой, клязьминской) своею шириною, толщиною в спине, малозаметным ребром на брюхе, сравнительно крепкой (не-спадающей; и толстой чешуей, а также и своими привычками. Может быть, эта разновидность уклеек тождественна с уклейками прудов р. Свияги, о которых упоминает г. Рузский.

Распространение обыкновенной уклейки гораздо обширнее распространения других видов того же рода Alburnus. Она встречается почти во всей Европе, за исключением самых южных стран; в России доходит до Архангельска, в Финляндии — до 65° с. ш. Кроме того, она водится также в Крыму и на Кавказе, но в Сибири и Туркестанском крае заменяется другими, родственными ей видами. На восточном склоне Урала, в Пермской губ., напр., в Каслинской даче (озера Иткуль), она попадается как величайшая редкость и перешла через Уральский хребет, через болота на самом перевале, из которых вытекают речки двух различных бассейнов — Волжского и Обского.

Рыбы России. Том второй

Рис. 85. Глоточные зубы уклейки.

Уклейка живет решительно во всех как самых больших реках, так и самых небольших речках, почти ручьях: ее можно встретить как в истоках, так и низовьях, напр. Волги, Днепра и пр. Кроме того, она очень часто встречается тоже в очень большом количестве в проточных и заливных озерах, в проточных прудах с чистою и светлою водою и песчаным дном. Обыкновенно она выбирает тихую и довольно глубокую воду, реже живет в быстрых местах реки, а на мелких перекатах замечается очень редко. Очень любит она держаться у свай, мостов, плотов и купален, а в городах особенно многочисленна бывает около сточных труб, приносящих различные нечистоты, даже краска В прудах и речках с берегами, поросшими деревьями, уклейки охотно плавают под нависшими ветвями, но в травах почти никогда не встречаются, кроме молодых селетков и годовалых, которые часто встречаются в сообществе верховок. Последнее наблюдение, впрочем, относится к прудовой уклейке. Начиная со вскрытая реки до поздней осени, когда уходит на глубину и скрывается в глубоких ямах, эта рыба всюду замечается в огромном количестве, тем более что она более других держится на виду. Без всякого сомнения, каждому не раз приходилось наблюдать, как стаи уклеек проворно мелькают в воде, то сверкая своей яркой серебристой чешуей, то синея своими темными спинками. Обыкновенно она держится на глубине не более аршина, в ясную же погоду плавает в самых верхних слоях воды и беспрестанно выскакивает, гоняясь за насекомыми, падающими в воду, даже близко летающими над ее поверхностью. Иногда вдруг все стая стремительно выскакивает из воды и рассыпается дождем во все стороны — это явный признак, что появилась хищная щука, окунь или жерех, который в особенности любит лакомиться уклейками.

Вообще это чрезвычайно живая и проворная рыбка. Уклейка находится в беспрестанном движении, и кажется, ни на одну минуту не остается в покое. Она очень прожорлива и потому постоянно, с утра до вечера, даже ночью, занята добыванием пищи и бросается за всякой упавшей или мимо плывущей крупинкой. Главная пища ее, впрочем, состоит из насекомых, особенно мух и перепончатокрылых. После заката солнца, когда тучи комаров и мошек толкутся над самой водой, часто можно видеть, как уклейки, стаями плавающие у поверхности, одна за другой выпрыгивают из воды; вероятно, этот маневр косвенным образом имеет целью ловлю этих насекомых: обрызганные комары или мошки падают в воду и делаются добычею рыбы. По этой причине уклейка всего более выпрыгивает и плавится по утрам, вечерам, перед грозой или дождем, когда насекомые от сырости летают ближе к поверхности воды. Обыкновенно уклейка плавает некоторое время то в одну, то в другую сторону, потом вдруг перевертывается на бок, сгибается, ударяет по воде хвостиком, отчего вспрыгивает над поверхностью, описывает в воздухе полукруг и с брызгами падает обратно в воду. Кроме того, уклейка нередко кормится и самыми молоденькими рыбками других видов, особенно плотвы, также икрой [126]и потому должна быть причислена к вредным рыбам, тем более что от нее очень мало толку: она имеет некоторое значение только в самых верховьях больших рек и в незначительных реках, где мало другой, более ценной, рыбы. Впрочем, она едва ли не чаще других достается в пищу хищным рыбам, а чайки, крачки, гагары и прочие водяные птицы почти исключительно кормятся уклейкой, которая чаще всех держится на поверхности. Отсюда, конечно, и произошли названия ее верховка, верховодка — названия, которые, собственно, принадлежат другой, еще меньшей рыбке, называемой также овсянкой (Leucaspius). Самое же название уклейки, хотя и может быть произведено от клейкой чешуи этой рыбы, вероятно, имеет финское или татарское происхождение.

Несмотря на преследование рыб и птиц, частью и человека, уклейка всюду водится во множестве, особенно в верхних течениях рек и небольших реках. Она размножается очень быстро и мечет свою очень мелкую и многочисленную икру с двухлетнего возраста. Нерест ее начинается довольно поздно — на юге в начале мая, а на севере — в конце этого месяца, даже в июне, и продолжается почти целый месяц. По замечанию осташковских рыбаков, из которых многие, подобно большинству (?) верховых рыбаков, занимаются специально ловлею этой рыбы, уклейки нерестятся в первый раз, когда колосится рожь, во второй (в 3-й) — когда закладывается в ней зерно, а в третий (во второй) — когда она начинает цвести (Кесслер). О. Е. Гримм также передает, со слов рыбаков Никольского рыборазводного завода (Валдайск. у. Новгородской губ.), что уклейка мечет икру в три приема. В первый раз — после плотвы, когда цветет черемуха, во второй раз — когда колосится рожь и в третий раз — когда наливается. По мнению этих рыбаков, вполне вероятно, что в эти три раза нерестуют не одни и те же, а различные особи, быть может, разных возрастов.

Мне лично приходилось много лет наблюдать нерест в подмосковных прудах уклейки, и относительно ее я могу сказать, что нерест ее продолжается иногда от середины мая почти до Петрова дня с весьма значительными, одно- и двухнедельными перерывами. При хорошей погоде в мае и начале июня вся уклейка выметывает икру очень дружно, в два приема — до 10 июня, сначала крупные особи (иногда в первой половине мая), затем, примерно через 2 недели, — мелкая (трехлетка и, может быть, и двухлетки); при периодических холодах нерест затягивается почти до Петрова дня и производится в 5–6 приемов, причем, несомненно, что одни и те же особи выметывают икру не всю сразу. Происходит это явление потому, что для нереста уклейки требуется известная, довольно высокая температура воды (14–15°), ясная погода и 3–4 дневный срок; если же наступит ненастье или холод, то нерест прекращается и возобновляется, только когда снова наступит хорошая погода Замечание это может быть отнесено и ко многим другим рыбам. Вообще, при продолжительной теплой погоде рыба нерестится дружно, хотя, несомненно, не вся фазу, а по возрастам (в 2–3 приема); наоборот, при часто повторяющихся ненастьи и холодах рыба выметывает икру не фазу, а в несколько приемов.

Что касается места нерестования, то уклейка мечет икру всегда в тихой и неглубокой воде, на траве, хворосте, реже в камнях.

В реках уклейка, по-видимому, прилепляет свои яички в травах заводей, изредка выметывает икру прямо на песок (тоже в тихих заводях); в озерах Новгородской губ., со слов рыбака (передаваемых Гриммом), «нарост» происходит в камных, по кряжам и в траве, по лукам, где «сплавина» по воде, т. е. где трава лежит на дне. Икра ее будто бы ложится слоем до 1 вершка, так что «ребятишки собирают ее в торбочки для рыбников» (пирогов).

По моим наблюдениям, прудовая уклейка нерестится в траве у самых берегов, на солнечной стороне, предпочитает плавуны или трясины, заросшие папоротником, к подводным мочкам которых и прилепляет свои мелкие, беловатые икринки, которые немного мельче, чем у плотвы. Реже выметывает гона икру на мелкие корни прибрежных деревьев, которые составляют здесь любимое место нереста плотвы. Самый процесс икрометания совершается в ясные солнечные дни, когда уже совсем обогреет, в полном разгаре бывает около полудня и прекращается задолго до заката солнца, до следующего утра. Продолжается он, как сказано выше, 3–4 дня; сначала нерестится самая крупная уклейка (5-летняя и старше, до 4 вершков длины), которая начинает обыкновенно тереться, когда кончает нерест мелкая плотва. При этом все нерестующие особи ходят огромными узкими вереницами вдоль берега, взад и вперед, не выпрыгивая из воды, — это только готовящиеся к нересту рыбы; совсем готовые к этому акту уклейки уходят или под берег, в мочки корней папоротника (Polystictun Thelypteris), отличающиеся своею густотою или в вырезы плавучего берега, причем происходит сильная возня и плеск. В это время уклейка, обыкновенно шустрая и осторожная, становится очень смелой, и не только наметкой, но простым сачком можно ловить ее (с берега или с лодки) десятками, не сходя с места. Прыгая в густой траве и стараясь забраться в самую гущу корней, нерестующие уклейки часто погибают, так как в первом случае попадают в траву вне воды, а во втором — вязнут и не могут высвободиться. По окончании нереста все мочки папоротников, растущих на краю плавучего берега, оказываются унизанными прилипшею к ним, уже оплодотворенною икрою, и я сильно сомневаюсь, чтобы уклейка нормально выметывала икру слоем в вершок; по всей вероятности, это бывает в том случае, когда уклейка нерестится на песке и когда значительная часть икринок, как оплодотворенных, но б. ч. неоплодотворенных, сбивается волнением, образуя таким образом целый слой [127]. По моим наблюдениям над прудовой уклейкой, икра ее (в прудах) всего более истребляется красноперкой, которая в большом количестве встречается в это время между вереницами уклеек. Кроме того, последние подвергаются нападению небольших щук, преимущественно 2—3-летних.

Молодые рыбки выклевываются через 7–8 дней, сообразно погоде, и в первые дни не выходят из корней; затем они держатся около берегов, между водяными растениями, близ поверхности воды, нередко в сообществе прошлогодних и нынешних верховок, от которых (и от других прудовых рыб) легко отличаются продолговатостью и темным (синеватым) цветом туловища. Растут уклейки быстро и через год сравниваются с плотвою и красноперкою однолеткою, достигая длины (от носа до конца хвоста) до 2½ дюймов, а в реках (напр., в Москве-реке) — до 2 вершков. 2-летняя уклейка бывает величиною около 4 дюймов (в Москве-реке около 3 вершков) и уже способна к размножению, только нерест ее совершается очень поздно — около средины июня и позднее.

За исключением верховьев больших рек, также небольших речек, почти нигде не занимаются уженьем, тем более ловлею этой рыбы сетями: уклейка слишком мала и незначительна и не заслуживает внимания при другой, более крупной и ценной рыбе. Весною, в полую воду, ее ловят наметкою [128]; осенью, в конце августа и начале сентября, на Верхней Волге ловят частыми плавными сетями, называемыми уклейницами: при удаче иногда зараз попадает по два-три пуда этой рыбы, так что вся сеть серебрится от уклеек. Бывает, впрочем, и так, что уклейками, как рыбами верхоплавными, унизывается только верхняя часть сети, а в нижнюю часть ее попадают пескари, ерши и мелкие окуньки. Впрочем, подобным способом, едва ли не в большем количестве, можно ловить уклеек и в конце весны, во время ее нереста. С этой целью замечают днем, где нерестится уклея, и ночью ставят с лодки перпендикулярно к берегу тонкую и довольно частую сеть (ячеи не более полувершка) аршин двадцать длиною, а шириною в аршин с поплавками и легкими грузилами, чтобы она не тонула. Затем лодку и сеть пускают по течению иногда на версту и более, иногда вынимая попавшуюся рыбу тысячами. В стоячей же или медленно текущей воде эту сеть надо завозить и вытаскивать каждый раз на берег. Также точно, но с меньшим конечно успехом можно ловить и днем во время нереста. Местами тоже ставят для ловли уклеек большие сачки, а для приманки привязывают на дно их т. н. дуранду, т. е. льняную избоину. В Мологе (Яросл. губ.) фунт уклеек стоит от 2–4 копеек, смотря по более или менее обильному лову. В Псковской губ. местные жители солят их, а из внутренностей вытапливают белый прозрачный жир, который очень хорошо горит.

Уженье уклеек начинается вскоре по слитии полой воды — большею частью с средины мая (Москва), обыкновенно на комнатную муху; кроме того, они хорошо берут на метлу (поденку), особенно во время падения ее в воду, и на муравьиные яйца. Муха насаживается всегда с головы; леса делается в два волоска, б. ч. без поплавка и грузила, длиною в 6 аршин, и на конце ее привязывается самый маленький крючок (№ 10–13); удильник выбирают длинный, гибкий, так как он всего чувствительнее для подсечки.

Во Франции, где ловля и даже уженье уклейки составляют довольно значительный промысел, уклейку удят обыкновенно на легкие удочки и тонкие лески, к которым привязаны 3–4 и более самых мелких крючков на расстоянии 20–30 см один от другого и на коротеньких поводках, чтобы не путались. Удят с поплавком и без него, с легким грузильцем и без грузила, смотря по обстоятельствам, поверху и в полводы. Насадкою служит там почти исключительно опарыш (подпарыш — личинка мясной мухи), причем от времени до времени бросают по нескольку опарышей для прикормки. Очень хорошо местами берут уклейки на муху поверху. Остроумные французы, чтобы не возиться с ловлею мух, пришивают к левому обшлагу свежеснятую шкурку или замшу, пропитанную кровью, привлекающею мух. Хорошею прикормкою считается там же давленая конопля, но в особенности отруби, смоченные бычачьей кровью. Последнюю прикормку обыкновенно опускают в воду заблаговременно, в корзинке или частой сетке. Употребление прикормки для ловли уклейки весьма рационально, так как только при этом условии можно поймать ее в большом количестве. В прудах я с большим успехом ловил уклеек на маленькие шарики смятого черного и белого хлеба, а также на распаренные зерна ржи, но в реках на эти насадки уклейка берет довольно редко.

У нас, в России, уженьем уклейки занимаются немногие (преимущественно юные) рыболовы, за недостатком другой рыбы; большею частью она ловится попутно, вместе с ельцом, уженье которого и у нас, под Москвой, имеет многих любителей. Во всяком случае, ловля уклейки и труднее, и занимательнее ловли мелкой плотвы, хотя бы и вдвое большего роста. Как справедливо замечает барон Черкасов, хотя и, видимо, недолюбливающий уклейку, эта рыбка имеет для начинающих рыболовов воспитательное значение, так как приучает их к быстрой и легкой подсечке; уклейка берет с разбега и если не подсечена немедленно, то сшибает насадку, а так как она имеет слабые губы, то при обычном маневре неопытных удильщиков — вытаскивать пойманную рыбу через голову — она редко будет доставаться ему в добычу, пока он не утратит этой скверной привычки. Вероятно, всем рыболовам не раз приходилось выуживать «курносых» уклеек, плотиц и красноперок, у которых верхняя губа была оторвана.

Всего лучше ловить уклеек с моста, плотов или обрывистого берега, вообще на глубоких местах, и пускать насадку как можно мельче, соображаясь, впрочем, со временем года, дня и состоянием погоды. Клев уклейки быстр и крайне неверен, почему и удобнее удить ее с навеса; она налетает с разбега и сразу утаскивает поплавок в сторону, иногда совсем погружая его. Подсекать надо как можно проворнее, однако не сильно; всего лучше только подать вперед удилище и, если рыба не попалась, не вынимать лесы из воды. При некоторой сноровке можно поймать огромное количество уклеек, потому что они берут беспрестанно; впрочем, выудив несколько десятков, лучше перейти на другое место. На червяка они тоже клюют довольно хорошо, но тогда уже несравненно чаще срываются. Где их очень много, там они при ловле других рыб надоедают еще более плотвы: едва закинешь удочку в воду, как они стремглав бросаются на наживу и щиплют, треплют ее до тех пор, пока она не опустится почти на самое дно.

Позднею осенью, после сильных морозов, уклейка укрывается в глубоких ямах с песчаным дном и начинает брать только со дна; в это время она ловится едва ли не в большем количестве, чем в конце весны. Москворецкие рыболовы ловят ее в сентябре и октябре в большом количестве на красного червячка — мотыля, пуская б. ч. насадку в полводы.

В свою очередь, уклейка составляет отличную приманку для хищных рыб, особенно жерехов и лососей (иногда даже в соленом виде, как, напр., в Финляндии), так как издали заметна своей сверкающей белизной, но, вынутая из воды хотя бы и на самое короткое время, к сожалению, очень быстро снёт, особенно насаженная обыкновенным образом — за спинку; поэтому лучше всего продевать ей крючок через рот в ноздрю, не прокалывая рта. Следует заметить, что прудовая уклейка очень мало уступает как живец плотве и вообще далеко не так хлипка, как речная.

Уклейки принадлежат к самым малоценным рыбам и употребляются в пищу только простонародьем, и то в случае недостатка в другой, лучшей рыбе. Они очень сухи и потому почти вовсе не годятся для ухи, но, изжаренные в сметане и высушенные, еще лучше прокопченные, как сельдь, довольно вкусны. Всего более потребляется уклейка в Малороссии, верховых волжских губерниях, но промышленное значение ее самое ничтожное.

Во Франции и на Рейне уклейка служит, однако, предметом довольно значительного промысла. Из чешуи ее добывается так называемая жемчужная, или восточная, эссенция (Essence d'Orient), которая употребляется на подкраску поддельного жемчуга. Приготовление рыбьей чешуи с этой целью было известно китайцам, но в Европе жемчужная эссенция была открыта французским монахом Жакеном (Jacquin) в 18-м столетии. В настоящее время она приготовляется следующим образом. Соскобленную (тупым ножом) чешую кладут в воду и мешают до тех пор, пока на чешуях вовсе не останется серебристой плевы, которая отделяется в виде небольших кристаллических пластинок и падает на дно; все чешуйки вынимают, воду сливают, и на дне сосуда остаются эти кристаллы, смешанные с небольшим количеством воды, как бы голубовато-серебристая жидкость, которая и составляет восточную эссенцию. Жидкость эта очищается от всех органических примесей, и в нее прибавляют (для связи) немного рыбьего клея. Затем делают маленькие стеклянные шарики, б. ч. синеватого цвета, и в отверстие каждого осторожно через тонкую трубочку впускают каплю эссенции, шарик несколько раз встряхивают, в него для крепости вливают воску, и жемчуг готов.

Приготовление искусственного жемчуга достигло такой высокой степени совершенства, что его весьма трудно отличить от настоящего. В Париже находятся целые фабрики, которые приготовляют его ежегодно на миллион франков: добыванием чешуи занято очень много рук, и многие рыбаки во Франции и на Рейне кормятся исключительно ловлею уклеек, как сетью, так и удочкой. Обыкновенно на один фунт чешуи стоимостью в 10–12 франков требуется около четырех тысяч уклеек, а из фунта чешуи выходит только ¼ фунта эссенции. Нет никакого сомнения, что этот промысел легко может быть введен и у нас и доставил бы более значительные выгоды, чем одна ловля уклеек, которою мало кто и занимается. Выгоды тут тем более верны, что рыба, очищенная от чешуи, могла бы также приготовляться впрок вялением и копчением. От вылова же этой не только почти бесполезной, но даже очень вредной рыбы, надо полагать, увеличилось бы количество другой, более ценной рыбы.

БЫСТРЯНКА.

Alburnus bipunctatus [129]. В Малороссии — быстрянка, быстряночка; в Могилеве и Ямполе — писарка, писарь; на Днестре — сухоребрица; на р. Уче и Припяти — цыгирь; местами — широкая верховодка; В Белоруссии — ушвийка; в Казанской губ. — пеструшка; в Польше — суро-вятка, пстрзега, вздрега, вирховодка, вирховка, швия, пиекиельница (Alb. dolabratus— паельчик); у зстов — рёадивикитт.

Рыбы России. Том второй

Рис. 86. Быстрянка.

Эта мало известная у нас рыбка представляет большое сходство с обыкновенной уклейкой, но с первого взгляда отличается от нее двумя темными полосками, идущими вдоль середины тела, по бокам т. н. боковой линии, и тем, что заметно шире и горбатее ее. Эта черноватая полоска начинается от глаз и, при внимательном рассматривании, оказывается состоящею из отдельных продолговатых пятнышек и к хвосту постепенно становится менее приметною. Черные пятнышки, но уже неправильно расположенные, замечаются также там и сям над боковой лини-ею, а иногда и под ней; пятна эти имеют треугольную форму и состоят из сближенных между собою черных точек, занимающих основание отдельных чешуй. Кроме того, у верховки голова толще, чем у уклейки, нижняя челюсть не выдается над верхней, как у последней, спинной плавник лежит ближе к голове, и число глоточных зубов у нее менее (именно 2.5/4.2 или 2.4/4.2.).

Быстрянка очень небольшая рыбка и редко достигает величины более 4 дюймов, но очень красива. Спина у нее буровато-зеленая, а по обеим сторонам ее тянется вышеупомянутая, более или менее ясная темная полоска, которая резко разграничивается от серебристо-белого брюха; спинной и хвостовой плавники зеленовато-серые, а все нижние плавники сероватые, у основания изжелта. Перед нерестом цвета ее и широкая полоса становятся гораздо ярче; последняя принимает синеватый или фиолетовый отлив, а нижние плавники становятся у основания оранжевыми, даже красноватыми. В это время, именно в мае или начале июня, быстрянку очень трудно смешать с другими рыбами.

Рыбы России. Том второй

Рис. 87. Горная быстрянка.

Распространение этого вида еще мало известно. Быстрянка водится во всей Франции, Бельгии, Англии, Германии, в южной, западной, частью средней России, но ее, кажется, вовсе нет в Швеции, Финляндии и в наших северных и восточных (?) губерниях. В России она чаще всего встречается в Малороссии и Польше; кроме того, водится также в Лифляндии, но в Петербургской губ. не была замечена. Изредка быстрянка попадается и под Москвой (Москва-река), а в последнее время она была найдена в Казанской губ. (в Шешме, притоке Камы). Очень может быть, что во многих местностях ее смешивают с уклейкой, с которой она представляет большое сходство как в величине, так и образе жизни. Быстрянка, однако, все-таки, как это показывает ее название, придерживается более быстрой воды и реже уклейки встречается в озерах и прудах. Она держится постоянно на поверхности и по быстроте движений даже превосходит уклейку. Образ жизни и пища ее почти одинаковы с последней. Мечет она на камнях, в быстрине; яички ее весьма многочисленны, очень мелки и весят почти столько же, сколько и сама рыба. Ловят ее таким же образом, как и уклейку.

Очень близок к быстрянке другой вид уклейки — горная быстрянка — Albumus fasciatus [130], найденная в горных речках Крымского полуострова, западного Кавказа, а в последнее время и в Туркестанском крае (в некоторых притоках Зеравшана). Она отличается, однако, еще более широким туловищем, более закругленным спинным плавником и меньшим количеством лучей в заднепроходном плавнике (3 / 11–14, а у Alb. bipunctatus 3 / 15—1); кроме того, у горной быстрянки бока туловища выше и ниже боковой линии гораздо более испещрены черноватыми пятнышками. Очень может быть, однако, что это только горная форма обыкновенной быстрянки и что последняя произошла от нее. Во всяком случае, обе быстрянки по форме тела и числу глоточных зубов составляют как бы переход от уклейки к лещам или густерам.

ШЕМАЯ.

Alburnus clupeoides [131]. По берегам Черного и Азовского морей — шемая, шамая, шамайка, селява; в Новочеркасске — салпа; в Крыму — скабрия (?), по Днепру — синец, в отличие от обыкновенного — под-крыжный (подледный); на Тереке — жирная рыба, копченая — кизлярская селедка. Калм. — гангун, тангур.

Рыбы России. Том второй

Рис. 88. Шемая.

Хотя, конечно, весьма немногие видели шемаю живою, она, без сомнения, хорошо известна всем и каждому по вкусу и нежности своего жирного мяса. Это, бесспорно, одна из самых ценных рыб семейства карповых, и недаром в Персии она называется шах-маге (т. е. царская рыба), откуда и произошло ее русское название. Не всякий видевший ее только копченою поверит, что шемая относится к одному роду с уклейкой и даже представляет очень большое сходство с этой пренебрегаемой рыбой.

Шемая, впрочем, значительно крупнее уклейки. Она нередко бывает от 10 и даже 13 дюймов длиною и достигает весу до 2 фунтов, так что уже легко отличается от нее по одной величине. Затем туловище у нее заметно продолговатое, чешуя относительно мельче (у уклейки по боковой линии насчитывается 46–50, у шемаи — 63–70 чешуй, а в вертикальном ряду 14–16, у уклейки 12–13 чешуй); заднепроходный плавник лежит у шемаи более позади спинного. Кроме того, нижняя челюсть ее на вершине утолщена и значительно выдается перед верхнею. Голова и спина у нее темные с синеватым отливом; бока и брюхо серебристо-белые; все плавники сероватые, прозрачные, спинной и хвостовой с черноватой каймой; глаза серебристые с черной точкой в верхней половине.

Распространение этой рыбы довольно ограничено. Она встречается исключительно в реках, принадлежащих к бассейну Черного, Каспийского и Азовского морей, и то далеко не во всех, и не подымается очень высоко; в последнее время была найдена также в Туркестанском крае, именно в Аральском море (в большем количестве), в Акдарье и Дурманкуле. В наибольшем количестве шемая водится в Азовском и Каспийском морях, где, однако, придерживается более южных частей; поэтому она входит из Азовского моря исключительно в Кубань, а в Дону встречается редко, хотя во время половодья заходит иногда в Донец до Изюма; в Каспии она живет преимущественно у устьев Терека, Куры и персидских рек, а в Волге попадается случайно и только в устьях последней, у Астрахани [132]; в Урале она уже вовсе неизвестна. В Черном море шемая далеко не так многочисленна, но заходит отсюда как в Днепр, Буг и Днестр, так и речки Крымского полуострова (Салгир); в Днепре она, впрочем, не встречается или очень редко, выше порогов. В остальных странах Европы шемая известна только в Дунае, где принадлежит к очень редким рыбам, но, странное дело, она весьма многочисленна в некоторых озерах Баварии [133], между тем как у нас в России никогда не встречается даже и в заливных озерах. Во Франции, Англии, Пруссии, а также Италии и Испании шемая совершенно неизвестна. Вероятно, ее также нет и в Сибири, хотя Паллас и свидетельствует, что она была получена им из Даурии.

Образ жизни этой рыбы весьма мало известен. У нас она большую часть года живет в море [134]и в реки входит только для метания икры, иногда, впрочем, задолго до нереста. В Куру и Терек она вдет в октябре и ноябре, но, быть может, этот осенний ход ее имеет целью, подобно тому как это замечается у других рыб, зимовку в реках, а весенний ход начинается независимо от первого: в Дон и Днепр она действительно входит только очень раннею весною, нередко до вскрытия реки. Шемая (вернее, вариетет ее), живущая в озерах Баварии, сколько известно, любит чистую, холодную воду с каменистым дном и держится там преимущественно в горных озерах и реках. Что шемая действительно любит быстрое течение, доказывается тем, что она не входит в Волгу, в Урал, весьма малочисленна в Дону, редка в Днепре, чаще встречается в крымских речках, а в Кубани, Тереке, Куре и многих персидских реках ловится в большом количестве.

По Геккелю, шемая, называемая в Мюнхене по времени нереста майским сигом, часто долгое время стоит неподвижно против течения, подобно форели, и вдруг стремглав бросается вперед; икру мечет в мае на незначительной глубине и на камнях, собирается здесь большими стаями, становится тесно друг от друга головами вниз и при помощи быстрых движений хвоста освобождается от икры и молоки. Как только первая стая окончит нерест и удалится, приходит другая, а затем часто и третья. По всей вероятности, каждая из этих стай состоит из рыб одного возраста. У нас в Днепре шемая нерестится в одно время с таранью (черноморская плотва, см. выше) — в начале апреля, даже в конце марта; по раннему ходу своему она называется там, в отличие от обыкновенного синца, который вдет в реку гораздо позже, подкрыжным, т. е. подледным синцом. В Дону шемая трется также вскоре после вскрытия. Сколько известно, в реки она входит у нас небольшими стаями.

Промысел шемаи довольно значителен, и она даже на месте ценится очень высоко — около 5–6 копеек за штуку. Главный лов производится в Азовском море и Кубани; здесь ее добывается около 2 миллионов штук, т. е. до 40–50 тысяч пудов. Менее значителен улов ее в Каспийском море, где она всего многочисленнее в Тереке и у его устьев: зимою это самая обыкновенная рыба в этой реке. Всего же добывается шемаи, вероятно, не менее 3 миллионов штук. В море ее обыкновенно ловят летом, а в реках — весною, иногда также и осенью. Рыба эта редко подымается очень высоко. Мы уже видели, что она не встречается выше Днепровских порогов; в Тереке она доходит до Моздока, редко до Екатеринограда. В свежем виде шемая мало употребляется в пищу: по нежности своего мяса, которое действительно во многом напоминает сига, и большому количеству жира она очень скоро портится, особенно летом, и потому сейчас же солится, а затем еще прокапчивается или вялится. Тысяча соленой стоит на месте от 15 до 30 рублей; хорошая копченая шемая ценится очень дорого гастрономами. Шемая Аральского моря значительно суше Кубанской [135].

К роду уклеек [136]относятся еще несколько небольших рыб, которые встречаются в Крьшу и Туркестанском крае, но еще мало известны. Сюда принадлежат т. н. Alburnus tauricus и Albumus iblioides. Первая, как показывает самое название, водится в некоторых речках Крымского полуострова, где была найдена нашим известным специалистом по рыбам проф. Кесслером. Есть основания предполагать, что крымская уклейка не составляет особого вида, а есть помесь обыкновенной уклейки с красноперкой, или, вернее, голавлем, — помесь, которая в Западной Европе носит название Albumus dolabralus. На это указывает как небольшое количество лучей в заднепроходном плавнике (3 / 10–11), его положение далеко позади спинного, выпуклость его краев, так и повсеместная редкость этой рыбы. По глоточным зубам, форме головы и нижней челюсти, которая немного выдается перед верхней, рыба эта скорее относится к роду уклеек. Чешуя ее тоже весьма сходна с чешуею последних, с тою разницею, что она имеет у ней гораздо более явственное лучистое строение.

Другой вид — Alburnus iblioides, найденный недавно в Туркестане (в Яны-Кургане), — отличается весьма удлиненным телом, мелкою чешуею (73 VII/VI 78) и относится к группе мелкочешуйчатых уклеек, которых довольно значительное число встречается в горных реках и речках Западной Персии. Величина ее почти одинакова с уклейкой.

Рыбы России. Том второй

Рис. 89. Acanthobzama Kuschakewitschi.

Довольно близок к роду уклеек еще один туркестанский вид — Acanthobzama Kuschakewitschi, найденный известным натуралистом полковником Кушакевичем в окрестностях Ходжента и принадлежащий, собственно, к другому роду. Эта рыба отличается от уклеек складом головы и огромным, очень толстым костяным лучом в спинном плавнике. Рыло у нее толстое и тупое, и нос выдается перед нижнею челюстью; от затылка до спинного плавника спинной хребет сильно сплющен с боков и выдается наподобие гребня; такой же гребень замечается на брюхе от брюшного до заднепроходного плавника; чешуя довольно крупная (53*(VII–IX)/V*55) и глоточных зубов по 5 с каждой стороны и в одном ряду. Величина ее одинакова с уклейкой.

ВЕРХОВКА.

Под Москвою — верховка, малявка, иногда неправильно — уклейка; под Коломною — рогатка (!?). В Новочеркасске — кульдичка. В Ка-занск. губ. — овсянка, синявка, сняток. В Малороссии — овсянка; местами — малявка, милька (названия, общие для всех небольших и молодых рыб), верховодка; на р. Суре — немор. В Польше — овизек, мрзевка, вирховодка, вирхолодка, tysiacbraci, блыскотка; в верх. Днестра — качорына; в верх. Вислы — кулейя, слонечница.

Рыбы России. Том второй

Рис. 90. Верховка.

Изо всех наших рыб верховка, конечно, имеет наименьшую величину. Поэтому распространение ее в России еще мало известно, тем более что ее часто смешивают с молодою уклейкою, с которой она действительно представляет большое сходство. При всем том ее не трудно отличить от последней; не говоря уже о том, что она несравненно менее уклейки и в редких случаях достигает величины более трех дюймов (от глаза до начала хвоста) [137], как на рисунке, верховка имеет относительно более широкое туловище, более широкую спину и несравненно более толстую голову. Число глоточных зубов у верховки не всегда постоянно, как у других карповых рыб, но всегда их бывает менее, нежели у уклейки; всего нагляднее отличается эта рыбка от молодой уклейки своею очень короткою боковою лини-ею, которая редко вдет далее 12-й чешуи. Все это служит причиною, что верховку относят к совершенно особому роду Leucaspius. Кроме того, следует заметить, что нижняя челюсть овсянки, поднятая кверху, очень широка, плоска и входит в выемку верхней челюсти. Голова ее окрашена более темным цветом и довольно резко отделяется от зеленовато-желтой спины; цвет этой рыбки, как всегда, изменяется сообразно свойствам воды и дна водоема, и в озерах с мергелистым грунтом она светлее, белесее, чем в иловатых прудах. Бока и брюхо (острое между брюшным и заднепроходным плавниками) покрыты серебристою, очень легко спадающею чешуею; от глаз до конца хвоста, выше середины тела, вдет тонкая синеватая полоска, не всегда, впрочем, заметная; плавники все бледного цвета.

Рыбы России. Том второй

Рис. 91. Глоточные зубы верховки.

Овсянка встречается, по-видимому, в более южных частях Средней Европы, а также и средней России. Она водится во многих местностях Германии и Австрии, а у нас — в Польше, остзейских и некоторых великорусских губерниях и Малороссии. По Кесслеру, она найдена и в Закавказском крае. Впервые она упоминается Аксаковым под названием верховки, затем она была открыта в Полтавской губернии проф. Чернаем, который назвал ее Aspius awsianka. Северную границу ее составляет, вероятно, бассейн Западной Двины и северные притоки Волги, где она известна до сих пор только в водах Московской, Владимирской, Казанской и Симбирской губ. В Оренбургской губернии (Уфимской) Аксаков никогда не встречал верховки, но очень может быть, что рыбка, найденная Арендтом в Пермской губ. (в р. Березовке), названная им Cyprinus Fischeri, принадлежит к этому виду. За Уралом, в озерах, я не замечал ее. Распространение этой небольшой рыбки почти так же мало известно у нас (ее обыкновенно смешивают с молодью другой рыбы, а б. ч. с молодой уклейкой), как распространение горчака, и потому обращаем на них внимание любознательных читателей. В окрестностях Москвы верховка весьма обыкновенна и встречается как во всех реках, так и озерах и больших прудах и замечается там в огромном количестве начиная с ранней весны до поздней осени. Иногда даже она замечается в ямах у кирпичных сараев и в болотах; по моим наблюдениям в центральных губерниях, она встречается там, где может жить только карась. Овсянка выбирает вообще глубокие и тихие места реки (заводи и старицы) или пруда с песчаным, еще лучше иловатым дном и постоянно держится на самой поверхности. Здесь она плавает иногда (в больших озерах) огромными стаями, беспрестанно снует взад и вперед и то выставляет голову из воды, то ложится на бок, блестя на солнце синевато-серебристой белизной — точно как будто всплыла уснувшая рыбка. Пища верховок состоит из насекомых и всяких мелких частиц, падающих в воду: они схватывают решительно все, что им попадается; стоит только бросить что-нибудь в воду, как они стремглав бросаются на шум и всплеск, окружают упавший предмет — будь это хоть щепка; куски хлеба верховки быстро разрывают на мелкие части, гоняются друг за другом, отнимают крошки, подхватывают тонущие на дно. Вообще они находятся в беспрестанном движении, отличаются своею прожорливостью, крайним любопытством и менее всех рыб смущаются присутствием человека. Судя по всему, они очень вредны для прудов, так как сами не приносят почти никакой пользы, а между тем в большом количестве истребляют икру карасей. Чрезмерному размножению их препятствуют наружные и внутренние паразиты. Так, напр., в пруде Петровской академии верховки, прежде весьма многочисленные, теперь почти совсем перевелись (кажется, от паразитов на жабрах). В Сенежском озере Клинского уезда в 1887 гощу почти все пойманные верховки казались пузатыми — так они были набиты плоскими глистами (в ½ в. и более), которых бывало до 7—10. Вероятно, эти глисты были причиною мора, так как теперь в Сенеже нет и десятой доли того количества верховок, какое было прежде.

Нерест верховки замечается в апреле (?) или в мае, под Москвою даже не ранее конца этого месяца, а большею частью в июне, причем затягивается до начала июля, почему надо полагать, что верховки выметывают икру в несколько приемов. Самка всегда много крупнее молошников и шире их. Икру верховок я находил на корнях папоротника, там же, где и икру прудовой уклейки; икринки очень малы (с маковое зерно) и бесцветны, и (в аквариуме) рыбки выклевываются из них через 5 дней. Мечут икру только двухгодовалые (позднее 3—4-летней), а годовалые рыбки (достигающие 1½ дюйма) икры и молок не имеют. Замечательно, что в некоторых прудах верховка после нереста совершенно как бы пропадает на 2–3 недели (напр., на пруде Шибаевской мельницы, близ Кузьминок, под Москвой). Кажется, она уходит в верховья пруда. Перед нерестом стаи верховок совершают какие-то странные эволюции на поверхности, а именно вся стая (иногда в несколько десятков тысяч, как, напр., на Сенежском озере) движется на самой поверхности, так что издали кажется темным пятном, зигзагами, причем рыбки часто выпрыгивают. Если в это время выстрелить или ударить веслом, вся стая, как по команде, выпрыгивает из воды. Впрочем, верховка, как и все рыбы, плавающие на поверхности, всегда весьма восприимчива к резким звукам и при выстреле, например, разом выпрыгивает на воздух. Кажется, самый нерест совершается ночью или ранним утром. Летом, по крайней мере, верховка ночью бывает так же оживлена, как и днем, но замечается уже не около травы, а на самых открытых местах; присутствие этой рыбки сказывается небольшими водоворотами, оставляемыми ею после того, как она схватит что-нибудь на поверхности. В ветреную погоду верховка держится всегда у берегов в затишье, на пол-аршина от поверхности и более; в это время ее можно найти только на подветренной стороне. Позднею осенью, незадолго до замерзания, верховка исчезает; вероятно, она зимует в камыше и тростнике. Впрочем, зимою ее ловят в большом количестве «для аквариумов из прорубей в небольших прудах и даже в кирпичных ямах.

По причине своего небольшого роста верховка почти нигде не ловится ни сетями, ни на удочку и в пищу не употребляется. Ее ловят частыми бреднями и наметками [138]только для насадки на окуней, для которых она составляет любимую пищу. Но так как верховка местами (в больших озерах, напр. в Сенеже) встречается в огромном количестве и даже в бредни попадает чуть не пудами, то в таких местах ее было бы не безвыгодно ловить (вместе с окунем-селетком) осенью и сушить на продажу. В качестве насадки для окуня (в прудах и озерах) верховка незаменима, ибо дольше других мелких рыбок (молоди плотвы, уклейки и др.) живет на речке и ее легко перевозить живою на большие расстояния, почти так же легко, как карасиков, на которых, однако, окунь берет далеко не так жадно. Где много верховки, там окунь почти не обращает внимания на червей. По этой причине уменье добыть ее вовремя и в достаточном количестве весьма важно для охотника-рыболова.

Кроме бредня, снасти слишком громоздкой и неудобной, верховку у нас под Москвой ловят частыми наметками или сачками. Прудовая верховка так проста и смела, что стоит, заметив стаю, взмутить воду наметкой или даже поболтать ею в воде, как стайка бросается в эту муть и образовавшийся водоворот, и можно бывает зараз выхватить из воды несколько десятков рыбок. Ловить наметкой надо или с купальных мостков, или с плота, или же входить в воду, так как верховка редко подходит к самому берегу и вообще не любит очень мелкого места и густой травы.

Иногда удается наловить верховок небольшим сачком из марли, но случается (в небольших озерах верховка всегда дичее и на шум почти не идет), что верховка таким образом не ловится. Тогда приходится ловить ее иначе и уже не выжидать, пока она набежит в сеть (опускаемую на четверть от поверхности, почти параллельно последней), а стараться прижать стайку к траве, берегу, купальне и затем разом выхватить сетку. Так как верховка очень проворная и увертливая рыбка, то поймать ее таким образом гораздо труднее, чем, напр., прошлогоднюю молодь плотвы, и необходимо действовать наметкой быстрее и притом поворачивать то один, то другой угол наметки. При ловле загоном наметка должна идти глубже, чем при ловле подъемом. Еще лучше ловить верховку и вообще «малявку», как она у нас зовется под Москвой, наметкой с подъема, положив в нее комок смятого хлеба и подбрасывая крошки или манную крупу. Иногда верховку ловят весьма успешно, опуская на палке решето, натертое мукой. Но всего более можно изловить ее четырехугольной подъемной сеткой с прикормкой (см. «Пескарь»), причем дно сетки должно быть очень часто (чтобы только проходил карандаш). Сетку эту опускают также на четверть или пол-аршина от поверхности. Главное при ловле малявки — это не замять ее и отнюдь не брать ее пальцами, так как такая скоро засыпает, особенно в жаркую погоду. Я всегда приделываю внизу наметки жестяную чашечку или сломанную воронку (вершка в 1½ —2 диаметром) с несколькими небольшими дырочками, так что пойманные верховки могут плавать в этой чашке, и затем, взяв ее руками, опрокидываю в ведро.

Немятая верховка может жить неделями в чанах [139], особенно осенью, но следует заметить, что после нереста и в очень жаркие дни она много хлипче обыкновенного. Кроме того, в одних прудах верховки крепче, чем в других (чем белесее, тем слабее). Перевозить ее на место ловли, как и живцом, т. е. более крупных рыбок, лучше всего в деревянных (дубовых) ведрах; а если в железных, то обмотанных мокрой тряпкой; при этом необходимо, как только все рыбки всплывут и начнут глотать воздух (если нельзя переменить или подлить свежей воды), продуть воду (отрывисто, конечно) гуттаперчевой или другой узенькой трубкой; весьма удобно, если гуттаперчевая трубка оканчивается шаром, во многих местах проткнутым тонкою иголкою. Продувание может совершаться рукой. Окунь, впрочем, хорошо берет и на мертвую «малявку», и особенной надобности в подобной возне не имеется.

Гораздо удобнее, если место лова отдаленно и на нем можно рисковать не достать вовсе «малявки», возить свежепросоленную, на которую окунь берет гораздо лучше, чем на снулую, побелевшую и со вспученным животом. Для этого накануне или за день до лова только что пойманных верховок надо опустить в самый крепкий рассол. Такая соленая верховка не теряет своего цвета и держится (через день и два) на крючке не слабее, чем давно уснувшая. Соленый вкус ее, по-видимому, весьма нравится окуням. Верховка, пойманная бреднями (вообще если она выбирается руками), долго не живет, и, запасая ее на месте лова с вечера, нельзя рассчитывать на живую, а потому выгоднее складывать ее без воды на ледник. Зимою, особенно ближе к весне, верховок можно ловить массами из прорубей в прудиках и ямах.

ЧЕХОНЬ.

Pelecus cultratus [140]. Почти по всей России — чехоныпли чеша; на Ильмени также — чеса; в Белоозере — чешка, местами — боковня, боковица, костуръ; в Малоросии неправильно — оселедец, а в Казанск. губ. — бешенка; в Брянске — сельдь; по Сяси — сигова мать (!). От Твери до Углича — сабля, сабляница; от Рыбинска — чехонь и косарь (тоже в Орле); в Саратове — русская; на Дону — бандыш (Даль) и саблюка; в Новороссии и Подольск, губ. — шабля, шабель; в Очакове — свистуха. В Польше — коеа, коштур, костурь, боковица. Лит. — ошка, ошас; латыш. — казе. Финск. — миекка кала; тат. — килъчак; калм. — улдое, ульдон, ульдю-сагассан.

Рыбы России. Том второй

Рис. 92. Чехонь.

Как видно из названий и по рисунку, чехонь имеет некоторое сходство с саблей, или, вернее, косарем, и отчасти напоминает селедку. Коренное же название этой рыбы, по мнению некоторых, происходит от слова «чешуя», которая у нее легко спадает и потому обращает на себя внимание, но вернее предположить, что и чёша и чехонь даны ей тоже по форме тела и происходят от тесать, тёша, где трудно выговариваемое г заменилось буквою ч.

По форме своего удлиненного и сильно сплющенного тела чехонь легко отличается от других карповых рыб; спина у нее почти совершенно прямая, брюхо очень выпукло, остро, и вся рыба представляет большое сходство с бердышом или короткою саблею. Боковая линия у чехони лежит очень близко к брюху и притом идет не прямо, а зигзагами. Спина у нее серовато-бурая, бока и брюхо серебристо-белые, спинной и хвостовой плавники серые, нижние имеют красноватый оттенок; глаза серебристые. Чехонь достигает значительной величины — до аршина [141], но никогда будто не бывает тяжелее трех фунтов; большею частию она имеет в величину около 1½ фута и весит не более 1½ фунта.

Рыба эта имеет довольно ограниченное распространение. Она встречается исключительно в реках Черного, Азовского, Каспийского морей, также в Аральском море и в среднем и нижнем течении Сырдарьи. В реках Балтийского моря она встречается уже гораздо реже, а на севере ее нет вовсе. Вообще чехонь принадлежит исключительно средней и особенно южной России, и здесь, за исключением Кубани, в которую входит в небольшом числе, Куры и некоторых других собственно кавказских рек, принадлежит к числу самых обыкновенных рыб. В Германии она редка и замечается большею частию у устьев рек, впадающих в Балтийское море (Эльба, Висла); в Австрии попадается в Дунае, где изредка доходит до верхнего ее течения; весьма замечательно, что она всего многочисленнее здесь в Платенском озере, где ловится и употребляется в большом количестве в пищу бедным классом населения. На запад чехонь, по-видимому, не доходит до Рейна, а также вовсе не встречается в Швеции, Англии и всей Южной Европе. У нас северная граница распространения этой рыбы проходит во Финскому заливу, Неве, южной части Ладожского озера и р. Свири; в озере Ильмень она нередка, особенно зимой, и встречается даже в его заливах. На Маете чехонь попадается изредка весною, в Онежском озере она уже никогда не замечается. В южнорусских реках, а также Волге чехонь водится в наибольшем количестве в низовьях, в устьях, а также в самом море, так как не избегает соленой воды, даже, пожалуй, предпочитает ее речной; однако в южном Каспии она встречается очень редко. В Тереке она обыкновенна, но неизвестно, как часто попадается в Урале. Из Волги она заходит во все более значительные реки: Уфу, Белую, Каму [142], Вятку до города Вятки, в Оку до Калуги, а годом и до Орла, в Свиягу, в Унжу, Ветлугу, Кострому, Шексну до Белоозера, Мологу и даже Тверцу, но выше Твери чехонь уже вовсе неизвестна. В северной части Азовского моря чехонь весьма многочисленна и вдет отсюда в Дон, откуда заходит изредка в Донец до Изюма, но в Кубани ловится в весьма небольшом количестве. В Днепре она тоже весьма обыкновенна только в низовьях и лимане и не доходит до Смоленска, хотя нередко замечается в Десне под Брянском; около Чернигова же она прежде по крайней мере замечалась во множестве. В Днестре, Буге, Пруте и Дунае эта рыба встречается значительно реже.

Вообще чехонь любит простор и держится преимущественно в больших реках, внутренних морях, реже в больших озерах (Ладожском, Ильмене, Платенском), а в небольшие реки почти никогда не заходит. Осенью и весною она совершает очень большие путешествия вверх и вниз по рекам, собирается тогда в огромные табуны и ловится в громадном количестве. Большею частью она живет в самых глубоких и быстрых местах реки и в самых широких рукавах (в низовьях Волги), летом также в чернях и морских заливах и никогда не заходит в поемные места, заливные озера и ильмени. Плавает очень быстро и нередко выскакивает из воды, гоняясь за насекомыми и мелкими рыбками [143], которых очень часто находят в ее желудке. Большею частью ей достаются в добычу мелкие уклейки и молодь некоторых других рыб, но главную пищу чехони все-таки составляют разные черви и насекомые; во время падения метлицы на Шексне, Мологе и других второстепенных реках средней России она кормится исключительно этими перепончатокрылыми. Продолжительность жизни ее незначительна, но все-таки она живет не менее десяти лет, а не 4–5, как это предполагает Геккель. Плодовитою чехонь делается, по-видимому, еще не достигнув двухлетнего возраста, так как растет чрезвычайно быстро. По крайней мере в низовьях Волги в январе, т. е. на 9-й месяц своей жизни, она достигает уже почти половины своего роста, именно 20 см.

Главный лов чехони происходит весною, также осенью, исключительно в низовьях рек, — неводами и другими сетями. Иногда попадается она и на удочку, наживленную червяком и закинутую на быстрине и глубоких местах реки. Клев ее сходен с клевом уклейки, но гораздо вернее; удочка также пускается очень мелко, так как чеша держится у самой поверхности воды. Где ее много, она берет беспрестанно, особенно в начале лета, так что в короткое время можно выудить несколько сот штук этой рыбы. Данилевский был однажды свидетелем, как хорошо ловится она на удочку. При переправе через Миусское горло (в Азовское море) ему пришлось ждать парома, бывшего на той стороне пролива, и в это время мальчик успел натаскать с плота обыкновенной удочкой более полутораста штук чехони. Он их нанизывал на веревку и, чтобы иметь живыми, опускал в воду. От тяжести веревка оборвалась, и рыба пропала. Мальчик, однако, не унывая, продолжал свой лов и в течение менее трех часов наловил более прежнего. Еще в большем количестве ловится чехонь во время падения метлы. На Мологе, по свидетельству Фенкггина, иногда случалось, что часа в полтора науживали с последней крайней гонки, ближе к середине реки, до двух пудов этой рыбы. Арсеньев тоже говорит, что на Шексне ему удавалось ловить по 500 штук чехони.

На Десне, в Черниговской губ., не так давно еще чехонь ловилась на удочку во множестве — ночью, когда она стаями подходит к берегу, причем слышно издалека ее чмокание. Удят здесь нахлыстом («на свист»), наживляя удочку червяком. Чехонь клюет чрезвычайно резко и всегда сама себя подсекает.

Несмотря на свою костлявость, чехонь очень вкусна, и нежное сладковатое мясо ее весьма уважается на юге, особенно в Малороссии, куда соленая чехонь с давнего времени привозится с низовьев Днепра и берегов Азовского моря и заменяет для простонародья селедку. По этой причине она принадлежит к довольно ценным карповым рыбам, тем более что сбыт ее с каждым годом увеличивается. До 1868 года в нижней Волге чехонь шла только на топку жира, и то исключительно осеннего лова, но теперь и здесь ее приготовляют исключительно малосолом (причем на 1000 рыб полагается до 8 пудов соли) и отправляют в большом количестве в юго-западные губернии. Изредка ее также приготовляют впрок вялением и копчением. Улов чехони в нижней Волге в настоящее время, вероятно, превосходит за увеличением сбыта количество улова в семидесятых годах, когда он доходил до 5 миллионов штук. В свежем виде она может быть сохранена весьма недолгое время и после того, как вынута из воды, засыпает едва ли не скорее других карповых рыб, почему никогда не употребляется для наживы.

Весенний ход чехони в нижней Волге, под Астраханью, по наблюдениям В. Е. Яковлева, начинается с ранней весны, причем отдельные косячки ее состоят обыкновенно из рыб одного возраста. Трогается она с зимних ям уже в феврале, когда еще Волга бывает покрыта льдом. Эти ранние косяки состоят из мелкой чехони, не крупнее 30–35 сантим.; крупная же вдет позднее — в марте и апреле. Относительно икрометания чехони известно очень мало, и даже время ее нереста не определено с достоверностью. По-видимому, в южной и средней России она мечет икру после спада воды, в мае, но в нижней Волге значительно ранее, вероятно в конце марта или в апреле, до разлива, который начинается здесь много позже, чем в верховьях и средней части реки. Во всяком случае, чехонь нерестится всегда в самой реке, на очень быстрой воде, по перекатам, отмелям и песчаным косам [144]; по словам сведущих ловцов, нерест происходит по утренним зорям, перед восходом солнца, преимущественно в туманную погоду. В это время она выпрыгивает из воды на пол-аршина и выше и толчется на одном месте до того густо, что вода кажется кипящею, как в котле. Низовые рыбаки говорят про нее: «Чеша икру бьет, точно огонь сечет». По некоторым наблюдениям можно заключить, что чехонь мечет икру неодновременно; именно более мелкая раньше, а крупная позднее, как это замечается и у других рыб. Идущая со взморья чехонь поднимается по Волге невысоко, ибо вступает в реку почти со зрелыми половыми продуктами; за Енотаевск заходят уже очень немногие косяки, так что главная масса рыбы нерестует в самых устьях. Надо полагать поэтому, что чехонь, встречающаяся весною в средней и частью верхней Волге, принадлежит уже к оседлым, а не проходным рыбам, как нижневолжская.

О ходе и нересте чехони как в средней Волге, так и на Дону и Днепре почти ничего не известно, и здесь требуются наблюдения. В Дон она идет, по словам Данилевского, в мае и продолжает идти до Покрова, но эта продолжительность хода показывает, что, вероятно, речь вдет о ходе чехони после нереста. По другим сведениям («Статистическое опис. Донск. обл.»), чехонь трется в мае, иногда в начале июня [145]. Икра чехони, конечно, не прикрепляется к подводным предметам и сносится течением вниз, так что развитие мальков совершается во время этого путешествия и молодь вылупляется на сотни верст ниже места нереста. В самке средней величины насчитывается до 100 тысяч икринок (яички прозрачные, в 2 миллим, диаметром), так что чехонь принадлежит к числу сравнительно весьма плодовитых рыб.

Выметав икру, рыба вместе с выклюнувшимися по дороге мальками скатывается в черни, т. е. на взморье. На некоторое время чехонь в нижней Волге как бы совершенно пропадает; она начинает входить в нее вновь с конца июля и вдет всю осень до заморозков. Впрочем, на зимовку главные массы ее в Волгу не входят, а располагаются в чернях, перед самыми устьями. Зимует чехонь всегда на тиховодных местах, где и залегает огромными косяками, в несколько десятков тысяч штук. Если зима теплая, то рыба лежит некрепко и переходит с места на место, подвигаясь исподволь ближе к реке. Ловцы считают чехонь предвестницей хода судака; если она тронулась, вслед за нею тотчас же трогается судак. Вероятно, эта связь между чехонью и судаком зависит от того, что чехонь составляет любимую пищу судака низовьев Волги.

ГОЛЬЯН.

Phoxinus laevis [146]. В Москве — красавка, форелька, в Можайском у. — голопузка; в Верейском — свинобойка: в Тверск. губ. — золотавка, злотавка, бырянка; в Ярославск. губ. — синька, местами (Романовск. у.) — горчушка; на Сити (Моложск. у.) — малютка; в Орле — скоморох; местами — мулек, малявка, мулявка, голчик, голечка, синявка, синтявка, пестряк; на Днестре также — швия; на р. Суре — синявка, синтявка; по верхн. Днестру — бздерка, бздырка; в верх. Вислы — вер-жбувка; по Уфимск. губ. — лошок; на Неве — камергерчик; на Онежск. оз. — пестряк; в Пермской губ. — вандыш, краснозобик (Екатеринб.), на р. Исети — мясозоб; в р. Бабке — аргиш (тат.), также — гольян; в Зап. Сибири — солдат, гольян, голян; в Телецк. оз. — кильки (?), солдатики, гренадерчики; в Крыму — голыш. В Тульской — черевуга; на Суре — красуля, чебак; в Казанск. губ. — гольян, песочник, песчаник, синец, решнига, ёлшанка, казочек, чебак (при Каме); в Свияге — красуля, чаще — пеструшка, иногда неправ. — форель. В Польше — оль-шанка, стржебелька, стрзебла (Геккель); финск. — спитали-кала, ранта-лакко, майко; эст. — липпик, липпик-кала, кивви-кала, эроот, эр вея ь; башк. — берды (?); калм. — улак (Фальк). У оренб. тат. — мяляк, в р. Кондоме Кузнецк, окр. — одра и ален. У снисейск. тат. — момбза (друг. вид).

Рыбы России. Том второй

Рис. 93. Гольян.

Из приведенных названий легко вывести заключение, что это очень небольшая, красивая, пестрая рыбка без чешуи, т. е. голая. Действительно, гольян принадлежит вместе с верховкой и горчаком к самым маленьким нашим рыбам и, подобно последнему, особенно во время нереста, отличается своими яркими радужными цветами; кожа у него, однако, лишена чешуек только на брюхе и иногда вдоль средней линии тела, а на прочих частях тела чешуйки очень мелки, нежны и малозаметны и не покрывают одна другую. Своею мелкочешуйчатостью, пестротою' цветов, также брусковатым туловищем и по своему местопребыванию эта рыбка много напоминает форелей, почему и называется местами, как в Уфимской губ., лошком, от уменьшительного лох, а в Московской — форелькой.

Вообще гольян легко отличается от всех других карповых рыб и как по своей мелкой чешуе, толстому, широкому туловищу, так и по числу глоточных зубов (6, редко 7 с каждой стороны, в двух радах — 2.4/4.2) отделяется в особый род — Phoxinus, к которому принадлежит, по-видимому, один только европейский вид, но с большим числом вариететов. Кроме того, в восточной России водится еще другой вид, отличающийся большею величиною, более крупною чешуею, менее брусковатым туловищем и менее тупым носом, а также своим образом жизни, но об этом виде мы будем говорить далее, а теперь перейдем к обыкновенному гольяну.

Последний всегда отличается необычайною пестротою, и потому названия скоморох и красавка гораздо более идут к нему, нежели, как мы видели, не совсем правильное название гольян. Спина у него буровато-зеленого, иногда синеватого цвета, с более или менее ясною черною полоскою вдоль средины; бока зеленовато-желтые с золотистым, а ближе к брюху с серебристым блеском; самое брюхо, начиная от губ до хвостового плавника, красноватое или даже ярко-красное, но иногда бывает и белое (у гольянов р. Свияги). Плавники желтоватые с черноватою каемкою; парные плавники и заднепроходный имеют красное основание; глаза желтовато-серебристые. Впрочем, весьма трудно совершенно верно описать цвета этой рыбки, тем более что они более или менее изменяются по временам года и по местности. Всего красивее бывают гольяны во время нереста, но, по-видимому, нередко встречаются исключения из этого правила. Следует заметить еще, что у обыкновенного гольяна боковая линия продолжается только до средины тела, а далее прерывается и даже совсем пропадает.

Гольян встречается почти во всей Европе и в большей части Сибири. Здесь он водится даже в озерах (Телецком) и распространяется до бассейна Енисея. В последнее время найден также (Маевым) в Туркестане. В России он всюду принадлежит к числу весьма обыкновенных рыб, но на юге водится в меньшем количестве, чем на севере. Гольян любит холодную воду и потому преимущественно держится в небольших, быстротекущих речках, даже в ручьях с каменистым или песчаным дном, и всего многочисленнее в горных речках Крыма, Зауральского края и, вероятно, Кавказа [147]. Теплой, медленно текущей воды он, видимо, избегает и потому очень редок в больших реках, также озерах (напр., в Онежском крае) и тут попадается большею частью у каменистых берегов. Вообще до сих пор распространение у нас гольяна не известно с точностью; причина того — его незначительная величина и сравнительная редкость в больших реках, но судя по тому, что в средней, северо-восточной и северозападной России он встречается во множестве решительно во всех речках и ручьях, надо полагать, что он водится повсеместно и только ускользал от внимания наблюдателей. По крайней мере в Ярославской и Пермской губерниях он встречается во всех небольших реках, даже ручьях. В Московской же губ., в которой гораздо более фабрик, гольян водится только местами и в окрестностях Москвы довольно редок (в pp. Лихоборке и Синичке, впадающих в Яузу, и, вероятно, в верховьях самой Яузы), хотя попадается иногда и в самой Москве (у Каменного моста).

Итак, главное местопребывание гольяна — ручьи и речки. Здесь он доходит почти до самых истоков, где не встречается уже никакой другой рыбы; поэтому в горных странах он подымается очень высоко — до высоты нескольких тысяч футов над уровнем моря (напр., в средней Европе, также в Уральских горах). Большую часть года он проводит на каменистых перекатах, и, вероятно, многим из читателей приводилось видеть гуляющие тут стаи мелких, синеватых, краснозобых и вообще очень красивых и пестрых рыбок величиной не более 3–4 дюймов [148]: это, наверное, гальяны. Обыкновенно каждая стая, иногда в несколько тысяч штук, располагается в несколько рядов один над другим — самые крупные на дне, самые мелкие вверху; наиболее многочисленные стаи гольянов можно встретить у мельничных колес, у берегов, где течение уже не так сильно; здесь они исключительно кормятся мельничным «бусом», падающим в воду, но обыкновенная пища их состоит из микроскопических рачков, мелких червячков, комаров и мошек. Впрочем, гольяны едят также рыбью молодь, уснувших рыб и всякую падаль, изредка и водоросли (Москва). В одиночку гольяны попадаются крайне редко и всегда живут большими или меньшими стайками, особенно во время нереста, который бывает (в средней России) не ранее 9 мая, т. е. Николина дня, иногда значительно позже — в июне [149]. Самцы отличаются от самок меньшим ростом, более тупым носом и более яркими цветами, но голова и нос покрываются острыми, роговидными бор ставочками — не у одних молошников, а также у всех икряников.

Икра гольянов очень мелкозерниста и многочисленна, и они выпускают ее на камни; сначала, как говорят рыбаки, трутся о камни самки, а затем самцы. По словам одного наблюдателя, упоминаемого у Дарвина, нерест происходит следующим образом: «Самцы, собравшись толпой, начинают преследовать самок (последние всегда в несколько раз малочисленнее самцов) и, окружив первую попавшуюся, стараются как можно ближе к ней протесниться. В ответ на эти ухаживанья самка или убегает, что обыкновенно случается в том случае, если она не достигла еще полной половой зрелости, или же остается среди их. Тогда два из более смелых подступают к ней и начинают сдавливать ее с боков и притом с такою силою, что выдавливают из нее икринки, которые тут же и оплодотворяются. Между тем остальные самцы ждут наготове своей очереди, и лишь только первые ослабнут, как два новых заступают их место; за этими следят еще два других, и т. д. до тех пор, пока вся икра из самки не будет выдавлена». Выдавливая во время нереста из самки яички, доктор Деви смешивал их с молоками и затем, меняя только ежедневно воду, получал на шестой день множество мальков, совершенно прозрачных, исключая глаз, отличавшихся чрезмерной величиной. По Ла Бланшеру, самые главные враги выклюнувшейся молоди гольяна — личинки мошкары (Phryganea), от которых она спасается, закапываясь (?) в песок или забиваясь в гравий. Вероятно, гольяны делаются способными к размножению на втором или третьем году своей жизни, но, по словам немецких ихтиологов (Блох, Геккель), они растут очень медленно и нерестятся только на четвертом (!) году.

По своей незначительной величине гольян очень редко обращает на себя внимание рыбаков, которые если и ловят его, то единственно для насадки хищных рыб. Щука, окунь, голавль, форель и налим очень хорошо берут на гольяна, но, к сожалению, последний сохраняется летом всего несколько часов, и в ведре, даже при частой перемене воды, скоро засыпает. С этой целью его ловят самыми частыми бреднями [150], недотками из родинки, под мельницами также решетом, натертым мукою, которое опускается в воду с мельничного убруса на более или менее длинной палке. Гольяны очень скоро целою стаею собираются в решето, и тогда последнее быстро вынимают из воды. Здесь нетрудно ловить их также частыми вершами, и они весьма охотно идут в бутыли (см. «Пескарь»). В небольших речках гольяны гораздо осторожнее и при малейшем шуме разбегаются во все стороны; поэтому тут их всего удобнее загонять в наметки, сачки или частые морды. В р. Кондоме Кузнецк, округа гольянов ловят массами узкими и частыми сетями (рукавами), затем варят в воде, отрезывают головки и употребляют как приправу к горячему.

Рыбы России. Том второй

Рис. 94. Озерной гольян.

С весны до поздней осени гольяны берут очень хорошо на кусочек красного червя, мотыля, опарыша, муху, также на небольшой шарик из хлеба или теста и нетрудно в самое короткое время выудить несколько десятков этих рыбок. В Западной Европе уженьем гольянов занимаются поэтому многие рыболовы, употребляя для этой цели самые легкие удочки, самые легкие поплавки и тоненькую леску в 1–2 волоса, к которой привязывают на коротеньких поводках, один над другим, 2–4 крючка № 12–14. Ловят в полводы и глубже, целый день, кроме ветреных и холодных дней (и грозы); ночью гольян не берет. Клюет он очень верно и не выпускает раз схваченной насадки, которую сейчас же заглатывает, так что не надо медлить подсечкой. Он настолько смел и жаден, что хватает кусочек красного сукна, на который его иногда и ловят во Франции (Пуатевен). Рыболовы ловят его для насадки в стеклянные бутыли, а также в большие глиняные горшки с просверленными на дне дырочками, а с боков (внутри) обмазанные тестом.

Несмотря на свою небольшую величину, гольяны по вкусу нисколько не уступают пескарям, даже их превосходят. Особенно вкусны гольяны, жаренные на сковороде. На Рейне, где гольяна ловят в большом количестве, его маринуют; по Moerbe, в Шлезвиге и Вестфалии его считают даже самой вкусной рыбой Везера.

Позднею осенью гольян вовсе исчезает и на зиму зарывается в ил или забивается под корни деревьев и подводных растений.

На восточном склоне Урала, в весьма многих тинистых, так называемых «карасьих», озерах Пермской и Оренбургской губерний, как степных, так и уральских, водится другой вид гольяна, называемый местными жителями озерным гольяном, а по некоторому, хотя и отдаленному, сходству с линем — линевой рыбой. Впервые гольян этот (вернее, очень близкий к нему вид) был найден Палассом в Восточной Сибири, где он известен под названием мунда, мундушка [151]и описан под названием Cypnnus percnurus [152]. Эта рыбка значительно более обыкновенного гольяна и в некоторых исключительных случаях достигает величины одной четверти и до ¼ фунта веса. "Чешуя у нее сравнительно крупнее, чем у гольяна, форма тела менее брусковатая: она заметно сжата с боков, и нос у нее не так выпукла и, кроме того, она никогда не имеет таких пестрых цветов. Обыкновенно спина у озерного гольяна темно-голубовато-зеленая, бока золотистые, плавательные перья оранжевые, даже почти красные, глаза бледновато-желтые, а красноты на брюхе не замечается у него даже во время нереста, который начинается позднее, чем у какой-либо другой рыбы, — именно в начале, даже в середине июля. В это время, также осенью, они ловятся (в Зауральском крае) в большом количестве частыми мордами, и уха (щерба) из них, как говорят, очень вкусна. Несмотря на то, что озерные гольяны часто живут в непроточных, мелких и притом иловатых озерах, всегда вместе с карасями или линями, они не отличаются большою живучестью и после того, как будут вынуты из воды, скоро засыпают и быстро портятся. Пища их состоит исключительно из растительных веществ, и желудок постоянно набит битком зеленою грязью. Поэтому они никогда не идут на удочку. На зиму они, без сомнения, подобно карасям, зарываются в «няшу».

В последнее время вид гольяна, очень близкого к Ph. percnurus и к уральскому его вариетету, найден был и в Казанской губ. г. Варпаховским, именно в лесном озере Царевококшайского уезда — Шумер [153], затем в провальных озерах Нижегородской губ. и, наконец, в Черниговской губ. у гор. Нежина. Таким образом, весьма вероятно, что озерный гольян встречается почти во всей России. Экземпляры, пойманные 20 июля, были еще икряны. Замечательно, что гольяны в Шум-ере отлично брали на удочку. В Сибири, кроме Палласовского вида Ph. percnurus, по исследованиям Кесслера и Дыбовского, встречается еще несколько видов гольянов, именно в Западной — Ph. percnurus var. Balchaschana Kessl. и Kessl. и Ph. Poljakowii Kessl. [154], а в Восточней — Ph. rivularis [155], Jelskii Czekanowskii [156], Lagowskii [157], все найденные и описанные Дыбовским. Надо полагать, что со временем также много будет отделено видов и верховки (Leucaspius).

ВЬЮН.

Cobitis fossilis [158]. Вьюн, красный, краснобрюхий вьюн, также — пискун, пищуха (Сура). В Осташкове — пискарь, местами неправильно — угорь, а в Невельск. у. Витебской губ. — голец. В Польше — пискорж. Лит. — пиплис; тат. — эт-балык (собачья рыба). У казанск. чуваш. — кутан; черемис. — кышка-кол.

Рыбы России. Том второй

Рис. 95. Вьюн.

Вьюн служит главным представителем небольшой группы рыбок, которые характеризуются удлиненным телом, покрытым очень мелкою, гладкою чешуею, а иногда и вовсе без чешуи, небольшими глазами, небольшими жаберными отверстиями и нитевидными усиками на мягких губах. По этим, а также некоторым анатомическим признакам все вьюны отделяются в семейство Acanthopsides [159].

По своему наружному виду вьюн несколько напоминает угря или змею; самое название его показывает его способность извиваться подобно последним. По этой причине он употребляется в пищу только местами и вообще находится в большом пренебрежении, чего, однако, вовсе не заслуживает. Тело вьюна очень длинное, спереди почти цилиндрическое; несколько обращенный вниз рот окружен десятью усиками, из коих 6 самых больших находятся на верхней, а четыре на нижней губе; все плавники у него более или менее закруглены, брюшные лежат далеко позади грудных и имеют незначительную величину; чешуя очень мелка и так как всегда бывает покрыта толстым слоем слизи, то и вовсе незаметна. Спина у вьюна желтовато-бурая с черными крапинками, брюхо желтое, иногда даже красноватое, а по бокам туловища тянутся три продольные черные полоски, из которых средняя гораздо шире крайних; все плавники бурые с черноватыми крапинками; глаза желтые, очень маленькие. Вьюны, перемещенные в проточную или чистую воду, получают более яркие цвета. Изредка встречаются белые выродки — вьюны-альбиносы. Обыкновенная величина вьюна около 8–9 дюймов, но иногда он достигает более фута в длину и бывает толщиною в большой палец.

Распространение этой рыбы довольно ограничено. Вьюн встречается только в Средней и Восточной, а в Северной, Западной и Юго-западной Европе, кажется, вовсе не водится, т. к. крайне редок в восточной Франции, вовсе не замечен в Англии и в северной России. В Сибири и Туркестанском крае его вовсе нет, но, по некоторым сведениям, вьюн встречается под Екатеринбургом и в некоторых речках восточного склона екатеринбургского Урала [160]; вероятно, он перешел через хребет весьма недавно. Возможность этого перехода подтверждается тем, что он чаще всех других рыб встречается в почти пересыхающих болотах, а болота в Уральских горах нередко дают начало речкам, принадлежащим к двум различным бассейнам — Обскому и Волжскому. На западном склоне Урала вьюн довольно обыкновенен во всех иловатых и болотистых речках; в реках, изливающихся в Белое и Ледовитое море, также в Финляндия его недостает; даже в Петербургской губ. он принадлежит к редким рыбам и несколько чаще встречается в Кронштадтском заливе и Пейпусе. В наибольшем количестве вьюн водится в болотистых речках, болотах и канавах того огромного края, который известен под названием Пинских болот и Полесья; во множестве ловится он также на Днепровских плавнях (заливах); весьма странно, однако, что не был еще до сих пор найден в низовьях Волги. В Кубани эта рыба еще довольно обыкновении, но вовсе не встречается в крымских и кавказских реках. Под Москвой вьюн встречается во многих заливных озерах, в болотистых прудах, но в реках очень редок. Всего многочисленнее он в Дмитровском уезде.

Вьюн любит тихую воду и тинистое дно, и потому главное местопребывание его составляют болотистые, медленно текущие речки, тихие заводи больших рек, глухие протоки, иловатые пруды и озера, часто канавы и болота, где уже немыслимо существование какой-либо другой рыбы, не исключая и карася. Вьюн еще живучее последнего и может очень долго прожить во влажной тине, остающейся на дне высохших озер, ям и болот. Вообще он постоянно держится на дне воды, часто совсем зарывается в тину и здесь же отыскивает себе пищу, которая обыкновенно состоит из червяков, личинок насекомых, мелких двустворчатых моллюсков, а также и самого ила. На поверхность он выходит только перед наступлением ненастья или грозы, и по этой способности предугадывать погоду иногда за сутки его нередко держат в комнатах в банке с водой. Для рыболова это самый лучший, верный и дешевый барометр. Другая замечательная особенность вьюна, послужившая к названию его пискуном, заключается в том, что он, если его взять в руки, издает слабый писк. Это, очевидно, происходит от способности набирать воздух в пищеприемный канал, что подтверждают вьюны, которые содержатся в банке с не совсем свежей водой: тогда они время от времени выходят на поверхность, высовывают голову из воды, глотают воздух и сейчас же с шумом выпускают его чрез заднее отверстие. Это пропускание воздуха через пищеприемный канал как бы заменяет собою дыхание жабрами.

Время нереста вьюна достоверно неизвестно. По одним наблюдениям, он мечет икру зимою, в декабре, по другим — весною, по третьим — два раза в год — зимою и в мае; но всего вероятнее, что он начинает нереститься очень рано весною — в марте и что нерест его длится весьма долгое время [161]. Буроватые яйца вьюна весьма многочисленны (около ISO 000) и прикрепляются обыкновенно к водяным растениям. Такое количество яиц объясняет необычайное множество вьюна в тех местностях, где он находится в безопасности от хищных рыб, особенно щук и налимов.

В средней и восточной России никто не занимается ловлею вьюнов и весьма немногие употребляют его в пищу, но в юго-западной и северо-западной России, особенно в Минской губ., они составляют главную рыбную пищу крестьян и ловятся в тамошних болотах и болотистых реках в громадном количестве, так что фунт сушеных вьюнов не так давно стоил ½ коп. Как, однако, ловят их в этих местностях — неизвестно; вероятнее всего, в частые морды, а зимою сачками из отдушин-прорубей, к которым вьюны собираются в большом количестве, выходя из ила, в который закопались на зиму. Этим последним способом ловят как в Смоленской губ., где вьюнов тоже множество в болотистых речках, так и во Владимирской губ., откуда мелких вьюнов привозят в Москву для аквариумов. Впрочем, вьюнов много и в болотах Дмитровского уезда Московской губ., о чем упоминал еще Озерецковский. В приднепровских озерах и плавнях, по словам Середы, вьюны будто бы имеют обыкновение собираться в мелководные болотистые места, чтобы своим скоплением в несметную массу препятствовать замерзанию воды. Это заключает он из того, что обыкновенно в тех местах, где зимний притон их, лед бывает очень тонок, так что не выдерживает тяжести человека Однажды, провалившись в таком месте, он имел случай наблюдать, как вьюны не только не старались уплыть, но с писком и суетою стремились в образовавшееся отверстие; масса вьюнов все увеличивалась и увеличивалась, и можно было брать их чем угодно и сколько угодно. Весьма возможно, что вьюны массами зарываются в ил в родниках. Под Москвою вьюнов ловят в поемных озерах, опуская в проруби корзины с паклею, куда они и забиваются.

Там, где вьюнов много, они отлично берут на удочку, на червя, со дна на небольшие крючки и легкие поплавки; иногда они даже хватают голый крючок, и наловить их можно сколько угодно. Клюют вьюны как днем, так и ночью. Но охотников до ловли этой рыбы немного; больше, кажется, ее удит в качестве очень хорошей и крайне живучей насадки для щуки, сома и в особенности угря, который едва ли не предпочитает вьюнов другой рыбе. С этой целью их можно держать в запасе в большом количестве целую неделю. Только надо наливать в ведро не более одного-двух вершков воды, положить сверху свежей травы — пырея, крапивы, осоки — и менять воду раза два в день.

Мясо вьюна очень жирно, мягко, но легковаримо и имеет сладковатый вкус, хотя почти всегда отзывается тиной, почему их лучше некоторое время продержать в сажалке в проточной воде или счистить предварительно слизь золой. У нас вьюнов, где их много, больше варят для ухи, реже жарят; немцы обыкновенно варят их в уксусе или пиве. Во Франции, где вьюн вообще редок, он почему-то особенно уважается гастрономами, по мнению которых будто «ничто не может сравниться с вьюном, уснувшим в вине или в молоке» (J. Fisher).

ГОЛЕЦ.

Cobitis barbatula [162]. Большею частью — голец, оголец, иногда — подкаменщик, неправ. — пескарь; на Онежском оз. — усатый подкаменик; в Нарве — крымпа; в Тверск. губ. — голый вьюн, усач; в Романовск. у. Ярославск. угб. — косач; в Роси (у Белой Церкви), также в р. Сити (Мо-ложск. у.) — лежень, леженок, на Сити также — менёк; в Пензенск. губ. (Даль) — музляй; на Суре — лашки; В Малороссии — авдюшка, авдот-ка, евдотка, евдюшка, удотка. В Польше — шлиз, шлизик. Финск. — яуготурпа, кивеннуолянен, кутуриима; эст. — вингриас; у каз. черемис — пигол, пондербе, а у чуваш — тюкле-шамба; тат. — ит-балык, у Фалька — еланча, таш-беш. На р. Кондоме Кузнецк, окр. — солом или сагалак.

Рыбы России. Том второй

Рис. 96. Голец.

Голец легко отличается от других вьюнов своим брусковатым и почти голым телом, откуда, конечно, и произошло его название; только бока туловища покрыты чрезвычайно мелкими чешуйками, которые притом лежат отдельно, не накрывая одна другую; боковая линия тоже голая; вышина тела немного только больше толщины; на верхней губе находится 6 усиков, из которых 4 средние очень сближены между собою, а 2 крайние сидят в углах рта.

По своему цвету голец подвержен значительным изменениям, которые зависят как от возраста, так и его местообитания.

Так, в речках с песчаным и каменистым дном он бывает всегда светлее, желтее, нежели когда живет в непроточной тинистой воде; молодые же всегда значительно пестрее взрослых; кроме того, гольцы, живущие на юге, всегда бывают несколько бурее, нежели на севере. Обыкновенно спина и бока туловища серовато-желтые с зеленовато-бурыми пятнышками различной формы и величины, которые б. ч. сливаются с каждой стороны в продольную широкую ленту, а иногда образуют поперечные полоски; на голове с каждой стороны от края глаза к основанию средних усиков вдет темная полоска; на нижней части основания хвостового плавника с каждой стороны находится черноватое пятно. Все плавники бывают испещрены рядами темных пятнышек или же сплошными темными полосками и только брюшные и заднепроходный остаются иногда желтовато-белыми без пятнышек. По величине своей голец принадлежит к самым небольшим рыбкам и в весьма редких случаях достигает трех вершков длины и толщины большого пальца; обыкновенно он бывает вдвое менее.

Рыба эта водится почти во всех странах Европы (за исключением, быть может, только самых южных частей ее), также в Западной Сибири [163]. У нас он водится повсеместно как на севере, так и на юге и в Финляндии доходит до 65 ° с. ш. Притом он, за исключением немногих местностей, как, напр., в Зауральском крае, встречается решительно всюду как в речках и ручьях, где вместе с гольяном доходит до самых истоков, так и в проточных озерах и прудах. Голец крайне неразборчив относительно качества воды и живет одинаково хорошо и в холодных родниковых источниках, и в тинистой теплой веде копаных прудов, где иногда размножается до невероятного множества. Так, по крайней мере, у нас в России, но в Средней Европе, также в Пермской и Оренбургской губерниях, за Уральским хребтом голец живет исключительно в проточной воде и в стоячей воде вовсе не попадается; за Уралом он крайне редок, даже в проточных озерах, и придерживается исключительно небольших речек. Североуральские гольцы, впрочем, несколько отличаются от среднерусского гольца и, вероятно, составляют другой вид.

Но как в тинистых стоячих, так и чистых быстротекущих водах голец держится постоянно на дне воды и хотя плавает очень быстро, но большею частью лежит неподвижно и прячется между камнями, корягами и мохом, часто зарывается в тину, песок, под берег или делает себе норки под камнями и залезает в трещины, отчего у него плавники кажутся иногда как бы обитыми. В небольших речках голец редко встречается стаями, а больше — в одиночку в заливах, у перекатов, обыкновенно на небольшой глубине; в прудах и озерах он, напротив, встречается в гораздо большем количестве и придерживается уже более глубокой воды, особенно зимою; тогда он собирается большими массами в ому точках рек и глубоких ямах на прудах, зарывается в тину и выходит оттуда только к весне, перед вскрытием; впрочем, в незамерзающих речках он, кажется, всю зиму встречается на перекатах. В мелких прудах, вымерзающих почти до самого дна, но очень иловатых, голец выдерживает зиму так же хорошо, как и карась. Вообще он отличается свою живучестью и при пересыхании болотистых речьев еще долго живет во влажной земле. Когда вода в прудах очень нагревается летом, голец всплывает кверху и начинает метаться на поверхности. Этим пользуются вороны и ловко, на лету, выхватывают их из воды. Пища его состоит из водяных насекомых, червяков, также икры других рыб; в особенности вреден он в копаных прудах, где размножается во множестве и истребляет икру карасей в таком количестве, что иногда вовсе переводит эту рыбу. Особенно многочислен голец в некоторых подмосковных прудах (Кусковском, прудах Петровской академии и др.), и ввиду вреда, им приносимого, в пруды эти следовало бы пустить, хотя бы на лето, щук или окуней. Несомненно, что сравнительная малочисленность гольца в речках, составляющих его коренное местопребывание, объясняется его беззащитностью от этих хищников, также налима, форели, даже голавлей; если голец еще встречается здесь, то благодаря тому, что днем прячется и выходит кормиться только ночью. В прудах же он, несомненно, ведет более открытый, дневной образ жизни. Беззащитность этих рыбок очевидна из того, что они не могут спастись бегством, ибо в состоянии проплыть очень небольшие расстояния, хотя и очень быстро. Подобно вьюну, голец весьма чувствителен к переменам погоды. Тогда он беспрестанно поднимается со дна к поверхности, вернее, взвивается кверху, набирает в рот воздуха и затем обратно падает в воду, подобно палке. Особенно беспокоится он перед началом и во время грозы. Несомненно, электричество оказывает более сильное действие на рыб, живущих на самом дне, чем на рыб, придерживающихся верхних слоев воды.

Гольцы нерестятся довольно рано, большею частью в апреле, реже в мае, и икра их весьма многочисленна. В речках они мечут икру на перекатах, а в прудах для этой цели входят в весенние ручейки и канавки. В апреле я встречал их во множестве в канавах, сообщающихся с прудами Петровской академии. Они, несомненно, в это время нерестятся, но как происходит нерест — мне подметить не удалось. По Лейнису, самец вырывает в песке яму, в которую самка кладет икру; оплодотворенная икра будто оберегается самцом до вылупления молодых. Наблюдение это, однако, требует проверки.

По незначительной величине гольца на него мало обращают внимания и редко занимаются его ловлею. В большом количестве они ловятся как бредниками и наметками, так и удочкой только в прудах; в речках гольцы всегда малочисленны и редко берут на удочку. В прудах же, где голец, как мы уже говорили, разводится до невероятного количества, он клюет беспрестанно, во всякое время дня, с мая до поздней осени, всего лучше на красного навозного червяка с небольшим хвостиком или на мотыля, очень редко на хлеб, но не иначе как со дна. Клев его довольно верен, но. очень тих, так что поплавок едва погружается в воду или медленно плывет в сторону.

По своей живучести и мягкости голец всюду, бесспорно, составляет самую лучшую насадку для хищных рыб, особенно налимов и форелей; местами, где его много, окунь берет преимущественно на эту рыбку, также и голавль. Насаживают гольца или за спинку, причем крючком осторожно задевают кожу в двух местах, или за губу. При ловле на гольца надо иметь в виду, что он имеет привычку забиваться в камни и вообще прятаться. При уженьи голавлей и окуней на сильном течении, где они берут с срыву и часто стаскивают живца, гольцов благоразумнее насаживать на известную снасточку из трех небольших крючков на поводке из жилки. Это, бесспорно, один из самых прочных живцов во всех отношениях: гольца при мясистости его губ сорвать трудно, а живет он еще дольше пескаря. Его нетрудно сохранять довольно долго живым в мокрой траве на погребе.

Гольцы очень вкусны и удобоваримы и местами употребляются в пищу в большом количестве; всего лучше уха из них, особенно рекомендуемая для больных и выздоравливающих, но гольцов также жарят и маринуют. В Германии эта рыба пользуется большим уважением, и здесь гастрономы, так же как и вьюна, советуют класть их живыми в молоко или вино; затем, сварив их в соленой воде с лимоном, поливают уксусом, отчего гольцы принимают красивый голубой цвет. В некоторых местностях Средней Европы (напр., в Богемии) гольцов даже разводят в ключевых ямах, от 6 до 10 арш. длины, 2–3 глубины и 4 ширины, причем дно устилают мелким хрящом и кладут сюда несколько крупных камней. Проток из ямы перегораживают плетнем (чтобы не ушла рыба), который по краям обкладывается овечьим пометом, служащим пищею разводимой рыбе. Впрочем, ее также кормят, кроме того, различного рода масляными выжимками (избоиною), маковым семенем и даже плитками клея. Для скорейшего размножения этих рыбок, очень падких до своей икры, лучше всего содержать их в трех ямах, находящихся в связи: одна служит для нереста, другая для молоди, третья для откармливания взрослых гольцов.

Рыбы России. Том второй

Рис. 97. Балхашский губач (Diplophysa Stranchii Kessler).

Остается сказать несколько слов о близких к гольцу видах. Из них в Крыму и на Кавказе встречается так называемый вырезохвостый вьюн (Cobitis merga [164]), который отличается сравнительно более длинным туловищем, более широкою и короткою головою и более коротким хвостовым плавником, посредине приметно вырезанным. Вьюн этот водится во множестве в крымских речках, также в окрестностях Пятигорска и иногда достигает величины 6 дюймов. Очень может быть, что это только горный вариетет обыкновенного гольца. Довольно близок к последнему также долгохвостый вьюн (Cobitis longicauda) [165], найденный в Акдарье; он отличается еще более удлиненным телом, еще большею величиною, чешуйками на брюхе и очень развитым хвостовым плавником, разделенным вырезкою на 2 неравные лопасти. Кроме этого вида, в Туркестанском крае были найдены еще два гольца (Cobitis uranoscopus [166]и dorsalis [167]), очень близкие между собою и отличающиеся от вышеозначенных стоим совершенно голым телом.

В среднеазиатских озерах (в Балхаше и Алакуле) водятся особые вьюны, отличающиеся толстыми губами, а потому названные губачами и причисленные проф. Кесслером к особому роду (Diplophysa) [168].

ЩИПОВКА.

Cobitis taenia [169]. Вьюн, местами (?) — каменный сос, неправильно — подкаменщик; в южн. России — щиповка, сик, сиковка, сиколка, циколка; в Подольск губ. — цикун; на Мозыре — секач, секун; в Не-вельск. у. Витебск, губ. — волк-рыба; на Ипути — кружельчик, вертельщик, веретеница; в Орле — сабля; в Москве — секуша; в Павловском пос. — юрса;, в Нижнем — игла-рыба, кусачка; в Сызрани — сука; в Мензелинск. у. — подсоска; в Роман, у. Яросл. губ. — косач; в Вышн. Волочке — жидолка, в Новом — сикла; во Владим. губ. — сека; в Острогожске — пискавка, в Воронеже — веретеница; местами — сука, кусака, кусачка; vulva piscis; в Пермск. губ. — веретен, водяная ящерка; в Тагиле также — скоба. На Алдане и Колыме — моржогон. В Польше — козка. У чуваш Каз. губ. — шюлем-пол; тат. — эт-балык; на р. Кондоме Кузнецкого округа — одра-шакыш. Остяцк — мунга; тунг на Байкале — шуика, на Хатанге — шеддекёр; бурятск. — хохор-шира-хун. Весьма возможно, что сибирско-инородческие названия относятся к другому или другим близким видам.

Рыбы России. Том второй

Рис. 98. Щиповка.

Названия щиповка, кусачка даны этой рыбе за ее подвижные подглазные колючки, которыми она цепляется за сети и которыми можно несколько уколоть себе пальцы, если неосторожно взять ее за голову. По этим колючкам и сплющенному телу щиповку легко отличить от других вьюнов. Величиною она обыкновенно меньше гольца и редко бывает более 4 дюймов, достигая иногда и 3 вершков. Голова щиповки очень мала и сильно сжата с боков; из 6 коротких и сравнительно тонких усиков два стоят посредине верхней губы, два — в углах пасти и два — на подбородке; чешуя очень мелка, едва приметна без помощи увеличительного стекла, и боковая линия вполне развита только на передней части туловища. Спина щиповки желтого или грязновато-желтого цвета, с черно-бурыми пятнами различной величины и формы. Один ряд довольно больших кругловатых пятен занимает самый хребет спины, два ряда маленьких крапинок идут несколько ниже, по сторонам спины, и по роду крупных пятен тянется вдоль боков туловища; иногда, впрочем, все пятна одного ряда сливаются в одну непрерывную продольную полосу. Горло и брюхо бледно-желтые, без пятен; все плавники светло-серые, из них спинной и хвостовой испещрены рядами темных пятнышек или темными поперечными полосками; глаза очень маленькие, выдающиеся, расположены почти у самого лба, желтоватого цвета.

Щиповка водится почти во всей России и, кажется, в большей части Сибири, но, кажется, не идет так далеко на север, как голец: в Финляндии, напр., она не встречается далее Выборгской губ., по-видимому, не встречается в Онежском озере; за Уралом я находил ее, впрочем, в большом количестве под Тагилом. В последнее время она была найдена и в р. Кондоме Кузнецкого округа. В низовьях Волги и Днепра, а также в Дону щиповка весьма обыкновенна, на Кавказе же и в Туркестане заменяется другими, сродными видами.

Образ жизни этой небольшой рыбки весьма мало известен. Подобно гольцу, она может жить решительно во всякой воде, как проточной, так и непроточной, как в ключах, так и копаных прудах, даже канавах, и только за Уралом встречается почти исключительно в речках и протоках, очень редко в озерах. Всего более любит она, кажется, протоки с медленным течением, старицы и заливные озера, Причем предпочитает иловато-песчаное дно и неглубокую воду; в песке она вырывает себе целые ходы и живет нередко совместно с личинками миноги, вообще большею частью скрывается в песке или под камнями, почему замечается гораздо реже гольца. Летом, впрочем, щиповка больше держится в нитчатых водорослях (Spirogyra), тине (жабур, жабурынье), на мелких местах с слабым течением или даже без течения, в которых, вероятно, находит себе пищу, состоящую из мелких организмов, в большом количестве здесь ютящихся. Нерестится она в апреле и мае [170], одновременно с гольцом, и в это время всего чаще попадается на глаза. Как кажется, нерестятся щиповки парами и яйца зарывают в песок, но за неполнотой наблюдений не могу сказать это наверное [171]. Самцы и самки ничем друг от друга не отличаются даже во время нереста. Рыбка эта не менее живуча, чем голец, и считается одною из лучших насадок для окуня, налима, частью и судака. В пищу она нигде не употребляется, и на удочку никто ее не ловит, хотя она изредка берет на мелкого червя. Местами, где много щиповок и где она употребляется для насадки (всего охотнее берут на нее окуни), ее можно поймать в довольно большом количестве самой частой наметкой или сачком, недоткой (бредень из очень редкого холста), также простой корзиной. Кроме того, можно ловить щиповок, вытаскивая руками или граблями на берег водоросли (зелень), в которых они держатся; выбирая из тины, надо сжимать их пальцами как можно легче, чтобы не помять. В это время они обыкновенно издают слабый писк, откуда и произошло название ее — пискавка. Всего охотнее берут на нее окуни, для которых выбирают, впрочем, рыбок в 1–2 вершка, не более; насаживаются они за спинку, но так, чтобы не проколоть спинного хребта. В жаркое время щиповка довольно скоро засыпает и вообще теплой воды не любит.

ПОДУСТ.

Chrondrostoma nasus [172]. По всей Волге — подуст; на Вятке — подузд, на Свияге — монах-рыба; местами (Ярославль) неправильно — клевец, (на Цне) — сиг, конь; в Роси (у Белой Церкви) — хват, на р. Буге — чичула; в Тереке — чернобрюшка, чернопуз (Ch. oxyrrhynchum? Kessl.). В Польше — белорыб, свинка, кривощок, подуста; вог. — багтон (?); груз. — лопота и тоби.

Рыбы России. Том второй

Рис. 99. Подуст.

Название подуст, употребляемое в большей части России, указывает на главную особенность этой рыбы — положение рта, который находится под сильно выдавшимся коническим и хрящеватым носом, в чем он с первого взгляда несколько напоминает уже знакомого нам рыбца, или сырть. Но подуст легко отличается от рыбца своим более брусковатым телом, почти как у голавля, прямым ртом, небольшими глазами и коротким заднепроходным плавником. Кроме того, число глоточных зубов (обыкновенно 6 / 6) у него более, и зубы эти имеют совсем другую форму и гораздо толще; нижняя губа хрящеватая. Спина у подуста зеленовато-черная [173], бока и брюхо блестящего серебристого цвета; все плавники, за исключением черноватого спинного, более или менее красноваты, а хвостовой, кроме того, сверху и снизу имеет черную кайму. Во время нереста, особенно у самцов, все цвета становятся ярче и на углах рта, на жаберной крышке и у основания грудных плавников замечаются оранжевые желтые пятна; с боков, начиная от глаз до конца хвоста, тянется темная полоса, а на чешуях, в свою очередь, образуются черные пятнышки, через что подуст принимает довольно оригинальный вид. Москворецкий подуст, однако, почти вовсе не изменяется в цвете, и никаких полос и пятнышек я на нем не замечал. Внутренности подуста замечательны тем, что брюшная плева у него более или менее темного черного цвета, который всего интенсивнее кажется во время нереста; отсюда, конечно, и произошли названия чернопуз, чернобрюшка, и по этому признаку его легко можно отличить от всех других рыб.

По величине своей подуст принадлежит к небольшим рыбам и редко достигает более 3 фунтов веса и свыше 10 вершков длины, хотя в исключительных случаях попадаются 4-фунтовые подусты; обыкновенно он бывает значительно менее — около фунта весом и фута длиною. Местопребыванием этой рыбы служат почти все большие реки Европы, за исключением северных ее частей. Сколько известно, подуст водится в северной Франции, в Бельгии, Германии, Австрии и Италии; в России северную границу его распространения составляет, вероятно, Западная Двина, куда он, быть может, перешел из Березины через Лепельский канал и большие притоки Волги; в северной и северо-западной России он уже вовсе не встречается. В больших реках Каспийского и Черноморского бассейнов подуст принадлежит к более или менее обыкновенным рыбам, но, кажется, нигде не попадается такими массами, как в некоторых местностях Германии и Швейцарии. Всего чаще подуст (вероятно, другой вид — Ch. variabilis [174]) встречается, по-видимому, в Куре и Тереке и, вероятно, в Днестре и Буге; по свидетельству проф. Кесслера, подуст весьма многочислен в Днепровских порогах; в Дону он, несмотря на то, что весьма обыкновенен в Донце, довольно редок, а в низовьях Волги если и встречается, то крайне редко и, вероятно, не доходит до устьев. Во всяком случае, обыкновенный подуст вовсе не встречается как в Каспийском море, так и в Черном.

В Каспии встречается уже другой вид или, быть может, вариетет подуста — Chondrostoma variabilis, отличающийся своими изменчивыми признаками и изменчивым количеством глоточных зубов; по форме тела он более приближается к язю. Chondrostoma variabilis изредка заходит в устья Волги, и очень может быть, что уральский подуст принадлежит к этому же виду [175]. О нахождении подуста в Урале до сих пор почти неизвестно. Из письма ко мне г. Зуева видно, однако, что эта рыба в известное (?) время ловится в Урале и Сак маре в громадном количестве.

В кавказских реках водятся другие виды подуста — остронос (Chondrostoma oxyrrhynchum Kessl), который близко подходит к Ch. variabile, отличаясь от него более широким телом, приметно ббльшими глазами и более высоким спинным плавником, и Chondrostoma суп, мелкий, тупоносый подуст. Первый вид найден в Куме, Сунже и, вероятно, во всех реках северного склона Кавказского хребта, изливающихся в Каспий, и есть именно чернобрюшка, чернопуз р. Терека. Chondrostoma суп найден в Куре и ее притоках, а также в горных речках западной части Закавказья. Грузинский тоби из бассейна Риона, вероятно, принадлежит к последнему виду, а не к Ch. oxyrrhynchum [176].

В Сибири и Туркестанском крае наш обыкновенный подуст вовсе не встречается, но в Восточной Сибири, в реках, впадающих в Амур, Лену, Индигирку, Колыму, и, вероятно, во многих других, он заменяется совершенно особым видом — Chondrostoma labeo, называемым в Даурии конем, у якутов и тунгусов — чокучан, у юкагиров — онуча. Он отличается более тупым носом и меньшим количеством лучей в заднепроходном плавнике (7 вместо 10), живет в каменистых и быстрых реках большими стаями и плавает весьма быстро. В последнее время в Азии найден Потаниным еще вид подуста, названный проф. Кесслером Chondrostoma Potanini.

Образ жизни русских подустов известен очень мало; иностранные авторы дают весьма отрывочные сведения о западноевропейских подустах, которые, впрочем, несколько отличаются от наших. Поэтому при описании жизни и уженья этой рыбы я буду руководствоваться главным образом своими собственными наблюдениями на Москве-реке.

Подуст в Москве-реке, а также в Оке принадлежит к числу весьма обыкновенных рыб, так как уступает в этом отношении только язю и плотве, и то только в более тихих и иловатых участках реки; что же касается голавля, то подуст всюду превосходит его численностью. По-видимому, подуст многочисленнее в среднем и верхнем течении реки, чем в нижнем. В притоках Москвы он, кажется, вовсе не встречается, хотя и заходит в устья. По крайней мере, я не встречал его ни в Пахре, ни в Десне, ни в Сетуни. Его нет также в верховьях Клязьмы и ее притоке — Уче. Вообще он, кажется, встречается в Европейской России только в судоходных реках, не имеющих постоянных плотин, которые препятствуют его подъему. Подуст не любит стоячей воды и придерживается почти всегда более или менее сильного течения, хотя и не встречается у нас на мелких и быстрых перекатах так часто, как голавль. Его любимое место — там, где кончается бырь и переходит в более спокойное и глубокое течение, где волна сменяется уже легкими» водоворотами. Подуст очень редко держится на песчаном, тем более иловатом дне, а всего чаще встречается там, где есть хрящ или даже крупный камень, не избегая также глинистого дна, особенно если оно твердо и вдет уступами, вообще неровно. Неровность дна составляет одно из главных условий присутствия подуста, почему и затрудняет его ловлю сетями, а также и удочкой. Притом он, подобно пескарю и налиму, большею частью ходит по самому дну, касаясь его брюхом, хотя «плавится», т. е. выходит на поверхность, почти так же часто, как язь и елец.

Полая вода застает москворецкого подуста на песчаных отмелях, вместе с язем; обе эти рыбы в разлив не уходят, а постепенно поднимаются вверх по реке, придерживаясь берегов и более слабого течения. Судя по некоторым данным, подъем подуста начинается еще подо льдом, и весьма вероятно предположение некоторых рыболовов-охотников, что он приходит издалека, за многие десятки верст, даже из Оки. Несомненно, что «выход» подуста бывает годами очень велик, годами же незначителен. Чем дольше стоит полая вода, не убывая, тем больше поднимается этой рыбы. Муть и стремление отыскать место, удобное для нереста, заставляют подуста подниматься все выше и выше до тех пор, пока река не войдет в берега, вода не очистится и вместе с тем не наступит теплая погода, благоприятная для нереста.

Подуст в Москве-реке мечет икру несколькими днями позднее язя, около средины апреля, а чаще в конце этого месяца. В 1890 году, отличавшемся необычайно раннею весною, нерест, по моим наблюдениям, начался 10 апреля, а в 1891 году — 21 апреля. «Как долго он продолжается — не знаю, но вряд ли более трех дней, и, кажется, вся икра выметывается одновременно, а не в несколько приемов. По крайней мере, молодь подуста, т. е. селеток, отличается ровностью. Икра выпускается б. ч. на крупных камнях, но не на особенно сильном течении, также на сваях, почти в тех же местах, которые служат нерестилищем для всех почти москворецких рыб. Главные места икрометания в городских водах — около Каменного моста и Бабьегородской плотины.

Икра подуста беловатая, довольно крупная (с просяное зерно), несколько крупнее, чем у язя, голавля и плотвы, но все-таки многочисленна. По Борне, яиц бывает от 50 до 100 тысяч, и надо полагать, что количество это близко к истине. Иначе трудно было бы объяснить обилие подустов местами. Старинные немецкие авторы насчитывали у подуста средней величины (в ¾ ф.) только 8000 икринок, но всего вероятнее, что наблюдение это относится к мелкому ручьевому воду.

Выметав икру, подуст некоторое время держится на местах нереста, где кормится отчасти своею, но главным образом икрою других рыб, нерестящихся позднее: голавля, плотвы, пескаря и, может быть, шерешпера, который, кажется, у нас, на Москве-реке, мечет с ним одновременно. Киевские рыбаки рассказывали проф. Кесслеру, что подуст в особенности любит икру шерешпера и весною постоянно ходит за ним следом, так что если удается захватить несколько нерестующих жерехов, то всегда вместе с ними попадается и несколько штук подустов. В середине мая подуст скатывается вниз, но в это время москворецкие (разборные) плотины бывают уже поставлены, и пришлая сверху рыба поневоле вынуждена выбирать летним местопребыванием пространство между двумя плотинами. Спрыгивать вниз с плотины, подобно голавлю, язю и судаку, подуст не решается, хотя и собирается у самой плотины в большом количестве. У нас, в городском участке, почти весь подуст собирается или между плотиной и устьем Неглинки, или немного выше плотины; ниже Неглинки подуст попадается редко, и специальной ловли удочкой его не бывает; около Каменного моста, выше и ниже его, держится большею частью только мелкая, годовалая и двухгодовалая рыба. Главный притон трех- и четырехлетка — довольно глубокое место с изрядным течением, у левого берега Москвы-реки, выше т. н. речки Синички (выше храма Спасителя); но крупный подуст охотно держится почти под самой плотиной, там, где начинается более ровное течение. Выше плотины (Бабьегородской) собирается к лету тоже масса подуста, вероятно, не одна сотня пудов, но так как дальше плотин уже нет и чаще попадаются каменистые места, то, в общем, подусты здесь многочисленнее, чем ниже Бабьегородской плотины.

Подуст всегда держится более или менее многочисленными стаями, в несколько десятков, а чаще несколько сот штук, большею частью одного возраста; других рыб, меньших ростом, он не выносит и всегда отгоняет. В малую воду, т. е. когда воды пущено с плотины мало и течение слабо, подуст разбредается и ходит зря, большею частью на глубине; но как только течение усилится, он выходит на струю и стоит здесь довольно густыми вереницами. Выше города, где плотин нет и течение ровнее, выход подуста на струю зависит больше от времени дня, чем от силы течения, хотя паводок и здесь имеет большое влияние на количество поднимающихся «на воду» подустов.

Это чисто дневная рыба, которая кормится преимущественно днем. Основная пища ее летом — водоросли, которыми обрастают камни и сваи; эти водоросли подуст весьма искусно соскабливает своими хрящеватыми губами. Весною он истребляет, как сказано, икру других рыб, преимущественно тех, которые нерестятся не в траве, а на камнях, хряще, сваях. В этом отношении подуст приносит немало вреда, так как, подобно пескарю и налиму, ест преимущественно оплодотворенную икру, которую сдирает с подводных предметов. Прочие виды рыб (кроме гольцов) обыкновенно только подбирают плывущие, б. ч. неоплодо-творенные, икринки, которые все равно бы погибли. Кроме икры, подуст ест весной червей — земляных и навозных, но с середины или конца мая желудок у него постоянно туго набит тою же зеленоватою кашицею, как у плотвы, так что это одна из наиболее травоядных рыб. Лет 20 назад, когда по Москве-реке ходили многочисленные барки с хлебом, зерна пшеницы, ржи и овса имели для подуста не меньшее значение, чем водоросли; теперь же ему достается здесь разве овес из конского кала, попадающего в реку в немалом количестве после каждого сильного дождя. В прежнее время, когда не было еще москворецких плотин и шлюзов, подусты поднимались к Москве круглый год и летом их приходило еще более, так как каждая хлебная барка имела стаю подустов, которые неотступно следовали за нею, привлекаемые постоянною прикормкою, выбрасываемою водоливами. Эта прикормка заключалась в подмоченном зерне и в личинках крупной мухи, кладущей яйца в сырую муку, сенную труху и прочий барочный сор, и называемых, по очень длинному хвостику, «крысками». Теперь хлебных барок в Москву почти не приходит, но, судя по всему, на Оке, на Волге значительная часть подустов ведет кочевую жизнь, поднимаясь кверху вместе с караванами судов. По словам Эренкрейца, немецкие подусты очень любят, подобно голавлям, человеческие экскременты, но это довольно сомнительно, так же как и его хищность: устройство рта и его малая величина не позволяет ему успешно преследовать мелкую рыбешку. Под осень подуст переходит в более тихие и иловатые места, вероятно за недостатком растительной пищи, и разыскивает здесь в иле мотыля, избегая, однако, очень глубокого и вязкого ила и предпочитая ему иловатый песок и хрящ.

В октябре он уже почти не встречается на сильном течении и перестает выходить на перекаты, а в ноябре, с замерзанием реки, становится на зимовку в глубокие ямы, откуда выходит только после продолжительной оттепели. У нас главное зимовье подуста — все та же большая яма у Каменного моста, имеющая до 5–6 сажен глубины.

Подуст очень сильная, но вместе с тем довольно простая и доверчивая рыба. Местопребывание ее почти одинаково с местопребыванием голавля, но она менее прихотлива, менее осторожна и гораздо многочисленнее, так что при благоприятных условиях можно поймать более сотни подустов. Подобно пескарям, эти рыбы очень любят муть, которая привлекает их с большого расстояния. Купаясь в реке, часто можно видеть, как подусты, и не мелкие, подходят чуть не к самым ногам. Несомненно, в мути они ищут личинок насекомых, вырытых из песка или ила. Взрослыми насекомыми, падающими в воду, подусты кормятся относительно редко; большею частью они плавятся на мелких местах — мелях и перекатах. Всего чаще можно видеть их на поверхности во время нереста и затем в мае и июне, во время вылета мотыля. В первом случае они, как говорится, «разбивают икру», что действительно надо понимать в буквальном смысле слова; во втором — они плавятся, привлекаемые обилием вылетающих из воды и падающих в нее комариков-толкунчиков. Вообще всякая рыба выходит на поверхность, только когда может найти здесь насекомых, и даже во время самого нереста никогда не плавится бесцельно. Положение рта, несколько напоминающее положение рта у стерляди, заставляет подуста при схватывании чего-либо на поверхности переворачиваться кверху брюхом, почему плав его легко отличить от плава других рыб. Выпрыгивает из воды подуст редко, но мелкий подуст на неглубоких местах часто выскакивает торчком наподобие пескаря. Как рыба дневная, подуст ночует на глубине или же уходит к берегу, под кусты, где нередко попадает вместе с плотвой в наметки и даже корзины. В солнечную погоду при известном освещении с крутого берега реки видно, как подуст стоит стаями, длинными родами, на струе касаясь дна. Стаи эти иногда бывают очень густы и многочисленны. Интересно наблюдать, с какою быстротою при виде щуки подусты рассыпаются во все стороны. К каким хитростям и обходным движениям не прибегает хищница, но, вероятно, ей довольно редко удается тут поживиться, разве слабыми и больными особями. Подуст довольно чувствителен к порче воды, вероятно потому, что, подобно пескарю не уходит с переката, по которому идет какой-либо ядовитый, растворяющийся в воде отброс приречных фабрик и заводов, а затаивается за камнями. Почти каждое лето, в июньские жары, вместе с дохлым пескарем плывет по Москве-реке очень много полумертвого и сонного подуста, достающегося в добычу коршунам и воронам.

Молодые подусты ведут несколько иной образ жизни, чем взрослые. Молодь показывается у нас, на Москве-реке, около середины мая, но около берега, у плотов купален и пристаней они встречаются лишь в незначительном количестве. Главная масса ее стоит все лето на перекатах, но не на быстрине, а вернее, на каменистых мелях с слабым (летом) течением, а потому густо зарастающих известною травою — водяною сосенкою, шелковником и другими растениями. Здесь селеток находит себе приют и обильную пищу, тоже почти исключительно растительную, и растет очень быстро, тем быстрее, чем жарче лето и менее урожай молоди. По моим наблюдениям, селетки подуста к концу лета достигают роста (полной меры) до 2, даже, как, напр., в 1890 году, 3 вершков. В сентябре молодь переходит уже на глубокие места и после морозов на перекатах вовсе не встречается. К концу октября попадаются даже» 4-вершковые селетки. Годовалый подуст не превышает этой меры и весит в июне около 1/8—1/6 фунта, достигая в конце осени веса полуфунта. Главная масса подустов, выуживаемых летом москворецкими рыболовами, от ¾ до 1 фунта — это трехлетки, которые позднею осенью отъедаются иногда до 1½ фунтового веса. Самые крупные подусты, достигающие у нас веса 2 фунтов, пятилетнего возраста, более же крупные и старые встречаются в виде редкого исключения, не потому, конечно, что эта рыба не живет более продолжительное время, а потому, что вылавливается сетями и удочкою до пятилетнего возраста. Двухлетний подуст уже способен к размножению, но нерестится несколько позднее трехлетка и четырехлетка.

***

Подуст не имеет почти никакого промыслового значения, частью потому, что нигде почти не встречается в значительном количестве, частью оттого, что держится в местах, неудобных для неводной ловли, и притом на самом дне. Подобно язю и голавлю, он чаще достается в добычу охотнику-рыболову с удочкой, чем рыболову-промышленнику со снастями. Во время нереста подуст вдет в морды и подобные им снаряды не особенно охотно. У нас, на Москве-реке, он, по-видимому, всего чаще ловится по ночам небольшими неводами и бреднями.

Уженье подуста имеет в среде столичных рыболовов очень многих любителей, хотя число их по крайней мере впятеро менее числа охотников ловли язей на донную. Специалистов по уженью подуста, ловящих его пудами, найдется десятка два, не более. Это зависит от того, что ловля подуста, б. ч. дневная, гораздо труднее ловли ельца, язя и даже плотвы по следующим причинам: клев его очень неверный, требующий быстрой подсечки; он очень силен, или, вернее, боек, и часто срывается, и, наконец, требует обильной прикормки. Без нее трудно поймать и десяток подустов, между тем как ельца на перекате и плотву в затишье (на зелень), подъязка на пробочку или на кузнеца можно временами наловить изрядное количество без всякой прикормки. При большом «выходе» подустов, который бывает годами (напр., в 1886 и 1890 гг.), в небольшом районе Москвы-реки, начиная от Каменного моста до Воробьевых гор, выуживается этой рыбы не менее 200 пудов в год. В 1890 году я один поймал с мая по 10 ноября 26 пудов подуста, с лишком половину всего улова в этом году, весом от ¾ до 1½ ф. и десятка два штук до 2 фунтов. Мелочь до ½ фунта в этот счет не входит. Третья часть, около 8 пудов, поймана, впрочем, мною на даче, тоже в Москве-реке, но около Кунцева и Крылатского, верст на 20 выше по реке (водою). Но уже в конце июня мужики здесь переловили и разогнали неводами, бреднями и недотками всю рыбу, и пришлось ездить на охоту с дани в Москву, где ловят сотни рыболовов, но только удочкой. Правда, крупнее 3 ф. (от 2 до 10 ф.) было поймано только 12 рыб, но 55 пудов рыбы за 7 месяцев ловли — цифра довольно почтенная, свидетельствующая о рыбности Москвы-реки. В Москве найдется 5—10 рыболовов, которые ловят и больше рыбы, правда изо дня в день, зимой и летом, сделавшие уженье промыслом и продающие рыбу (…) по 10–20 к. за фунт.

Уженье подуста привлекательно еще в том отношении, что оно главным образом производится среди лета, в самое глухое время, когда язь и другая рыба покрупнее попадается, можно сказать, случайно и приходится ловить ельца (на муравьиное яйцо и опарыша) и плотву (на зелень). Настоящее уженье подуста начинается в конце мая и даже позднее; раннею весною он попадается лишь случайно, при ужении другой рыбы, и поймать его в это время много нельзя, потому что он, во-первых, сыт (икрою других рыб), а во-вторых, еще не «установился», т. е. не собрался на известных местах. Во второй половине апреля, вскоре после нереста, подуст иногда недурно берет на донные при ужении язей, днем и в сумерки, но попадается редко, потому что насадка (выползок) слишком велика — не по его маленькому рту. Если на донные набредет стайка подустов, то она испортит немало крови рыболову беспрерывным клевом. Поклевка подуста на донную сходна с поклевкою ельца: подуст тоже берет с срыву, но чаще совсем стаскивает выползка с крючка. Обыкновенно звонок резко задребезжит, затем кончик удильника начинает кивать. В это время и надо подсекать, не дожидаясь потяжки, так как подуст не тянет насадку к себе, подобно язю. Попадаются, однако, лишь крупные подусты, свыше фунта, а потому благоразумнее переменить крючки на более мелкие (6–7 №) и насаживать или навозного, а еще того лучше — более крепкого железняка. Ладонной удочке подуст ходит далеко не так бойко, как на поплавочной, отчасти потому, что после нереста он очень слаб, но больше оттого, что насадку он часто заглатывает и крючок реже задевает за хрящеватый нос — «хрюкалку», или «нюхалку», как его называют москворецкие рыболовы, а за губу или нёбо, почему рыба ощущает более сильную боль и идет ходчее, менее упираясь и мотаясь, чем обыкновенно.

Все-таки весною как на донные, так и на поплавочные удочки подуст попадается случайно. Специальное уженье его начинается в Москве-реке, когда совсем кончится уженье язя, на муравьиное яйцо, недели две спустя после того, как окончательно запрут Бабьегородскую и Перервинскую плотины. К концу мая почти весь подуст собирается, как было сказано выше, или ниже Бабьегородской плотины, или выше ее, притом очень большими стаями, в несколько десятков пудов. Главных летних становищ подуста в пределах столицы, собственно, два или три: около эаплава (цепь из связанных бревен поперек реки для задержки плотов и купален, сорвавшихся с якорей, во избежание полома плотины) выше Бабьегородской плотины, под плотиною и выше купальни, что у храма Спасителя. Немало подуста, но большею частью мелкого, стоит годом немного выше и немного ниже Каменного моста, но дальше вниз по течению подуст редок и на удочку почти не попадается, хотя несомненно, что каждая значительная прибыль воды после дождей несколько пополняет поредевшие рады столичных подустов. Выше Бабьегородской плотины подустов ловят в значительном количестве во многих местах: у Дорогомиловского моста, у Андреевской богадельни; затем у Воробьевых гор, у т. н. Черной горы (близ Шелепихи) и, наконец, около Крылатского.

Удочка для уженья подуста у нас почти ничем не отличается от удочки, употребляемой для ловли язя, ельца и плотвы, днем — на течении. То же самое, очень легкое 3–5 — аршинное удилище, 2—3-коленное или, еще лучше, цельное из желтого японского или темного перцового (который надежнее) тростника, 4-волосная леска отборного волоса, более или менее легкий осокоревый поплавок, захлестываемый леской только снизу, соответственный груз с добавочной дробинкой близ крючка, т. н. подпаском, и крючок № 9—10. Некоторые рыболовы придерживаются того мнения, что для уженья подуста лучше употреблять более жесткие удилища и шелковые лески на том основании, что это дает возможность делать более сильную подсечку, необходимую будто для того, чтобы засадить крючок в хрящеватый нос рыбы. Опыт, однако, убедил меня, что при употреблении мелких крючков гораздо целесообразнее ловить на очень гибкие удильники и на растяжимую волосяную леску, так как при этом условии подуст гораздо реже соскакивает с крючка, хотя бы он только слегка зацепился за нос: гибкость удильника и растяжимость лески парализуют резкие движения пойманной рыбы. Шелковая леска, даже самая тонкая, конечно, может быть крепче четырехволосной, но она полезна только при ловле на более крупные крючки, которые действительно требуют более энергической подсечки, или же, наоборот, при ловле на самые мелкие — № 11, 12, но уже с катушкой. К катушке полезно прибегать, только когда довольно крупный подуст берет очень вяло и его приходится ловить на одного мотыля, одного опарыша, одно яйцо, а следовательно, на мельчайший крючок. Москворецкие подусты не достигают таких больших размеров, чтобы катушка была необходима, но изредка, на быстрых перекатах, без нее на мелкий крючок, даже № 10, подуста поймать довольно трудно: из 10 подсеченных на быри девять сходят с крючка. Так как подуст очень смел и берет почти у самой лодки, то чем короче будет леска и шестик (не менее, однако, 2 арш.), тем лучше. Впрочем, длина лески и удильника находится в некотором отношении с силою течения и глубиною места ловли.

Всего удобнее ловить подуста на глубине около 2 аршин, но чаще приходится удить его у нас на четырех аршинах. Было уже сказано выше, где он обыкновенно держится, а потому и становиться надо (на лодке) там, где волнение и быстрина уменьшаются и глубина сразу увеличивается. Чем ровнее и правильнее будет течение, тем лучше, но, к сожалению, это бывает очень редко, и большею частью приходится становиться на местах с изменчивым и водоворотным течением. Впрочем, выше плотины течение очень слабое и довольно ровное, но здесь можно ловить с успехом, только когда сильно пущена вода, а еще того лучше — открыто одно или несколько «окон», вследствие чего против этих мест образуется не только верховое, но и донное течение. На удачу уженья, впрочем, и ниже плотины можно рассчитывать, только когда вода не заперта; при уменьшении силы течения обыкновенно клев ослабевает, так как подуст, вышедший «на струю», расходится, или, вернее, возвращается, в глубокие места (под купальню). С берега подуста никто не ловит, и он попадается здесь только случайно, но с плотов (а в прежние времена — барок) его удят довольно успешно. Лодка необходима, но нет никакой надобности ставить ее поперек течения, а чаще бывает выгоднее становиться вдоль. При этом и течение, и подсечка бывают правильнее, да и «проплав» при одинаковой длине лески может быть длиннее.

Подуст начинает брать летом с раннего утра, еще до восхода, но так как надо еще его подманить, то обыкновенно самый сильный клев бывает часа два после того, как покажется солнце.

К 11 часам клев почти прекращается, главным образом потому, что рыба к этому времени очень наедается прикормки. Клев снова возобновляется с 2, 3 или даже 4 часов, но, за редкими исключениями, подуст к вечеру берет хуже, чем утром того же дня, опять-таки потому, что он бывает очень сыт. После заката он перестает брать раньше ельца и плотвы, тем более подъязка В октябре подуст держится уже более глубоких мест и на перекаты почти не выходит; в это время он едва ли не всего лучше берет середи дня.

Самая существенная часть уженья подуста заключается в прикормке. Без прикормки ловить его у нас положительно не стоит. Это самая привередливая и избалованная в этом отношении рыба, в чем виновата, впрочем, излишняя тароватость некоторых москворецких рыболовов, не жалеющих «припаса» и закармливающих рыбу. Однако недостаточно бросить прикормку, хотя бы и в большом количестве. Надо, чтобы она была брошена в надлежащее место и, мало того, раньше других рыболовов. Кто первый стал где следует и притравил, тот и ловит: весь подуст из ближайших окрестностей и издалека снизу собирается около его лодки и упорно игнорирует прикормку, в изобилии бросаемую справа, слева и впереди. Эти злосчастные рыболовы обречены быть только свидетелями ловли более счастливого, или, вернее, предусмотрительного, соседа. Единственное средство быть с рыбой — это стать позади последнего и переманить к себе рыбу более лакомою прикормкою. Сплошь и рядом бывает, что даже из сидящих на одной ледке ловит только один, не столько потому, что поплавок ходит у него правильнее, сколько потому, что его насадка плывет в той же струе, которою увлекается размываемая прикормка.

Прикормка, как известно, бросается во время уженья или незадолго до него, чем отличается от привады, назначение которой приучить рыбу к известному месту. Но привада действительно полезна только в стоячей или тихой воде, где прикормка, в свою очередь, приносит только вред. Кроме того, надо иметь всегда в виду, что привадой почти всегда может воспользоваться постороннее лицо, что, конечно, не входит в расчеты рыболова.

Самою обыкновенного прикормкою для подуста служит у нас гречневая каша-ядрица (цельным зерном), смешанная с глиной и иногда сдобренная конопляным или льняным маслом. Но каша хороша не везде и не всегда, хотя несомненно, что подуст любит эту прикормку больше всех других рыб. На очень слабом или, наоборот, на сильном течении гречневая каша не вполне достигает цели в качестве прикормки, так как в первом случае она ложится у лодки, а во втором уносится очень далеко. Кроме того, при гречневой каше надо употреблять и соответственную насадку, а именно: кусочки выползка, железняка или же навозного червя, нарезываемых «под кашу». Варить кашу надо умеючи, так как она должна быть и крутою, и рассыпчатою, чтобы зерно отделялось одно от другого. Обыкновенно ее, еще горячую, откидывают на решето, поливая холодной водой. Так как кашу приходится варить накануне и приготовление ее довольно продолжительно, то для экстренных случаев весьма полезно иметь запас так называемой «обварной» крупы, т. е. уже сваренной и потом высушенной. Такая крупа продается в больших московских колониальных магазинах, напр. Егорова, в Охотном ряду, и хотя стоит вдвое дороже, но имеет то важное преимущество, что может быть приготовлена в пять минут. Достаточно заварить ее крутым кипятком в кастрюльке и эту кастрюльку поставить на самовар.

Некоторые москворецкие рыболовы отрицают пользу промасливания каши, но, по-моему, совершенно напрасно. Масло каши никогда не испортит по следующим трем причинам: оно придает очень сильный запах, слышимый рыбой издалека, оно делает насадку более легкою и, наконец, имеет, несомненно, довольно сильное слабительное действие, почему наевшаяся рыба скоро опять подходит кормиться. Кроме того, масло в глине полезно тем, что позднею осенью дает возможность не мыть рук после каждого подбрасывания прикормки, а только обтирать тряпкой или толстым полотенцем, заметим кстати, необходимою принадлежностью ловли. Некоторые прибавляют к конопляному или льняному маслу несколько капель какого-нибудь эфирного масла, мятного, анисового или какого другого. Всего выгоднее употреблять масло дерева родия (oleum rhodii), потому что оно не так скоро сохнет, а потому «спорее» других. Польза этих эфирных масл подвержена, однако, некоторому сомнению, потому что как конопляное, так и льняное масла достаточно пахучи сами по себе. Иногда, за неимением под рукою простого масла, я ограничивался прибавлением к каше 10–15 капель эфирного масла.

Самая лучшая прикормка для привлечения подуста издалека, даже при слабом течении, — это отруби и муравьиные яйца. Неудобство их, правда только на первых порах, заключается в том, что эта прикормка сначала приманивает много мелочи, особенно под осень. Но если выждать время, то рано или поздно подошедший подуст прогонит всю мелюзгу. Отруби и яйца хороши тем, что не могут насытить рыбу. Самою лучшею приманкою для подуста, по личному опыту, я считаю ту же, как и для ельца, — крупные пшеничные отруби, лучше поджаренные, муравьиные яйца свежие или даже (осенью) сухие и предварительно обваренные кипятком (сухие будут всплывать); все это замешивается с глиной: на быстрине — повязче, на слабом течении — порыхлее. В последнее время я стал предпочитать глине, как цементу для прикормки, творог, смятый с жидковатым тестом (пшеничным или ржаным); яйца и отруби сминаются с этой массой, в свою очередь служащею отличною прикормкою, действительною на дальнее расстояние и не особенно сытною, если ее спускать в воду в частой сетке или в жестянке с дырами (в карандаш диаметром), и притом временами с ослаблением клева. Надо иметь также в виду, что в Москве часто труднее бывает достать глины, чем муки и творогу. Насадкою служат муравьиные яйца (свежие), реже опарыш.

При ловле на мотыля прикормкою служит или мотыль с сором, бросаемый позади лодки, или мотыль, замешанный на глине (можно заменить глину творогом с тестом). Прикормкою для подуста мотыль служит лишь позднею осенью, когда каша малодействительна, но на мотыля подходит больше елец и плотва. Лучше всего бросать, как при ловле плотвы, пирожки из глины с начинкой из мотыля, по той причине, что начинка выходит разом и стоящая у лодки мелочь не успевает перехватать всего мотыля, который плывет дальше и приманивает рыбу, стоящую много ниже.

На глубоких и довольно быстрых местах, если тут стоит много подуста, весьма практично употреблять более тяжелую прикормку, а именно: пареные рожь, ячмень или пшеницу, всего же лучше перловую крупу (т. е. драный ячмень), которая и вкуснее и распаривается гораздо скорее на самоваре. С первыми прикормками ловят на пшеничку, при перловой же крупе большею частью или на муравьиное яйцо, или на опарыша, которые, как говорится, приходятся ей «под масть». В крайнем случае можно насаживать на крючок 2–3 перловки. Некоторые бросают зерновую приманку без глины позади лодки, но это полезно лишь на умеренном течении и в начале ловли.

Более тяжелых прикормок у нас не употребляют. Притрава всегда должна более или менее соответствовать силе течения и отнюдь не оставаться на месте, а медленно, с задержками, плыть по дну далее; в противном случае можно рисковать или вовсе не подманить рыбу, или закормить ее. Легкая прикормка всегда действительнее. Поэтому на Москве-реке подустов никто не прикармливает горохом и не ловит на пареный горох, как на Оке, Днепре, Сосне и других быстрых реках. На Днепре, впрочем, и при ловле на горох прикормкой служат тоже отруби и каша с глиной. Горох чересчур сытный корм, и нет никакого расчета бросать его в воду. Кроме того, и москворецкий подуст несколько мелковат для такой крупной насадки.

В Германии одною из лучших прикормок для подуста считаются человеческие извержения, вероятно, тоже смешиваемые с глиною; но вряд ли у нас найдутся охотники испытать действительность экскрементов.

В конце весны ловят большею частью на крупные муравьиные яйца (куколки крылатых, половых, особей), насаживая по 1–2 штуки за кожицу, чтобы не выпустить «молочка»; лучше задевать крючком поперек, а не за кончик яйца, потому что клев тоща будет вернее. Выбирать надо свежее, белое, «незасиженное» яйцо. Так как уже в июне крупные муравьиные яйца встречаются в муравейниках редко между мелкими куколками обыкновенных рабочих муравьев, то их приходится отбирать или отсеивать на решете, через которое бы проскакивало мелкое яйцо, которое вдет на прикормку. Ловить подуста на последнее не стоит и удобнее насаживать опарыша. Обыкновенно летом удят на кусочки червей — «под кашу», величиною в 1/3—1/2 дюйма, прихватывая крючком (Na 9) поперек; для этой цели всего пригоднее упругий и жесткий «железняк». При вялом клеве весьма полезно уже насаженный кусочек червя обмакнуть в родиево или другое эфирное масло, чистое или с прованским маслом (на чайную ложку прованского — несколько капель эфирного). Это очень действительное снадобье надо иметь под рукою в маленькой широкогорлой склянке или жестянке. Подуст не менее плотвы и других травоядных рыб соблазняется летом острыми насадками: пресный корм им, очевидно, надоедает. Нелишнее сдабривать таким образом и пареную пшеницу, которая также составляет хорошую, хотя и менее прочную, летнюю насадку при уженьи на более глубоких и быстрых местах. Лучше насаживать по одному отборному зерну. Рожь держится на крючке хуже пшеницы, которая притом круглее. Для насадки надо покупать тонкокожую, самую крупную пшеницу в семенных магазинах и, прежде чем парить, мочить ее часов 12 или целые сутки. На мятый хлеб у нас почти никто не ловит, по той причине, что эта насадка не выдерживает и двух перезакидываний и вообще для уженья в проводку почти непригодна На зелень, т. е. нитчатые водоросли, подуст хотя и берет, но попадается редко; во-первых, потому, что на зелень большей частью ловят не со дна, а почти что в полводы, а во-вторых, по той причине, что он вбирает в рот прядку шелковистых нитей еще медленнее, чем плотва.

Превосходною и необыкновенно прочною летнею насадкою может служить известная крыска При ужении подуста с барок она положительно незаменима — на десяток крыски можно ловить чуть не целый день. К сожалению, достать ее очень трудно. О горохе уже говорилось выше, и у нас он неприменим, но я довольно успешно ловил подустов на зеленый горошек — сырой и сушеный, конечно уже размоченный и распаренный. Эренкрейц говорит, что в Баварии подустов ловят на виноград, но это весьма сомнительно, хотя здесь, в речках, несомненно удят их на мушку поверху. Наш москворецкий подуст, сколько известно, на муху и подобных насекомых если и берет, то очень редко и случайно; по крайней мере, я даже не слыхал, чтобы он попадался при ловле «на шпанку» ельца, голавля и подъязка — полу-нахлыстом, с легким грузильцем.

С сентября подуста удят главным образом «на кусочки», реже на мотыля, которого очень теребит подросшая мелочь — селетки-ельцы, подустики, голавлики, подъязики, пескарики, а в тихой и глубокой воде — молодой ерш, так называемый «глаза», в вершок, много — полтора ростом. В сентябре вообще клев подуста слабеет, может быть потому, что к этому времени успевают переловить всю рыбу. Надо полагать, однако, что позднею осенью, в ноябре, когда разберут Перервинскую и все нижние плотины, немало подуста приходит в городской район зимовать, так как в начале зимы он очень недурно берет на кобылки, на мотыля и берет притом очень бойко, нередко утаскивая кобылки под лед. В средине зимы подуст попадается редко. По-видимому, главное зимнее становище его в Москве»— яма у Москворецкого моста, но тут он на насадки не берет, а на голые крючки-тройнички — самодёром — попадается редко, потому что стоит на самом дне и не так густо, как ерш. Весною перед вскрытием, в конце февраля и в начале марта, подуст опять начинает ловиться у нас на мотыля, преимущественно в оттепель. По словам г. Ремезова, подуст в р. Самаре тоже берет в марте (подо ладом именно в ясную погоду.

Хотя клев подуста начинается утром довольно поздно, но полезно, а иногда даже необходимо, выезжать на ловлю еще затемно. Для того, чтобы собрать рыбу в известное место, надо по меньшей мере час времени, иногда более трех. Кроме того, при обилии конкуренто